Без названия

Двенадцатилетняя Элис возвращалась из школы домой. Дождь лил стеной — серый, холодный, бесконечный. Он барабанил по зонту, по асфальту, по листьям, которые уже начали гнить на газонах, и этот запах — запах мокрой гнили — преследовал её всю дорогу. Она не ускоряла шаг. Не пряталась под козырьки. Она просто шла, позволяя дождю стекать по плащу, по лицу, по волосам, которые наверняка теперь слиплись в противные сосульки. Элис любила сумрак. Любила, когда небо затягивато серой ватой, когда солнце не смеет выглядывать, когда тени становятся длинными и тягучими, как патока. В этом была немалая заслуга родителей. Людей тёмных. Людей, которые с какой-то выстраданной, почти религиозной одержимостью поклонялись всему холодному, мёртвому, застывшему. Холод в их доме пах по-разному. Иногда — просто старым камнем и сквозняками из готических окон, которые никогда не закрывались до конца. Иногда — морозильными камерами. Большими, промышленными, которые отец держал в подвале. После очередного «ужина» они гудели особенно громко, и из вентиляции тянуло чем-то сладковато-металлическим, от чего у неподготовленных людей сводило желудок. Элис не морщилась. Она с рождения различала оттенки этого запаха: вот свежий, вот трёхдневной давности, вот тот, который уже пора выносить. Родительские гены работали безотказно. Она не находила в этом ничего ужасного. В отличие от нормальных людей. Те, кого судьба заносила внутрь их дома, начинали задыхаться уже через пять минут — сами не понимая почему. Просто воздух здесь был другим. Тяжёлым. Насыщенным. Как будто сам дом выдыхал что-то древнее и хищное. Она остановилась перед калиткой. Особняк возвышался над улицей, как чёрный надгробный памятник среди ухоженных лужаек и аккуратных кустарников. Готическое величие. Острые шпили, стрельчатые окна, тёмный камень, который даже в солнечный день не отражал свет. Архитектор явно вдохновлялся не соборами — склепами. Дом смотрел на мир тёмными стёклами, как слепыми глазами, и никогда не моргал. Элис знала историю этого дома. Отец купил его двадцать лет назад, когда их с матерью ещё не было в проекте. Тогда здесь располагался частный пансион для мальчиков. Закрылся после того, как несколько учеников пропали без вести. Полиция ничего не нашла, директор покончил с собой в подвале, а здание выставили на торги. Отец любил такие совпадения. Она толкнула калитку. Петли не скрипнули — отец терпеть не мог, когда дом выдавал присутствие. Всё должно быть тихо. Гладко. Незаметно. Как скальпель, входящий под ребро. Дорожка к парадному входу была вымощена тёмным камнем, между плитами пробивался мох — специально посаженный матерью. «Для атмосферы», — говорила Лилит, и в её изумрудных глазах загорались золотистые искры. Элис тогда было лет пять, и она кивала, хотя не понимала. Теперь понимала. Мох любит сырость. Сырость любит тлен. А тлен любил их дом. Внутри было темно. Прихожая встречала гостей высокими сводчатыми потолками и холодом, который, казалось, шёл не от сквозняков, а от самих стен. Элис разулась, поставила мокрые туфли на специальную решётку (мать ненавидела лужи на паркете) и пошла по длинному коридору. Ковры. Персидские, старинные, тёмно-бордовые с золотым шитьём. Они глушили шаги так хорошо, что по дому можно было передвигаться совершенно бесшумно. Элис знала все маршруты. Знала, где половицы всё же скрипят (отец принципиально их не чинил — ловушки для любопытных), где лучше пригнуться, чтобы не задеть низкую арку, и где висят зеркала, в которых мать любила наблюдать за теми, кто думал, что их не видят. Из гостиной бил свет. Дверь была приоткрыта — ровно настолько, чтобы вошедший увидел ровно столько, сколько ему позволено. Элис заглянула. Лилит Мор сидела в кресле у камина спиной к двери. Спина прямая, как струна. Точёная, породистая — даже со спины было ясно, что это женщина, которая никогда не суетится, не повышает голоса, не прощает ошибок и не спит по ночам. Просто потому, что не нуждается во сне. В камине горел огонь. Жёлтые языки лизали поленья, трещали, плевались искрами, но теплее в комнате не становилось. В доме Моров вообще было холодно всегда. Даже летом, когда за окнами задыхался от жары город, внутри висела та сырая, липкая прохлада, от которой хотелось закутаться в плед. Но пледов здесь не держали. Мать считала, что укутывание — признак слабости. Лилит медленно поднесла к губам бокал. Тёмно-красное. Густое, почти чёрное в полумраке. Элис никогда не спрашивала, что именно пьёт мать. Знала только, что та обжигающе любит вишнёвый ликёр — тот самый, которым пропитывают бисквиты в дорогих кондитерских. Густой, сладкий, приторный. Цвета запёкшейся крови. — Ты опоздала на восемь минут, — голос Лилит лился ровно, без упрёка. Просто констатация факта. Как если бы она сказала «сегодня вторник» или «на ужин будет мясо». Она не обернулась. Длинные чёрные волосы с синеватым отливом стекали по спинке кресла, как змеи, уставшие греть кольца на камнях. Лилит никогда не носила распущенные волосы при чужих. Только дома. Только для своих. Для Элис это было странной привилегией, которой она не просила. — Дождь, — тихо сказала Элис. — Я хотела спросить... — Спроси у отца. Перебив, Лилит сделала глоток. Кадык на её тонкой, фарфоровой шее дрогнул. На запястье блеснул серебряный браслет — змея, кусающая себя за хвост. Уроборос. Мать носила его не снимая, и иногда по утрам Элис замечала на её коже тонкие красные полосы — след от того, что змея сжимала руку слишком сильно. Но Лилит никогда не жаловалась. — Ты же знаешь, дорогая, — продолжила она тем же ровным тоном, — семейные планы мы обсуждаем все вместе. Иди. Она не обернулась. Ни разу. Даже когда Элис задержалась на секунду дольше положенного, Лилит не повела плечом, не повернула головы. Только пальцы, держащие бокал, чуть сжались — на миллиметр, на долю миллиметра, но Элис заметила. Мать всегда знала, кто и где стоит у неё за спиной. Элис выдохнула и повернулась к другой двери. Той, что вела в подвал. Чувство страха пришло сразу — липкое, тягучее, знакомое до тошноты. Оно всегда приходило перед тем, как спускаться туда. Во время его «дел». Оно не было паническим — Элис вообще не помнила, чтобы когда-нибудь по-настоящему паниковала. Это было другое. Глубинное. Животное. То, что заставляло сердце биться чаще, а ладони — потеть, независимо от того, сколько раз она уже это делала. Но сегодня был особенный случай. Она хотела попросить кое-что важное. Такое, что мать могла и не одобрить. Но отец... отец иногда позволял ей странные вещи. Иногда он вообще вёл себя как отец. Иначе — она знала это так же чётко, как знала таблицу умножения — она давно лежала бы на том же столе, под тем же скальпелем, с той же фарфоровой улыбкой перед глазами. Она спустилась. Лестница в подвал была старой, каменной, с выщербленными ступенями. Когда-то здесь хранили уголь и вино. Теперь вино пила мать наверху, а уголь заменили другие вещи. С каждым шагом воздух становился плотнее. Холоднее. Пахло известью, формалином, металлом и чем-то ещё — сладковатым, приторным, от чего у неподготовленного человека начинало выворачивать желудок ещё на подходе. Элис не морщилась. Она просто дышала. Где-то капала вода. Кап. Кап. Кап. Размеренно, как метроном. Отец любил порядок. Всё должно быть ритмично. За железной дверью гудел свет. Стерильно-белый, как в операционной. Лампы дневного света, расположенные ровными рядами на потолке, заливали помещение таким ярким, безжалостным сиянием, что у любого, кто входил, сразу начинали болеть глаза. Отец говорил, что это важно. Тени мешают. Тени — это недоговорённость. А в его работе не должно быть недоговорённостей. Элис толкнула дверь. Петли здесь не скрипели тоже. Она вошла. Исаак Томас Мор стоял у стола. Помещение было большим — отец не жалел денег на обустройство. Кафель на стенах, белый, блестящий, без единого пятнышка. Несколько раковин из нержавейки. Полки с инструментами — ровные ряды скальпелей, пил, зажимов, расширителей, крючьев. В углу — большая промышленная морозильная камера, сейчас закрытая, но Элис знала, что внутри. Она никогда туда не заглядывала. Хватило одного раза, когда ей было пять, и отец открыл дверцу, чтобы положить очередной «материал». Оттуда пахнуло таким холодом и такой сладкой вонью, что даже у неё на глазах выступили слёзы. Отец тогда посмотрел на неё с лёгким интересом, но ничего не сказал. Сегодня морозильная камера молчала. Сегодня работа шла на столе. Исаак был в брюках от делового костюма — идеально отутюженных, со стрелками. В рубашке, которая когда-то была белой. Теперь рубашка превратилась в буро-багровое месиво — пятна, разводы, целые реки засохшей и свежей крови. Рукава закатаны до локтей, открывая бледные предплечья без единой татуировки, без единой родинки — чистая кожа, на которой сейчас подсыхали тёмные разводы. Жилетка висела на спинке стула — чистая, аккуратная. Пиджак — там же. Исаак Томас Мор ценил хорошую одежду. И никогда не портил её без необходимости. Руки отца были в перчатках. Белых. Хирургических. Они утопали в багровом море, которое разлилось по столу. По инструментам. По клеёнке. По телу. На столе лежал мальчик. Лет семи, может, восьми. Когда-то он был ярким. Элис могла это представить: русые волосы, которые сейчас слиплись от пота и крови, наверное, вились на солнце. Голубые глаза — теперь открытые, остекленевшие, но ещё не успевшие подёрнуться той мутной плёнкой, которая приходит через час после смерти. Веснушки на носу. Ямочка на подбородке. Мальчик с обложки журнала «Счастливое детство». Сейчас он был пристёгнут к столу кожаными ремнями. Широкими. Надёжными. Такими, что даже дёрнуться нельзя. Пряжки туго затянуты на запястьях, на щиколотках, на груди, на лбу — чтобы голова не моталась. Ремни въедались в кожу, оставляя багровые полосы. Впрочем, мальчику было уже всё равно. Он не кричал. Элис знала эту стадию. Первая стадия — крик, слёзы, мольбы, обещания всё отдать, лишь бы отпустили. Вторая — торг, попытки договориться, паника, переходящая в истерику. Третья — тихие всхлипы, животный ужас, когда мозг уже понимает, что выхода нет, но тело ещё надеется. И четвёртая — тишина. Когда всё живое внутри умирает, а остаётся только дышащее мясо, которое иногда вздрагивает, когда нож задевает нерв. Автоматически. Как лягушка без головы дёргает лапкой, если ткнуть иглой. Этот мальчик был на четвёртой стадии. Грудная клетка его была вскрыта. Рёбра разведены в стороны специальным расширителем — металлическим, с зубцами, похожим на пасть акулы. Внутри, в этой багрово-красной глубине, что-то пульсировало — медленно, затухающе. Сердце ещё билось. Исаак любил, когда сердце билось до самого конца. Он говорил, что это придаёт процессу... живость. Но страшнее всего было лицо отца. Вернее, того, что было вместо лица. На Исааке была фарфоровая маска. Белая, как первый снег. Как смертная простыня. Как глаза утопленника, которые уже никогда не закроются. Гладкая, без единой трещинки, без единого пятнышка. Фарфор отливали на заказ в мастерской, которая делала театральные маски для японского театра Но. Исаак ездил туда раз в год, чтобы заказывать новую — старую он уничтожал, когда на ней появлялась хоть одна царапина. Маска должна быть совершенной. Как и всё в его жизни. На этой белизне чернели две косые прорези для глаз. Узкие, длинные, прищуренные. И широкая ухмылка. Чёрная. Нарисованная. Растянутая почти до ушей. Она не двигалась — маска не могла двигаться. Но казалось, что она ухмыляется всё шире с каждым вздохом мальчика. С каждым ударом его затухающего сердца. С каждым движением отцовских рук. Отец надевал маску всегда, когда занимался «хобби». Причины не объяснял. Элис иногда думала: может, чтобы его не узнали, если кто-то выживет? Но кто выживал после того, как попадал сюда? Никто. Никогда. Может, чтобы жертвы видели перед смертью не человека, а демона? Чтобы последнее, что они запоминали, была эта белая, ухмыляющаяся пустота? Это имело смысл. Отец был тонким психологом. Но был и третий вариант. Тот, который Элис боялась озвучивать даже в мыслях. Слишком жуткий. Что он надевает маску не для них. А для себя. Чтобы чувствовать себя тем, кто он есть на самом деле. Чтобы смотреть на мир не через свои глаза — уставшие, серые, человеческие, — а через эти чёрные щели, за которыми нет ничего, кроме голода. Исаак с глухим металлическим стуком отложил один инструмент. Длинный, изогнутый, похожий на крюк мясника, но тоньше, изящнее. Для поддевания. Для отделения. Он взял другой. Поменьше. С тонким лезвием, чуть загнутым на конце. Скальпель для мелких работ. Для глаз. Для нервных окончаний. Для тех мест, где нужна ювелирная точность. Элис молчала. Отец знал, что она здесь. Он всегда знал. У него был какой-то шестой чувство на присутствие, особенно когда он был в маске. Может, уши становились острее. Может, просто привык. — Я слушаю, Элис. Голос из-под маски звучал приглушённо, но ровно. Спокойно. Как будто он стоял не над расчленённым ребёнком, а перебирал бумаги в кабинете, попивая утренний кофе. — Ты же не любишь навещать меня, когда я занят делами. Он чуть повернул инструмент. Не глядя. Наощупь. Пальцы в перчатках двигались сами по себе, как у пианиста, играющего гаммы. Мальчик на столе дёрнулся. Не сильно — ремни держали мёртво. Но из его горла вырвался звук. Не крик. Нет. Кричать он уже не мог — голосовые связки, наверное, тоже были задействованы в процессе. Это был хрип. Глубокий, булькающий, идущий откуда-то из самой глубины груди. Хрип раненого зверька, который уже смирился, но тело ещё помнит, что надо бояться. Надо кричать. Надо звать маму. В комнате запахло свежей кровью — чуть слаще, чем та, что уже запеклась. Элис вздрогнула. Это была обычная реакция организма — мышцы дёрнулись раньше, чем мозг успел сказать «это нормально». Мозг вообще не должен был считать это нормальным, но он считал. Просто тело иногда отставало. Она знала, как отец реагирует на такие вздрагивания. Она быстро, слишком быстро выпалила: — Скоро праздник. Я хотела пригласить... ребят из класса. К нам домой. Они мои друзья, и я... — Ты хочешь пригласить сюда кучку мелких гадёнышей? Отец не повысил голос. Даже не повернулся. Продолжал работать — лезвие вошло куда-то в область шеи мальчика, и тот снова дёрнулся, слабее, уже затухающе. Но в голосе Исаака проскользнула тень усмешки. Та самая, что была нарисована на маске. — Зная, что в подвале их отец разделывает таких же, как они, ради удовольствия? Он сделал паузу. Лезвие остановилось. Мальчик замер — или умер, Элис не могла сказать точно. Разница между этими состояниями в подвале отца была очень условной. Элис сглотнула. В горле пересохло. — Прошу тебя, отец. Это был бы лучший подарок. Не трогать их. Они просто придут и уйдут, я прослежу, они ничего не узнают. Они даже не пойдут в подвал, я запру дверь, я... — Элис. Одно слово. Тихое. Весомое. Она замолчала. Исаак замер на секунду. Потом быстро, почти неуловимо, полоснул чем-то — там, глубоко, где ещё бился последний пульс. Мальчик выгнулся дугой — ремни скрипнули, но выдержали — и замер навсегда. Последний хрип вырвался и стих. Глаза, уже мутные, остановились на одной точке — на белой лампе под потолком. В комнате стало тихо. Абсолютно тихо. Только капала вода. Кап. Кап. Кап. И гудели лампы. Исаак выпрямился. Медленно, с каким-то кошачьим изяществом, которое всегда появлялось у него после завершения работы. Он снял перчатки. Звук был отвратительный. Перчатки прилипли к рукам — пот, кровь, жир, всё это смешалось в липкую кашицу. Исаак стягивал их медленно, палец за пальцем, и они хлюпали, чвакали, издавали тот самый мокрый, чавкающий звук, который невозможно забыть, если слышал его хоть раз. Звук, с которым вынимают внутренности. Звук, с которым падает на пол сырое мясо. Он швырнул их в угол. На соседний стол, где уже лежала гора таких же — белых когда-то, теперь бурых, мокрых комков. Перчатки приземлились с тем же звуком — шлёп. Тяжёлым, влажным, окончательным. Исаак повернулся к дочери. Элис увидела эту маску в полный рост. Белая. Неподвижная. Чёрная ухмылка. Чёрные щели глаз. На маске не было ни капли крови. Ни единого пятнышка. Только в прорезях блестели отцовские глаза — серые, как лёд на зимнем озере. Как сталь, которую только что вынули из морозилки. Как глаза у мертвецов, которые уже не видят, но всё равно смотрят. Он смотрел на неё долго. Очень долго. Мурашки побежали по рукам Элис, по шее, по позвоночнику. Холодный пот выступил на лбу. Она не шевелилась. Не дышала. Просто стояла, вжавшись спиной в дверной косяк, и смотрела в эти глаза, за которыми не было ничего, кроме бездонной, ледяной пустоты. — Будет, — сказал он наконец. Она выдохнула. Слишком громко. Слишком заметно. — Пусть приходят. Отец сделал шаг к ней. Один шаг. Потом второй. Кожаные подошвы его дорогих туфель почти беззвучно ступали по кафелю. — Но согласуй с матерью. Он повёл рукой — тем жестом, которым очерчивал пространство, когда хотел подчеркнуть свою мысль. Рука описала полукруг, указывая на столы, на инструменты, на мёртвого мальчика с развёрнутой грудной клеткой, на банки с формалином на полках, где плавали бледные, сморщенные куски того, что когда-то было людьми. — Я не хочу нарушать семейные планы. Он был совсем близко. Элис чувствовала запах — смесь формалина, крови и его одеколона. Дорогого, сдержанного, мужского. Тем, кто видел Исаака Томаса Мора на деловых встречах, и в голову бы не пришло, чем пахнет его кожа под рубашкой. — И помни, Элис. Он наклонился. Совсем чуть-чуть. Так, чтобы чёрные щели глаз оказались прямо напротив её лица. — За каждое нарушение правил этого дома твои... друзья... — он сделал паузу, смакуя слово, — окажутся здесь быстрее, чем я подниму скальпель. Он не улыбнулся — маска не позволяла. Но Элис почувствовала, как под белым фарфором растягиваются в улыбке его губы. Как язык пробует воздух на вкус. Как ноздри раздуваются, втягивая её запах — запах дочери, запах его крови, запах того единственного цветка, который он позволил себе не сорвать. — Иди. Она вылетела из подвала. Ноги несли сами. Лестница. Коридор. Дверь захлопнулась за спиной с тихим шипением — гидравлический доводчик, отец любил комфорт. Элис стояла, прижавшись спиной к стене, и тяжело дышала. Только сейчас она заметила, что всё это время сжимала кулаки так, что ногти впились в ладони. На коже остались четыре красных полумесяца. В гостиной всё так же горел камин. Мать сидела в том же кресле, попивала вишнёвый ликёр и смотрела на огонь. Она даже не повернула головы, когда Элис пробегала мимо. Только пальцы с длинными, покрытыми тёмным лаком ногтями чуть сильнее сжали ножку бокала. Ничего не изменилось. Элис поднялась к себе в комнату, закрыла дверь и села на кровать. За окном всё так же лил дождь. Она смотрела на свои руки и думала о том, что сказала отцу правду. Эти ребята из класса — они действительно были её друзьями. Ну, насколько вообще можно было дружить с Элис Мор. Они не знали. Никто не знал. А через неделю они придут сюда. Будут смеяться, есть угощения, которые мать подаст на фамильном серебре, и никто из них даже не догадается, что под их ногами, в подвале, стоит стол с ремнями, а в морозильной камере лежит то, что осталось от мальчика с веснушками. Элис вдруг подумала: интересно, как его звали? Она не спросила у отца. Она никогда не спрашивала. Это было правилом. Негласным, но железным. Имена — это лишнее. Имена делают мясо людьми. --- В подвале Исаак Томас Мор проводил взглядом дверь, за которой скрылась дочь. Он постоял неподвижно пару секунд, потом повернулся и подошёл к столу. К мальчику. К своему творению. Он снял маску. Лицо под ней было совершенно обычным и одновременно жутким. Уставший мужчина средних лет. Резкие, благородные черты. Высокий лоб, короткие русые волосы, седина на висках, аккуратно уложенная. Тонкие губы, которые редко улыбались — по-настоящему, а не так, как того требовал этикет. Только глаза остались те же. Серые. Холодные. Просчитывающие. Бесконечно пустые. С одной стороны обычный мужчина средних лет, с другой было в нем что-то жуткое. Он был слишком идеальным. Как манекен. Нечеловеческие черты заставляли пугаться многих, но он часто спонсировал это вежливостью и этикетом. Достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов. Исаак посмотрел на мёртвого ребёнка. Раньше это был яркий, улыбчивый паренёк лет семи. Наверное, мама ждёт. Наверное, уже обзвонила больницы. Наверное, скоро начнётся полицейская волокита, и ему придётся быть особенно осторожным, особенно предусмотрительным, особенно... скучным. Он вздохнул. И погладил мальчика по плечу. Там, где кожа ещё оставалась целой. Тёплой. Почти живой. — Знаешь, — сказал он задумчиво, обращаясь к тому, кто уже не мог слышать. — Дети — это цветы жизни. Голос его был мягким. Почти ласковым. Тоном, которым говорят с любимым ребёнком перед сном. — И многие в этом мире считают цветы самым роскошным, что можно увидеть. Но что люди любят больше всего? Он сделал паузу. В комнате было тихо. Только лампы гудели. — Букеты. Он усмехнулся своим мыслям. Коротко. Хрипло. — Так и я люблю вырывать эти чудные создания из привычной среды. Люблю смотреть, как они трепещут, когда их отрывают от корней. Люблю чувствовать, как ломается стебель. Люблю собирать их в композиции — диковенные, редкие, единственные в своём роде. Он провёл пальцем по щеке мальчика. Кожа уже начинала холодеть. — В каком-то смысле... я флорист. Он засмеялся. Смех заметался по подвалу, отражаясь от кафеля, от банок, от металлических инструментов. Он бился о стены, как пойманная птица, и умер где-то в углу, рядом с окровавленными перчатками, рядом с кучей белых комков, которые ещё утром были чистыми. Успокоившись, Исаак снова посмотрел на дверь. Туда, где минуту назад стояла его дочь. — Однако, — тихо добавил он. — Как и многие другие, я не могу выкорчевать цветок, выращенный мною лично. В его голосе появилась странная интонация. Не сожаление — Исаак Томас Мор не умел сожалеть. Скорее удивление. Лёгкое, отстранённое, как у учёного, обнаружившего в эксперименте аномалию. — Такие вот мы слабые личности. Он вздохнул, надел новые перчатки — из коробки, белые, хрустящие — и наклонился над столом. Работа продолжалась. --- Наверху, в гостиной, Лилит Мор допила ликёр. Она поставила пустой бокал на каминную полку — точно по центру, между двумя канделябрами. Встала с кресла, поправила юбку, прошла к зеркалу. Отражение смотрело на неё с холодным одобрением. Те же острые скулы. Та же гладкая, фарфоровая кожа. Те же глаза — изумрудные с золотом, в которых горел тихий, сытый огонь. Она улыбнулась. Краешком губ. Чуть заметно. И пошла наверх — проверить, как там Элис. Дом молчал. Дом всегда молчал. Дождь за окном усилился.