Wet Tissue

***

Дождь начался в 23:47. Тэхён знал это точно, потому что ровно в 23:46 он вышел с тренировки и успел дойти ровно сорок семь шагов до остановки, прежде чем небо разорвало первым электрическим спазмом. Он не побежал. Он вообще никогда не бегал — ни за автобусами, ни за людьми, ни от себя самого. Серебристо-голубая макушка маячила в десяти метрах впереди — Ёнджун тоже не бежал. Стоял под карнизом закрытого кафе, засунув руки в карманы пальто, и смотрел на воду, разбивающуюся об асфальт с такой злостью, будто она лично мстила этому городу за все его бетонные грехи. Тэхён замедлил шаг, когда поравнялся с ним. — Промокнешь, — сказал он не останавливаясь. — Ты тоже. Ёнджун даже не повернул головы, но Тэхён видел край его губы — нижней, той самой, пухлой, вечно прикушенной в моменты, когда Ёнджун думал, что никто не смотрит. Она дрогнула, когда очередная капля упала точно на стык губ, и Ёнджун облизал это место медленно, неосознанно, языком, который Тэхён ненавидел помнить на вкус. — У меня машина. — Поздравляю. — Садись. Ёнджун наконец повернулся. Дождь уже намочил его волосы, и серебристо-голубой стал темнее у корней, тяжелым, как мокрый мех. Вода стекала по скулам, собиралась в ямочке над губой, и Тэхён смотрел, как она касается этого рта — снова, снова, снова, с той интимностью, которую он сам себе запрещал уже три месяца, два дня и семь часов. — Ты меня ненавидишь, — сказал Ёнджун. Не вопрос. Констатация факта, за которым тянулся шлейф из шести ссор, четырех разбитых стаканов и одного раза, когда они трахались в подсобке клуба так, что утром Тэхён находил синяки от пальцев Ёнджуна на внутренней стороне бедер и ненавидел его за это еще сильнее. — Ненавижу. — Тогда зачем тебе, чтобы я не промок? Тэхён шагнул под карниз. Между ними оставалось полторы ладони — расстояние, на котором он чувствовал запах мокрой кожи и чего-то сладкого, въевшегося в одежду Ёнджуна из той кофейни, где тот работал по утрам. — Затем, — сказал Тэхён медленно, давая каждому слову набрать вес, — что если ты заболеешь, я не смогу тебя трахать. А я еще не закончил. Ёнджун рассмеялся. Коротко, хрипло, с той нотой, которая всегда появлялась, когда он злился, но не хотел показывать злость. — Ты никогда не заканчиваешь, Тэхён. В этом твоя проблема. — Это моя проблема или твоя? Ёнджун наконец развернулся к нему полностью. Встал вплотную — теперь между ними было не полторы ладони, а толщина мокрой ткани, сквозь которую Тэхён чувствовал жар его тела. Ёнджун всегда был горячим. Даже в минус, даже под дождем, даже когда ненависть между ними можно было резать ножом и подавать на стол холодной закуской. — Ты знаешь, — сказал Ёнджун, и голос упал на полтона ниже, въедаясь под кожу, — что самое смешное? — Что? — Я тоже еще не закончил. Тэхён смотрел на его губы. На то, как дождь продолжает касаться их, несмотря ни на что. Как они шевелятся, произнося слова, которые не имеют значения, потому что настоящий разговор всегда шел не через слова. Через то, как Ёнджун приоткрывал рот на вдохе. Через то, как его пульс бился в жилке на шее — Тэхён видел это даже под слоем воды. — Тогда садись в машину, — сказал Тэхён. — И мы закончим. Он развернулся и пошел под дождь, не оборачиваясь. Знал, что Ёнджун пойдет за ним. Знал по звуку шагов, которые догнали его через пять секунд, по тяжелому дыханию, по тому, как Ёнджун толкнул его в спину, когда они поравнялись — не сильно, просто чтобы обозначить, что он здесь не потому, что хочет, а потому, что дождь идиотский и машина идиотская и Тэхён идиот, но хотя бы с подогревом сидений. Тэхён улыбнулся в воротник куртки, чтобы Ёнджун не видел. Дождь бил по лицу, затекал за шиворот, но внутри уже разгоралось то самое — тяжелое, низкое, пульсирующее в такт с каплями, бьющими по капоту. Он сел за руль, Ёнджун плюхнулся рядом, и салон наполнился влагой, запахом мокрой шерсти и тем электричеством, которое всегда возникало между ними в замкнутом пространстве. — Куда? — спросил Тэхён, хотя знал ответ. — К тебе. У меня соседи. — У меня тоже соседи. — Значит, будем тихо. Ёнджун сказал это и посмотрел на него в упор — мокрые ресницы слиплись, глаза блестели, и в этом блеске не было ни капли нежности. Только вызов. Только: «Ну давай, покажи, на что ты способен, если нас никто не услышит». Тэхён завел двигатель. Дворники заскребли по стеклу, размазывая воду, и сквозь этот размазанный мир он видел, как Ёнджун откинулся на сиденье, запрокинул голову и прикрыл глаза. Капли стекали по его шее, падали в вырез рубашки, и Тэхён проследил путь одной из них взглядом — от адамового яблока до ключицы, от ключицы до первой расстегнутой пуговицы. — Смотреть на дорогу, — не открывая глаз, сказал Ёнджун. — Я смотрю. — Врешь. — Вру. Ёнджун улыбнулся. Краем губ — тем самым, нижним, пухлым. Улыбнулся так, будто знал что-то, чего не знал Тэхён. И это знание въедалось под кожу хуже любой ненависти.

***

В лифте они не касались друг друга. Стояли по разным углам, смотрели в разные стороны, и только отражение в зеркальной двери выдавало правду: Ёнджун сжимал кулаки так, что костяшки белели, а Тэхён дышал слишком часто для человека, который просто поднимается на седьмой этаж. Дверь открылась, коридор встретил их гудением ламп дневного света и запахом чьей-то жареной картошки. Тэхён шел первым, чувствуя спиной взгляд, который прожигал куртку, кожу, мышцы, добираясь до позвонков и оставляя там синяки. Он открыл дверь, пропустил Ёнджуна вперед и закрыл за ним, поворачивая ключ два раза — на всякий случай, хотя вряд ли кто-то из соседей решил бы навестить его в двенадцать ночи под проливным дождем. В прихожей было темно. Только свет с улицы пробивался сквозь тонкие шторы, рисуя на полу полосы, мокрые отражения фонарей. — Включи свет, — сказал Ёнджун. — Не хочу. — Я не вижу. — Ты и в темноте меня найдешь. Тэхён шагнул к нему, и его глаза уже привыкли — он видел силуэт, видел, как Ёнджун стоит, не двигаясь, только грудь вздымается слишком часто. Видел, как мокрые волосы прилипли к вискам, как вода все еще капает с подола пальто на паркет, собираясь в лужу, которая расползается медленно, неохотно, словно тоже не хочет отпускать этот момент. — Ты мокрый, — сказал Тэхён. — Ты тоже. — Сними. Ёнджун не пошевелился. Стоял и смотрел на приближающийся силуэт, и Тэхён чувствовал, как воздух между ними становится плотнее, тяжелее, как перед грозой, которая уже была, но внутри них она только начиналась. — Сними сам. Это прозвучало как вызов. Как плевок в лицо. Как все те слова, которыми они обменивались при людях, чтобы никто не догадался, что по ночам Тэхён считает родинки на спине Ёнджуна, а Ёнджун оставляет засосы там, где их никто не увидит, но Тэхён будет чувствовать каждый раз, когда надевает форму. Тэхён подошел вплотную. Пальто Ёнджуна было мокрым насквозь — ткань впитала столько воды, сколько могла, и теперь отдавала ее обратно, холодом и тяжестью. Тэхён взялся за лацканы, медленно, глядя Ёнджуну в глаза, и потянул вниз, стаскивая с плеч. Пальто упало на пол с глухим мокрым звуком. Под ним оказалась рубашка — тонкая, белая, почти прозрачная от влаги. Тэхён видел сквозь ткань очертания ключиц, темные круги сосков, линию живота, уходящую вниз. Видел, как кожа Ёнджуна покрывается мурашками — то ли от холода, то ли от того, как Тэхён смотрел. — Трясешься, — сказал Тэхён. — Заткнись. — Горячий душ? — Нет. — Тогда я согрею тебя по-другому. Он положил ладонь на грудь Ёнджуна — туда, где под тонкой тканью билось сердце, часто, неровно, в такт с дождем за окном. Нажал чуть сильнее, чувствуя, как Ёнджун выдыхает сквозь зубы, как его тело подается вперед, ища тепло, хотя за секунду до этого он стоял как каменный. — Ты дрожишь, — повторил Тэхён. — Это не от холода. — А от чего? Ёнджун поднял руку и медленно, костяшками пальцев, провел по губам Тэхёна — от уголка до уголка, считывая температуру, влажность, то, как они приоткрылись на полмиллиметра в ответ на это касание. — От тебя, — сказал он. — Я всегда дрожу от тебя. Даже когда мы просто стоим в очереди в разных кассах супермаркета. Тэхён поймал его пальцы губами. Не поцеловал — просто прикоснулся, задержал на секунду, чувствуя соленый вкус дождевой воды и чего-то deeper, того, что принадлежало только Ёнджуну, въелось в его кожу на уровне молекул. — Я ненавижу тебя, — прошептал Тэхён в его костяшки. — Я знаю, — ответил Ёнджун, и его голос дрогнул на выдохе. — Я тоже. Он убрал руку и вместо этого взял Тэхёна за затылок — резко, собственнически, пальцами в мокрые волосы, и потянул вниз, заставляя наклониться, заставляя приблизить лицо к своему лицу, рот к своему рту. Они не поцеловались. Замерли в миллиметре, чувствуя дыхание друг друга, влажное, частое, смешивающееся в один поток. Губы Ёнджуна дрожали — Тэхён видел это даже в темноте. Нижняя, пухлая, чуть припухшая от того, что он кусал ее всю дорогу в лифте, нервничая, злясь, желая. — Можно? — спросил Тэхён. Это слово вырвалось само. Он ненавидел его. Ненавидел себя за то, что спрашивал, когда между ними никогда не было «можно», только «дай» и «возьми». Но сейчас, под этим взглядом, с этим дыханием на своих губах, он не мог иначе. Ёнджун моргнул. Раз. Два. На третьем моргании его ресницы коснулись щек Тэхёна — влажные, тяжелые, и это касание сказало больше, чем любые слова. Тэхён поцеловал его. Не так, как обычно — жестко, с привкусом крови и борьбы. Медленно. Тягуче. Языком проводя по нижней губе, чувствуя, как она вибрирует от беззвучного стона, который Ёнджун пытался удержать внутри. Собирая влагу с уголков, втягивая ее в себя, словно это была не дождевая вода, а что-то более ценное, более редкое. Ёнджун всхлипнул в поцелуй. Коротко, почти неслышно, но Тэхён почувствовал это всем телом — вибрацией, прошедшей от губ до позвоночника, до кончиков пальцев, которые уже сами расстегивали пуговицы на мокрой рубашке, одну за другой, считая их как четки. — Тэхён… — Что? — Я не хочу быть нежным. — А я хочу. Ёнджун замер. Смотрел на него расширенными глазами, в которых отражался свет уличных фонарей, и этот свет дрожал, потому что Ёнджун дрожал, потому что внутри него боролись два человека — один хотел привычной войны, другой хотел того, чего у них никогда не было. — Мы так не умеем, — сказал Ёнджун. — Научимся. Тэхён стянул с него рубашку, и она упала на пол, рядом с пальто, образуя с ним мокрую кучу, которая будет лежать там до утра, напоминая о том, как все начиналось. Он провел ладонями по плечам Ёнджуна — вниз, до локтей, до запястий, собирая капли, размазывая их по коже, делая ее еще более влажной, еще более скользкой под пальцами. — Ты холодный, — сказал Тэхён. — Ты горячий. — Я согрею. Он опустился на колени. Это движение — само по себе — было признанием. На мокром полу прихожей, в луже, которую они натекли с одежды, Тэхён стоял на коленях перед Чхве Ёнджуном, которого ненавидел, и смотрел на его губы, потому что даже отсюда, даже снизу, они были единственным, что он видел. Ёнджун сглотнул. Кадык дернулся, и Тэхён проследил за этим движением, запоминая, откладывая в телесную память. — Что ты делаешь? — спросил Ёнджун. Голос сел, сорвался на хрип. — Согреваю. Тэхён потянулся к ремню на его джинсах.

***

В спальне было темнее, чем в прихожей — шторы здесь были плотными, не пропускающими свет. Только тонкая полоска из коридора разрезала комнату надвое, ложилась на кровать, на сбитое одеяло, на тела, которые уже не помнили, где заканчивается одно и начинается другое. Тэхён лежал на спине, глядя в потолок, и считал удары своего сердца — сорок семь с того момента, как Ёнджун перестал двигаться и просто лежал на нем, уткнувшись лицом в шею, тяжело дыша, горячий, влажный, живой. — Ты в порядке? — спросил Тэхён. — М-м-м. — Это не ответ. — Это лучший ответ, который ты от меня сейчас получишь. Тэхён усмехнулся и провел ладонью по мокрой спине Ёнджуна — от лопаток до поясницы, чувствуя, как мышцы под кожей все еще подрагивают, как дрожь пробегает по позвоночнику, как Ёнджун выдыхает в его шею что-то, похожее на вздох, похожее на имя. — Мы не пошли в душ, — заметил Тэхён. — Угу. — Мы все еще мокрые. — Угу. — Простыня теперь тоже мокрая. — Купим новую. — Ты купишь? — Я зарабатываю больше. Тэхён рассмеялся — коротко, хрипло, и этот смех отдался вибрацией в теле Ёнджуна, заставил его поднять голову и посмотреть сверху вниз, с этого неудобного ракурса, при котором Тэхён видел его лицо перевернутым, но все равно красивым — эти губы, эти глаза, эти мокрые серебристо-голубые волосы, упавшие на лоб. — Ты смеешься, — сказал Ёнджун. — Редкость. — Ты бесишь меня даже после секса. — Значит, я все делаю правильно. Он хотел слезть, но Тэхён удержал его за бедро — просто положил ладонь, не сжимая, но весом давая понять: останься. — Не уходи, — сказал Тэхён. — Я не уходил. Я хотел в душ. — Успеешь. Ёнджун смотрел на него долго, изучая лицо в полумраке, считывая то, что Тэхён не говорил вслух. Потом медленно, осторожно, будто впервые, опустился обратно, укладывая голову ему на грудь — туда, где сердце билось громко, неровно, выдавая все, что Тэхён пытался спрятать под кожу. — Оно колотится, — сказал Ёнджун. — У кого-то не колотится? — У меня — да. Но я думал, у тебя нет пульса. — Есть. Просто ты его не слышал. — Теперь слышу. Они лежали так несколько минут — Тэхён считал дыхание Ёнджуна, Ёнджун считал удары его сердца, и время текло иначе, не минутами, а касаниями, не секундами, а влагой, испаряющейся с их кожи. Потом Ёнджун поднял голову снова. — Ты обещал согреть, — сказал он. — Я все еще мокрый. — Внутри? Вопрос повис в воздухе тяжелый, как простыня, пропитанная их потом и тем, что было до. Ёнджун отвел взгляд первым — редкость, почти невозможность, но сейчас он смотрел куда-то в сторону, на полоску света из коридора, на пылинки, танцующие в ней. — Да, — сказал он тихо. — Внутри тоже. Тэхён сел, увлекая его за собой, и они оказались лицом к лицу, колено к колену, дыхание ко рту. Он положил ладонь на затылок Ёнджуна — туда, где волосы были самыми мокрыми, прижатыми к коже, и большим пальцем провел по скуле, очерчивая линию, спускаясь к подбородку, заставляя Ёнджуна поднять глаза. — Можно? Ёнджун моргнул. Три раза. На третьем его ресницы коснулись пальца Тэхёна, и это было громче любого «да». — Только… — начал Ёнджун. — Что? — Не спеши. Тэхён кивнул. Он уложил Ёнджуна обратно на спину, сам опустился ниже, между его разведенных колен, и смотрел — долго, жадно, запоминая. Ёнджун лежал, прикрыв глаза, грудная клетка вздымалась часто, руки сжимали простыню по бокам, и весь он был напряжен, как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Тэхён коснулся губами внутренней стороны бедра. Самая тонкая кожа, самое горячее место, пульс, бьющийся прямо под поверхностью. Он целовал медленно, не торопясь, прокладывая дорожку от колена до паха, чувствуя, как Ёнджун дрожит, как его дыхание сбивается, как пальцы сильнее впиваются в ткань. — Тэхён… — Я помню. Не спешу. Он лизнул там, куда стремился — языком, осторожно, собирая влагу, которая уже вытекла, смешалась с потом и дождевой водой, все еще хранящейся в складках кожи. Горько-соленый вкус, знакомый до дрожи, до спазма внизу живота. — Ты такой… — выдохнул Ёнджун. — Какой? — Медленный. Сволочь. Тэхён улыбнулся в его бедро и продолжил. Когда он добрался до цели, Ёнджун уже не дышал — задерживал воздух в легких, боясь выдохнуть и разрушить этот момент. Тэхён видел, как пульсирует его вход, как мышцы сжимаются и разжимаются в пустоте, как по коже вокруг бегут мурашки — часто, как капли дождя по стеклу. Он наклонился и прижался губами. Не языком — губами. Самыми чувствительными точками на своем лице к самой чувствительной точке на теле Ёнджуна. Собрал ртом то, что вытекло раньше, смешал со слюной и проглотил, чувствуя, как Ёнджун вздрагивает всем телом, как стон вырывается из его горла — хриплый, долгий, неприличный в своей искренности. — Черт, — выдохнул Ёнджун. — Черт, Тэхён. Тэхён не ответил. Он был занят — языком проникал внутрь, собирал там то, что осталось, то, что принадлежало ему по праву того, кто брал, кто входил, кто оставлял свой след глубоко-глубоко, где никто не увидит, но Ёнджун будет чувствовать каждый раз, когда садится. Он высасывал медленно, смакуя, чувствуя, как под языком пульсируют мышцы, как Ёнджун пытается сжать бедра, но Тэхён держит их разведенными — локтями, весом, той властью, которая была у него только в такие моменты. — Хватит… — прошептал Ёнджун. — Я не выдержу. — Выдержишь. — Это слишком… — Это в самый раз. Тэхён оторвался на секунду, чтобы посмотреть на него — на разметавшегося по подушкам, с мокрыми волосами, прилипшими к лицу, с открытым ртом, с глазами, полными слез, которые он даже не пытался скрыть. — Ты плачешь, — сказал Тэхён. — Нет. — Плачешь. — Это просто… — Ёнджун сглотнул. — Это просто слишком много. Тебя слишком много. Тэхён поднялся выше, накрыл его своим телом, заглянул в эти глаза — мокрые, блестящие, злые и нежные одновременно. — Я знаю, — сказал он. — Меня всегда слишком много. И тебя тоже. — Это не комплимент. — Это правда. Он поцеловал его — в губы, соленые от слез, сладкие от того, чем они только что занимались, и Ёнджун застонал в этот поцелуй, впуская свой собственный вкус, смешанный с вкусом Тэхёна, и это было так интимно, так неправильно, так правильно, что у него перехватило дыхание. — Я все еще внутри? — спросил Тэхён между поцелуями. — Что? — Я. Там. Осталось? Ёнджун покраснел. Даже в темноте Тэхён увидел, как кровь прилила к его щекам, как он отвел взгляд, как его губы дрогнули. — Нет, — сказал Ёнджун. — Ты все выпил. Тэхён улыбнулся в его шею. — Хорошо. — Почему хорошо? — Потому что теперь я внутри тебя по-другому. В крови. В слюне. В клетках. Ёнджун замер. — Это жутко, — сказал он. — Это физиология. — Это… — Ёнджун замолчал, подбирая слово. — Это слишком близко для двух человек, которые ненавидят друг друга. Тэхён поднял голову, посмотрел на него в упор. — А мы правда ненавидим? Вопрос повис в воздухе тяжелый, как одеяло, под которым им было жарко, но они не хотели его скидывать. Ёнджун молчал долго. Пять вдохов. Десять. Пятнадцать, на которых Тэхён уже решил, что ответа не будет, и собрался отвернуться, сделать вид, что не спрашивал. — Я не знаю, — сказал Ёнджун. — Я правда не знаю. Тэхён кивнул. — Я тоже.

***

Дождь кончился в 4:32 утра. Тэхён знал это точно, потому что ровно в 4:32 Ёнджун перестал ворочаться и замер у него под боком, прижимаясь спиной к груди, затылком к подбородку, лопатками — к сердцу, которое все еще билось слишком громко для такого времени. — Не спишь? — спросил Тэхён в его макушку. — Сплю. — Врешь. — Вру. Они лежали молча, слушая, как тишина заполняет комнату после шума дождя. Где-то за стеной загудела труба — соседи включили воду, хотя до утра было еще далеко. Где-то на улице проехала машина, разбрызгивая остатки луж. — У тебя красивые губы, — сказал вдруг Тэхён. Ёнджун дернулся, будто его ударили. — Что? — Губы. У тебя. Красивые. — Ты серьезно? — А что? — Мы только что… — Ёнджун сделал паузу, подбирая слова. — Мы только что сделали то, после чего обычно курят и не разговаривают. А ты говоришь мне про губы? — Я всегда молчу, — сказал Тэхён. — Мне надоело молчать. Ёнджун перевернулся в его руках, оказавшись лицом к лицу. В полумраке его глаза блестели — отражением фонарей, влагой, тем, что он не решался сказать. — Ты меня пугаешь, — признался Ёнджун. — Чем? — Тем, что ты сейчас другой. — Я всегда такой. Просто ты не смотрел. — Я смотрел. Я всегда смотрел. Тэхён провел пальцем по его губам — по нижней, самой пухлой, которая за эти часы опухла еще больше от поцелуев, от укусов, от того, как жадно они вбирали в себя все, что могли. — Ты кусаешь их, когда нервничаешь, — сказал Тэхён. — На тренировках. На собраниях. Когда мы ссоримся при всех. — Ты замечаешь? — Я все замечаю. Ёнджун прикусил губу — прямо сейчас, под его пальцем, и Тэхён почувствовал это движение кожей, пульсом, тем, как внутри все сжалось от этой привычки, такой знакомой, такой раздражающе родной. — Не надо, — сказал Тэхён. — Что? — Не кусай. Я хочу их целовать. — Они мои. — Они мои, — поправил Тэхён. — С того момента, как я впервые их увидел. Ты просто носишь их для меня. Ёнджун рассмеялся — тихо, устало, прижимаясь лбом к его лбу. — Ты больной. — Знаю. — У тебя пунктик на моих губах. — Знаю. — Это ненормально. — Ничего из того, что между нами, не нормально. Ёнджун замолчал. Дышал в его рот — часто, горячо, и Тэхён чувствовал каждую складочку этих губ, даже не касаясь, даже просто по движению воздуха. — Поцелуй меня, — попросил Ёнджун. — Почему? — Потому что я хочу. — Потому что ты хочешь или потому что тебе нужно? — А есть разница? — Есть. Ёнджун думал долго. Слишком долго для простого вопроса. Слидко для человека, который никогда не задумывался над ответами, потому что между ними всегда было просто — захотел, взял, ушел. — Мне нужно, — сказал он наконец. — Мне нужно, чтобы ты меня поцеловал. Чтобы я поверил, что это не сон. Тэхён поцеловал. Медленно. Осторожно. Так, как целуют в первый раз, хотя между ними были тысячи поцелуев — злых, жадных, с кровью, с привкусом борьбы. Никогда таких. Никогда — с этим весом, с этой нежностью, с этим вопросом без слов: «Ты останешься?» Ёнджун ответил не сразу. Сначала замер, будто проверяя, настоящий ли это Тэхён, потом выдохнул в поцелуй, потом открылся — языком, губами, всем телом, прижимаясь плотнее, вжимаясь в него, ища защиты у того, кого привык считать врагом. — Тэхён… — Ммм? — Я не уйду утром. Тэхён замер. — Что? — Я сказал, я не уйду утром. Если ты не прогонишь. В темноте не было видно лица Ёнджуна, но Тэхён чувствовал, как напряглись его мышцы, как он ждал ответа — боясь его, желая его, ненавидя себя за эту уязвимость. — А если прогоню? — Тогда уйду. — А если не прогоню? — Тогда останусь. Тэхён молчал. В голове проносились варианты — отослать его, сделать вид, что ничего не изменилось, сохранить эту удобную ненависть, в которой они жили три месяца. А потом он вспомнил вкус его губ. Вкус его кожи. Вкус того, что высасывал из него час назад. — Оставайся, — сказал Тэхён. — Правда? — Я никогда не вру. — Врешь. Постоянно. — Тебе — никогда. Ёнджун снова прикусил губу, и Тэхён провел большим пальцем по его подбородку, заставляя разжать зубы, освобождая эту плоть, которая принадлежала ему, только ему. — Я же просил, — сказал Тэхён. — Я не могу не кусать. Это привычка. — Отвыкай. — Это трудно. — Я помогу. Ёнджун улыбнулся — в темноте это было почти не видно, но Тэхён почувствовал, как дрогнули его губы под пальцем. — Ты будешь целовать меня каждый раз, когда я захочу их укусить? — Каждый. — Даже если мы будем ссориться? — Особенно если будем ссориться. — Даже если я скажу, что ненавижу тебя? — Тогда в первую очередь. Ёнджун помолчал. — А если я правда ненавижу? — Тогда я сделаю так, чтобы ты забыл. — А если не смогу забыть? Тэхён притянул его ближе, укладывая голову себе на грудь, туда, где сердце билось громко, неровно, в такт с дождем, который кончился, но оставил после себя влажность в воздухе, на коже, в простынях, в легких. — Тогда будем ненавидеть друг друга вместе, — сказал Тэхён. — Здесь. В одной постели. Пока не научимся чему-то другому. Ёнджун не ответил. Только прижался щекой к его груди, слушая этот ритм, который успокаивал лучше любых слов. За окном начинался рассвет — серый, мокрый, не идеальный, но живой.

***