92 дня лета

       Этот вечер, с виду, был самым обычным. Таким, какие случаются сотнями в череде бесконечных, серых июньских дней. За окном «Кио Рио» моросил мелкий дождик, небо набрякло свинцовой тяжестью, а воздух, затекающий в салон через приоткрытое окно, казался на удивление приятным – прохладным, влажным, пахнущим мокрым асфальтом и увядающей зеленью. Пахло свободой. Но для Руслана этот вечер обычным не был. Он сидел на переднем пассажирском сиденье, всем своим видом демонстрируя вселенскую скорбь и глубочайшую обиду. Стройный, темноволосый парень шестнадцати лет, он казался старше из-за усталого, недовольного выражения лица и темных кругов под глазами – верных спутников бессонных ночей, проведенных за телефоном и какими-то ещё важными делами. Одет он был соответственно своему внутреннему состоянию: узкие черные джинсы с кучей дырок на коленях и не только и огромная футболка с изображением малоизвестной метал-группы, чье название не выговорить без риска сломать язык. В крыле носа красовалось крошечное чёрное колечко – то самое, из-за которого, собственно, и разверзлись врата ада в его личной жизни. За рулем сидела мама. Она тоже не выглядела счастливой. Ее пальцы нервно постукивали по рулю, а взгляд был устремлен на разбитую грунтовку, уходящую вглубь неизвестности. Тишина в салоне была тяжелой, вязкой, как патока. Ее нарушало лишь монотонное жужжание двигателя да шум дождя, который постепенно усиливался. — Руслан, хватит из себя изображать обиду. — не выдержала мама, бросив короткий взгляд на сына. — Это всего на три месяца. Воздух, природа, свежие овощи... — Овощи, — голос Руслана был полон сарказма. Он даже не повернул головы, продолжая гипнотизировать взглядом проплывающие мимо столбы. — Я ненавижу овощи. И природу я тоже ненавижу. И воздух. На самом деле это было неправдой, он всё это любил, но злиться хотелось на всё и сразу. — Не драматизируй, — устало вздохнула мама. — Ирина Валентиновна — замечательная женщина. Она добрая. Тебе так с ней весело было, когда ты маленький был. — Я ее не помню, — отрезал Руслан. — И не понимаю, за какие такие заслуги я должен торчать в этой... — он запнулся, подбирая слово, — ...в этой глуши, с незнакомой бабкой. — Это не глушь, а светлое православное место между прочим. И не бабка, а твоя двоюродная бабушка по папиной линии, — машинально поправила мама, хотя сама не была уверена в степени родства. — И ты прекрасно знаешь, за что ты сюда попадаешь, Руслан. Либо сюда, либо в центр для трудных подростков. Выбирай. Вот оно. Главный козырь, который мать вытащила из рукава, когда увидела пирсинг. Центр для трудных подростков. Руслан живо представил себе это место: серые стены, злые воспитатели, толпы таких же «трудных», как он, с которыми придется делить пайку хлеба и выяснять, кто тут главный альфа-самец. Туда сажали детей, которые промышляли разбоем, проституцией, распространением наркоты. Тушенцов в эти компанию не вписывался. Перспектива отправиться в добровольное изгнание в деревню к едва знакомой бабушке, которую он видел, кажется, раза два в жизни (и то в раннем детстве, от которого в памяти осталось лишь размытое пятно), уже не казалась такой катастрофичной. Золотая клетка в виде деревенского дома с печным отоплением и удобствами во дворе все же лучше, чем концлагерь для малолетних зэков. — Выбора у меня особо и не было, — буркнул он, наконец поворачиваясь к окну. — И я ничего не сделал. — Сделал, Руслан, ты постоянно делаешь какую-то фигню мне назло. — с её голосе были слышны металлические нотки – ещё секунда и она сорвётся на привычные крики. — Я ничего не делаю ради тебя... — поспорил Руслан, следя глазами за тем, как капли дождя наперегонки спускаются вниз по стеклу. — Да, ты делаешь это назло! — а на секунду прервалась, выдыхая и отсчитывает до десяти, — Руслан, давай ты будешь чем-нибудь нормальным выделяться: хорошими оценками, успехами в спорте. Руслан не ответил, потому что не хотел усугублять. Почему-то мама считала, что хорошие оценки – не просто показатель того, что ты умный, а что-то такое, за что на тебя обращают внимание сверстники и респектуют.  Машина, жалобно скрипя, подпрыгнула на очередной колдобине. За окном, сквозь пелену дождя, потянулись деревенские домики – старые, бревенчатые, с резными наличниками и покосившимися заборами. Некоторые выглядели более-менее прилично, с новыми пластиковыми окнами и металлочерепицей, другие напоминали декорации к фильмам ужасов – темные, с проваленными крышами и заколоченными ставнями. Узкая улочка, по которой они ехали, больше напоминала русло высохшей реки, чем дорогу. Дождь усилился, превратившись в настоящий ливень. Капли с такой силой барабанили по крыше, что казалось, вот-вот продырявят тонкий металл. Дворники едва справлялись с потоками воды, заливающими лобовое стекло. Машина ползла со скоростью улитки, осторожно проезжая особо глубокие лужи. Наконец, мама затормозила возле одного из домиков. Он ничем не отличался от соседних: такой же бревенчатый, с резными наличниками, палисадником, в котором буйно росли какие-то цветы, много раскидистых яблонь и вишен, и высокой калиткой. В окнах горел оранжевый свет, но весь дом показался мрачным и неприветливым. — Приехали, — голос мамы дрогнул. Она повернулась к сыну. — Руслан... Но он уже открыл дверь. Холодный поток воздуха, смешанный с дождем, ворвался в салон, мгновенно выстудив его. Руслан, не сказав матери ни слова, выскочил под ливень. Он хлопнул дверью, открыл заднюю, схватил видавшую виды спортивную сумку, в которую наспех запихал свои вещи, и, хлопнув дверью уже с чувством, посильнее, зашагал к дому. Он толкнул калитку – она со скрипом отворилась, явив взору аккуратную тропинку, выложенную плоскими камнями. Вода мгновенно промочила его кеды насквозь, но Руслану было все равно. Обида, злость, чувство несправедливости кипели внутри, заглушая физический дискомфорт. Его выставили. Как нашкодившего котёнка. Отправили в ссылку за то, что он просто хотел быть собой. Ну, не прям собой. Короче, в любом случае дырка в носу – это мелочи жизни. Он почти не смотрел по сторонам, сосредоточенно пробираясь по тропинке к крыльцу. И только когда поднялся на несколько ступенек, увидел ее. На крыльце, под небольшим козырьком, спасаясь от дождя, стояла низенькая бодренькая старушка. Черные крашенные волосы были собраны на затылке в тугой пучок. Одета она была в цветастый халат и стоптанные тапочки на босу ногу, которые уже намокли от брызг. Но главное – она широко, искренне улыбалась, глядя на промокшего до нитки подростка. — Ой, Русик! — ее голос, высокий и жизнерадостный, перекрыл шум дождя. — Приехал! А я тебя заждалась! Ой, как же ты подрос-то! А помню, совсем маленьким был, на ручках тебя носила! Совсем большой стал! Руслан замер на мгновение, ошеломленный этим потоком радушия. Имя, исковерканное до «Русика», резануло слух. Он хотел огрызнуться, сказать, что он не Русик, а Руслан, но вовремя прикусил язык. Оглядев старушку, он понял: выпроводить его за порог могут не только родители. А куда он пойдет? В центр для трудных подростков? Нет уж. — Здрасьте... бабуль, — выдавил он из себя подобие улыбки. Улыбка вышла кривой, вымученной, но это был жест доброй воли. Капитуляция перед неизбежным. — Ой, да ты ж промок-то весь! — всплеснула руками бабушка, мгновенно переключившись с воспоминаний на более насущные проблемы. — Стоишь тут, как мышь! А ну, живо наверх, в спальню! Переодевайся! — она решительно указала рукой на лестницу, которая вела от крыльца на второй этаж. Лестница была открытой, деревянной, с мокрыми скользкими ступеньками, и вела на небольшой балкончик под карнизом крыши. Руслан кивнул, радуясь, что его отпустили без долгих расспросов. Он быстро, стараясь не поскользнуться, взбежал по лестнице. Дождь хлестал по лицу, заливал глаза, но он упрямо карабкался наверх, подальше от этой чрезмерно приветливой бабушки и от звуков отъезжающей машины. Он не оглянулся. Не захотел видеть, как мать оставляет его одного в этой глуши на целых три месяца. Добравшись до балкончика, он оказался под защитой карниза. Отдышался. Открыл балконную дверь и шагнул внутрь. Второй этаж оказался длинным узким коридором. С одной стороны, во всю стену, тянулись панорамные окна, сейчас закрытые жалюзи. С другой — была только одна дверь. И, судя по всему, вела в ту самую спальню. Коридор был пуст, если не считать одинокого дивана, притулившегося у стены прямо после двери. В тусклом свете, проникающем с улицы, все это выглядело мрачновато, но как-то... уютно. Пахло деревом. Руслан, стараясь не наследить мокрыми кедами на чистом полу, прошел по коридору. Подойдя к двери (она тоже оказалась балконной, видимо, они дешевле), он, не раздумывая, потянул ручку на себя, резко дёргая дверь. Дверь открылась, и он застыл на пороге. В спальне горел неяркий, теплый свет. Источником его была небольшая лампа на тумбочке, прикрытая оранжевым абажуром. Свет мягко освещал комнату, делая ее почти уютной. Два окна с лёгкими светлыми шторами одно выходило, судя по всему, на другую сторону дома и второе ещё куда-то, предположительно, в огород. Мебель была простая: обычная односпальная кровать, большой диван, длинный комод и кривой навесной шкафчик над ним. Но Руслан смотрел не на мебель. На кровати, поджав под себя ноги, сидел парень. Рыжий. У него была мокрая голова. Сам он был без футболки, только в свободных шортах, и по его бледной коже, покрытой редкими веснушками, все еще стекали капли воды. Видимо, он тоже только прибежал с улицы. Парень был чуть старше Руслана, по виду – лет восемнадцать. Не накачанный, но довольно подтянутый. Он сидел, ссутулившись над телефоном, быстро печатая что-то двумя большими пальцами. Руслан невольно залип. Взгляд скользнул по линии плеч, по влажной коже на груди, по едва заметным мышцам пресса. В этом не было ничего такого, просто неожиданно было увидеть здесь, в этой глуши, вместо плюшевого медведя или портрета президента, живого полуголого парня. Рыжий, словно почувствовав взгляд, поднял голову. Его глаза, маленькие, светло-голубые, на мгновение встретились с черными глазами Руслана. В них мелькнуло удивление, быстро сменившееся оценивающим, чуть насмешливым прищуром. — Разуйся, а... — лениво, с какой-то показной усталостью произнес он. Голос у него оказался низковатый, с легкой хрипотцой. Цыкнув, он демонстративно медленно оглядел Руслана с ног до головы: мокрые волосы, прилипшую к телу футболку, насквозь промокшие кеды. Во взгляде читалось откровенное пренебрежение, но не такое, как у стерв из американских фильмов, а другое, быдловатое. — Наследишь тут ещё. Руслана это взбесило. Кто он вообще такой, чтобы указывать? Спорить не хотелось, по сути то нормальная просьба, только озвучена по-уебски. Он сморщился, но, бросив сумку на пол, стянул с себя мокрые, противно хлюпающие кеды, а заодно и носки, которые прилипали к ногам. Оставив всё это у двери, он прошел в комнату. — Меня Руслан, кстати, зовут. — сообщил он, проходя к комоду и кладя на него свою спортивную сумку. Рыжий даже не поднял глаз от телефона. Его пальцы продолжали летать по экрану. — Да, я знаю. — отмахнулся он с таким видом, будто Руслан сообщил ему, что трава зеленая, а вода мокрая. То есть абсолютно неважную, общеизвестную истину. Руслан закатил глаза. Этот тон, это пренебрежение, этот «пофигизм» выводили из себя похлеще материнских нотаций. «Ну и тип» — подумал он, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Ладно, он здесь очевидно чужой, но это не значит, что можно так себя вести с нихуя. Нужно было переодеться. Футболка противно липла к телу, джинсы стали тяжелыми и холодными. Руслан, не глядя на рыжего, стянул через голову мокрую футболку, бросил ее на пол. Затем, кряхтя, стянул джинсы, оставшись в одних черных боксерах. Мокрую одежду он просто свалил в кучу на том же линолеуме. Когда очередь дошла до нижнего белья он на секунду замер. У него, так сказать, не было привычки светить голым задом перед рандомными типами. Руслан заглянул через плечо. Рыжий по-прежнему пялился в телефон, но Руслан заметил, что тот наблюдает краем глаза. — Слушай, — начал он, — а ты можешь выйти? Или хотя бы отвернуться? Рыжий медленно, как в замедленной съемке, поднял голову. На его лице застыло насмешливое выражение, смешанное с неподдельным, каким-то детским удивлением. — Слыш, нефор, — процедил он с расстановкой, лениво оттягивая каждое слово. Голос его звучал настолько буднично, как будто он обсуждал прогноз погоды или диктовал рецепт чая из пакетика. — не думай, что твоя жирная задница хоть кому-то тут нужна, ок? Он выдержал паузу, наслаждаясь эффектом. Руслан почувствовал, как кровь прилила к лицу. Обида была настолько неожиданной, настолько хлесткой, что он на секунду потерял дар речи. Он не был толстым. Он был стройным, даже худым. И эта фраза, брошенная с таким ледяным безразличием, задела за живое сильнее, чем любой откровенный мат. Рыжий, усмехнувшись чему-то в своей переписке (наверняка написал кому-то «щас какой-то нефор приперся, ржу», или о чём там общаются быдланы?), снова уткнулся в телефон. Руслан поджал губы. Глаза защипало как-то неожиданно (опять же, он не из тех, кто реагирует на грубости слезами), но он сдержался. Тушенцов быстро, судорожными движениями, расстегнул сумку, нащупал там сухую одежду. Схватив в охапку футболку и шорты, он пулей вылетел в коридор. В коридоре, в тусклом свете, льющемся с улицы, он быстро переоделся. Огромная черная футболка с красным агрессивным принтом и такие же черные короткие шорты. Старые, любимые, в которых он обычно спал. Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, он вернулся в комнату. Рыжий даже не пошевелился. Руслан кинул трусы в гору мокрого белья и прошел к дивану, стоящему напротив кровати. Расстояние между ними было смехотворно маленьким. Руслан сел, стараясь держаться как можно дальше от края и уставился в одну точку на стене. В комнате повисла тишина. Тяжелая, неловкая тишина, нарушаемая лишь монотонным стуком дождя по стеклу и редкими щелчками телефона рыжего. Руслану было неуютно, холодно и одиноко. Он поправил мокрые, почти черные волосы, укладывая челку на лоб. Покусал губу, чувствуя сладковатый привкус крови на месте ободранной кожицы. Чтобы хоть чем-то занять себя, он принялся разглядывать рыжего. Снова. Сначала – телефон. Не Айфон, конечно, но модель новая и неплохая. Откуда у деревенского гопника такой? Потом взгляд сам собой переключился на его тело. Наверное, от скуки. По крайней мере Руслану хотелось так думать. Он рассматривал его почти как анатомический атлас: ключицы, выступающие на бледной коже, ложбинку между ними, плавный перекат плеч, тонкую дорожку рыжеватых волос, уходящую от пупка вниз, под резинку шорт. Он сам не заметил, как засмотрелся. И снова встретился с пристальным, слегка удивленным взглядом светлых глаз. Рыжий смотрел на него в упор. На этот раз в его взгляде не было насмешки. Было что-то другое, что-то, чего Руслан не смог определить, но от чего внутри что-то дрогнуло. — Если варик перестать на меня пялиться? — спросил рыжий, и голос его прозвучал не так агрессивно, как раньше. Скорее вопросительно. — У меня, так-то, девушка есть. — Да кому ты нахуй нужен? — нахмурился Руслан, но в его голосе не было прежней уверенности. Фраза прозвучала скорее растерянно, чем зло. — У меня, может, тоже девушка есть... Вернее, была. Прошедшее время. Катя. Красивая, с длинными светлыми волосами. Она бросила его две недели назад, написав в сообщении сухое: «прости, мы не подходим друг другу». Сказала, что он слишком токсичный и вообще странный. Пирсинг ей, кстати, тоже не нравился. Руслан не стал уточнять этих подробностей. Просто выпалил первое, что пришло в голову. Рыжий цыкнул. В этом звуке читалось откровенное неверие. Он снова скользнул по Руслану взглядом, теперь уже более внимательным, задерживаясь на мокрых волосах, на бледном лице с синяками под глазами, на странной футболке. Во взгляде ясно читалось: «У такого, как ты? Не смеши». Руслан, конечно, не был «нефором» и вообще далек от этой новомодной субкультуры, но для таких быдланов, как рыжий, вообще все подряд «нефоры». Спорить Руслан не стал. Это было бы тупо. Он просто отвернулся к окну, за которым лил дождь. Минут через десять, которые показались Руслану вечностью, на лестнице послышались шаги и тихое кряхтенье. Дверь открылась, и в комнату, прикрываясь большим черным зонтом, вплыла бабушка. Она успела переодеть халат на более сухой, но тапочки все еще были мокрыми. — Ну, как вы тут, мальчики? Устроились? — спросила она жизнерадостно, ничуть не смущаясь напряженной атмосферы. — Ой, Русланчик, ты уже переоделся! Молодец! А то простудиться можно, вон, как льёт! Она подошла к нему и, не обращая внимания на его попытку отстраниться, протянула стопку постельного белья — выглаженного, пахнущего свежестью и деревом. — Вот, возьми. Постелешь себе на диван. Белье чистое, специально для тебя постирала! Руслан машинально взял белье, пробормотав «спасибо». — А что ты завтра на завтрак будешь? — продолжила бабушка, поглаживая его по голове мокрой от дождя ладонью. Руслан дернулся, но стерпел. — Блинчиков хочешь? Или омлет? А может, кашу? Манную? — Мне все равно... — выдавил он. — Ой, все равно ему! — засмеялась бабушка. — Ну, тогда блинчиков сделаю. Со сметанкой. Ты любишь блинчики? Руслан ненавидел блинчики. Особенно со сметаной. Нет, вообще любил, но ненавидел. Он просто кивнул, чтобы она отстала. — А с Данечкой уже познакомились? — спросила она, поворачиваясь к кровати. «Даня. Данечка», — отметил про себя Руслан. Имя, которое совершенно не вязалось с этим рыжим хамлом. — Ну, типо того... — невесело усмехнулся Руслан. Бабушка, к счастью, не заметила сарказма в его голосе. Она подошла к кровати и положила руку на плечо Дане. — Ты смотри, не обижай Руслана, а, Дань? — попросила она с мягкой, но настойчивой интонацией. — Он у нас не привыкший. Помогай ему, если что. Хороший же парень. Даня на мгновение поднял глаза от телефона. Его взгляд скользнул по лицу бабушки, а затем переместился на Руслана. В этом взгляде, мельком брошенном, Руслану почудилось что-то такое, отчего по спине пробежал холодок. Так, наверное, смотрят на свою будущую жертву. Разработка плана. Оценка слабых мест. Подозрительный же он тип! — Да не... — пожал плечами Даня, и голос его звучал подозрительно беззаботно. — Чего его обижать-то. Бабушка, удовлетворенная ответом, еще немного постояла, поговорила о том, что завтра, если дождь кончится, они пойдут в огород полоть грядки, что в погребе стоит прошлогоднее варенье, что печку топить пока слишком рано, но на всякий случай дрова надо приготовить. Руслан слушал вполуха, его мысли были заняты другим. Не то, что она была плохой, просто незнакомой, а ко всем незнакомым людям Руслан относился с недоверием. Наконец, она ушла. Руслан подошел к окну. Сквозь мутную пелену дождя он увидел, как бабушка подошла к их машине, которая все еще стояла у калитки. Мама вышла, и они, спрятавшись под одним зонтиком, о чем-то долго и оживленно разговаривали. Руслан смотрел на эту картину, и ему вдруг стало невыносимо тоскливо. Так тоскливо, как не было, наверное, с самого раннего детства. Мама, которая еще час назад казалась ему главным врагом, теперь, стоящая под дождем в этой чужой деревне, показалась такой родной и далекой одновременно. Он смотрел, как она кивает, как бабушка похлопывает ее по плечу, как они обмениваются прощальными объятиями. Вот мама садится в машину. Вот заводится мотор. Фары на мгновение вспыхивают в темноте, освещая залитую дождем дорогу. И машина медленно трогается, увозя с собой кусочек его прежней жизни, оставляя парня здесь, одного, на три долгих месяца. Руслан отошел от окна. Он подошел к дивану и принялся машинально стелить постель. Руки двигались сами собой, а мысли были где-то далеко, бежали вслед за удаляющимися огоньками машины. Закончив, он так и сел, уставившись в пол, изучая замысловатый рисунок на линолеуме. В душе было пусто и холодно. Стало тихо и в этой тишине особенно отчетливо прозвучал щелчок выключателя. Даня, не спрашивая разрешения, не предупреждая, просто протянул руку и погасил свет. Комната погрузилась во мрак, который лишь слегка разбавлял серый свет, пробивающийся сквозь мокрые стекла окон. Руслан вздрогнул от неожиданности, но ничего не сказал. Он услышал, как скрипнула кровать, как зашуршало одеяло. Даня улегся, повернувшись спиной к Руслану. Несколько минут Руслан сидел неподвижно, вслушиваясь в звуки. Тишина. Только дыхание Дани, ровное и спокойное, дождь громко барабанил по крыше, где-то совсем далеко прогремел гром. Ну, не включать же свет обратно. Не создавать же новую конфликтную ситуацию. Он и сам устал. Наверное. Руслан лёг на спину, укрываясь одеялом, от которого пахло свежо́, но чужеродно, а оттого неприятно. Старый диван пружинил под ним, противно скрипел. Он уставился в потолок. Мысли роем кружились в голове. Мама уехала. Он в деревне. С каким-то рыжим быдланом, который уже успел его оскорбить. Что будет завтра? Что будет через неделю? Через месяц? Как он выдержит здесь три месяца? А вдруг этот Даня и правда маньяк? Бабушка говорит ему «не обижай», а у него взгляд волчий. Вот щас возьмёт и задушит его во сне. Он вспомнил Катю. Ее светлые волосы, ее смех. Как она морщила нос, когда злилась. «Ты слишком мрачный, Рус. С тобой тяжело». Может, она и права. Он ворочался с боку на бок. Диван предательски скрипел при каждом движении. Он пытался найти удобное положение, но ничего не выходило. То одеяло сползало, то подушка оказывалась слишком высокой, то собственные мысли не давали покоя. Он слышал, как дышит Даня. Дышит ровно, глубоко. Спит. И как ему, интересно, удается так быстро засыпать? Наверное, совесть чиста. Мысль о совести Дани вызвала у Руслана горькую усмешку. Минуты тянулись мучительно долго. Руслан смотрел на светящийся циферблат своих электронных наручных часов. Полночь. Час. Два. Он уже начал проваливаться в сон, в какую-то липкую, тревожную полудрему, когда в голове всплыла фраза Дани: «Не думай, что твоя жирная задница хоть кому-то тут нужна». Она всплыла неожиданно. Не то, чтобы она была особенно обидной, он и пообиднее слышал, но почему-то чувство унижения накатило с новой силой. Он сжал кулаки под одеялом. Ну, ничего. Он еще покажет этому рыжему быдлану. Он не такой уж и безобидный. Он тоже умеет быть колючим и злым. С этой мыслью, больше похожей на попытку самоуспокоения, чем на реальный план действий, Руслан, наконец, отключился. Было около трех часов ночи.