How to love you?

Это чертовски больно. Правда, очень больно. Глаза такие сонные и мутные, но все равно остро впиваются в фигуру Джисона перед собой. Тот подпирает голову одной ладонью, с уголка приоткрытого рта стекает капелька слюны, щеки такие пухлые, что их хочется затискать до красноты. И вот это больно, потому что все, что может делать Минхо, — это лежать и тупо пялиться, считать вдохи и выдохи, следить за тем, как вздымается грудь, как ресницы подрагивают во сне. А хотелось бы прикоснуться, обнять, уложить его голову к себе на грудь и тискать-тискать-тискать, пока Джисон не начнет ворчать. Минхо изо всех сил держится, потому что с каждой минутой этой пытки становится все невыносимее. Он приподнимается на локте, продолжая наблюдать, потому что это максимум, что ему дозволено, и он не собирается пропускать ни минуты, ни секунды, ни одного вздоха, который мог бы запомнить, чтобы потом, когда Джисон прогонит его, у него осталось хоть что-то. Джисон слегка щурится сквозь сон, и его веки медленно разлепляются. Они могли бы просыпаться вместе. В крепких объятиях, могли бы лениво целоваться все утро, пока Джисон не начал бы торопиться на пары и все равно бы опоздал, потому что не мог оторваться от Минхо ни на секунду. Минхо бы весь день писал ему милые сообщения о том, как скучает, ждал бы в столовой с кофе, и они шли бы домой, держась за руки. Но все это лишь темные фантазии, потому что… — Ты опять пялишься? Сонный голос Джисона врезается в сознание, и Минхо вздрагивает, фокусируя взгляд на его лице, на котором еще не стерлись следы сна — припухшие губы, слипшиеся ресницы, легкая краснота на щеке. — Да, — честно сознается Минхо. — Ты очень милый, когда спишь. Джисон закатывает глаза. — Это начинает пугать, так что завязывай. Минхо цокает и откидывает одеяло в сторону, садясь на кровати, чувствуя, как холодный воздух касается разгоряченной кожи. — Мне не пришлось бы, если бы ты уже дал четкий ответ на мое предложение. Джисон вытягивает руки вверх, потягивается, и Минхо видит край его живота, выглянувший из-под футболки, и отводит взгляд, потому что смотреть на это с утра пораньше — пытка, на которую он не подписывался. — Я все еще думаю, — хмыкает Джисон, встает с кровати, хватает со стула полотенце и направляется к двери в ванную. — Сколько можно думать? — недовольно ворчит Минхо ему в спину. Джисон хлопает дверью, и этот звук заставляет Минхо замереть. Он смотрит на закрытую дверь, слышит, как шумит вода, и не сразу понимает, что вообще происходит. Он предложил Джисону стать его парнем. И Джисон, кажется, сказал, что подумает. Минхо сидит на своей кровати, смотрит на дверь ванной и чувствует, как внутри него что-то разворачивается. Минхо поднимается, подходит к столу и замирает, уставившись на стопку своих тетрадей, которые лежат нетронутыми с того самого дня, как Джисон уехал. Наверное, время посетить пары настало. Он не помнит лиц преподавателей, не помнит последние темы на занятиях, да даже расписание на эту неделю. Потому что все эти вещи перестали иметь значение, когда единственный человек, ради которого он вообще переступал порог университета, исчез из его жизни. Он не был в университете с того дня, как Джисон уехал. Итого выходит около трех недель безбожных прогулов. Минхо хмыкает про себя, достает рюкзак, вытряхивает оттуда вещи, которые там валялись неизвестно с каких времен, и кидает тетради на дно, пару ручек сверху, застегивает молнию с тихим смешком. Джисон был единственным стимулом делать хоть что-то. Стать хоть кем-то. Посещать эти бесполезные пары, записывать лекции, которые он все равно никогда не перечитывал, делать домашнее задание глубокой ночью, когда Джисон сидел за своим столом и требовал, чтобы он хотя бы попытался, хотя бы сделал вид, что ему не все равно. И прочее занудство, которое требовал от него Джисон — теперь кажется единственным, что удерживало его на плаву. Потеряв свою единственную причину вставать с кровати по утрам, Минхо расслабился окончательно. Джисон больше не будит его пинками на первые пары, не просит записывать хоть что-то, хотя бы чтобы не выглядеть полным идиотом в глазах преподавателей. Не заставляет делать домашку поздно ночью, когда Минхо уже готов сдаться и плюнуть на все. И, возможно, без этого он потерял хоть какое-то желание учиться и смотреть глубоко в будущее, потому что будущее без Джисона не имело смысла. А с ним — казалось чем-то далеким, недосягаемым, тем, о чем не хотелось думать, потому что думать было страшно. Но Джисон рядом. И Минхо не хочет его отпускать. Даже на лишнюю минуту, даже на секунду выпускать его руку из своей. И, возможно, поэтому Минхо проснулся этим утром.

***

Это сложно. И, вероятно, Джисон этого просто не выдержит. Внутри него что-то неприятно режет где-то под белой рубашкой, прямо под ребрами, там, где, наверное, раньше было сердце, а теперь просто дыра, затянутая тонкой пленкой, которая рвется каждый раз, когда он смотрит на Минхо. Минхо идет рядом, болтает о том, какие все преподаватели занудные, о том, какая эта учеба бессмысленная, и голос его звучит так легко. А Джисону так сложно, что хочется заткнуть его, хочется крикнуть, чтобы замолчал, хочется развернуться и убежать подальше от этого голоса, который был и должен быть таким родным и нужным, но сейчас режет слух, напоминает о том, чего он боится. Он прячет руки в карманах — просто чтобы Минхо не взял их в свои ладони. Хотя на самом деле ему хочется сделать это на виду у всего корпуса, чтобы все знали, что Минхо больше не одинок, что он принадлежит Джисону, чтобы никто не смотрел на него и не думал, что у них есть хоть один шанс. Но что, если Джисон не уверен? Что, если ему физически больно ощущать присутствие Минхо, каждый его шаг, каждое слово, каждое движение, которое напоминает о том, как тот же голос шептал что-то чужой девушке, как те же руки сжимали чужое тело? Что, если ему хочется ударить его — просто чтобы почувствовать что-то, кроме этой тупой, выматывающей боли, которая не проходит, сколько ни пытайся ее задушить? Что, если все это кажется большой игрой, где он снова окажется проигравшим? Джисон привык проигрывать. Но Минхо проигрывать он не хочет. Не может. Не переживет второго раза. Но что, если… — Эй, Сони, ты слушаешь? Джисон вздрагивает, выныривая из своих мыслей, и чувствует, как кровь приливает к щекам, как тело становится ватным, как внутри все кричит: Просто беги. — Да… да, мне уже нужно идти, так что… Он отходит на несколько шагов, не глядя на Минхо. Тот вытягивает руки, и его пальцы тянутся к Джисону, хотят коснуться, удержать. — Увидимся в столовой, да? — Да, увидимся, — резко кидает Джисон и отскакивает еще дальше. Он вбегает в корпус, опуская голову. Минхо что-то говорит ему вслед, но слова теряются в шуме крови, в грохоте собственного сердца, в том, как его ноги несут его прочь, прочь, прочь. Он оставляет Минхо одного на пороге, и знает, что они вроде договорились разобраться. Он хочет его простить, правда хочет. Но… Ночью, когда Минхо сопел на соседней кровати, Джисон не мог уснуть. Он лежал, смотрел в потолок и думал только о том, как стонала та девушка в руках Минхо в ту ночь, когда все сломалось. Он не хотел думать об этом, но Минхо — это триггер. И это было невыносимо. Между ними все еще стоит та ночь. И Джисон не может с этим справиться. Он сжимает пальцы в кулаки, бежит по лестницам, вслушиваясь в свое тяжелое дыхание. Все это неправильно. Все это неправильно-неправильно-неправильно. Джисон не должен ревновать. Не должен скучать. Не должен ждать Минхо и ждать его прикосновений, ждать его поцелуев, которые, наверное, были единственной сладкой ложью, в которую ему захотелось поверить. Не должен любить. Минхо этого не заслужил. Он сам все разрушил, сам перечеркнул ту тонкую, хрупкую линию, которая была между ними. И почему в итоге Джисон — тот, кто идет навстречу? Почему он снова и снова делает шаг вперед, зная, что его могут разбить? Может, им и не стоило переходить ту черту их дружбы, не стоило становиться чем-то большим, тем, что требует ответственности, верности, умения ждать и прощать. Может, тогда бы Джисон не чувствовал себя так беспомощно, когда Минхо смотрит на него своими темными глазами и говорит, что скучал. Может, тогда бы все было хорошо. Тогда бы… тогда бы они были друг у друга как раньше. Джисон влетает в аудиторию, раскидывает вещи на парте и чувствует, как ему хочется расцарапать свое сердце за несостоятельность — за то, что продолжает биться ради человека, который не заслужил ни одного удара. Минхо сложно любить. Минхо невозможно любить. Зачем Джисон это все начал? Зачем только полез целоваться, когда знал, кто Минхо такой? Знал, что он несерьезный, инфантильный, с пунктиками на случайный секс. Джисон думал, что станет особенным. Что сможет вылечить, научить, изменить, что его любовь окажется сильнее всех тех установок, которые вбили в голову Минхо с детства. Да кто он нахер такой, чтобы стать особенным? Сломанный мальчик с тысячей проблем и ни единым решением. Который даже свою мать не смог заставить любить себя, который так и не научился быть нужным, не мешая при этом. Теперь это тысяча и одна проблема, и главная из них — он снова поверил. Снова позволил себе надеяться, снова впустил Минхо в свою жизнь, снова смотрит на его лицо и чувствует, как внутри разрывается что-то, что он так старательно зашивал все эти дни. Он, вероятно, все тот же неудачник, что и десять лет назад. Только теперь у него нет ничего — ни матери, ни Минхо, который был последним, за что он держался. Есть только собственные разбитые ожидания и бесконечная дыра в груди. А Минхо все еще нужен. Но Джисон больше не может. А Минхо все еще нужен, но Джисон устал. Устал собирать себя по частям, когда другой человек разбрасывает их снова и снова. Ему нужно немного тишины. И еще парочку сладких разочарований, чтобы разбиться окончательно и упасть на самое дно.

***

Джисон не пришел. Минхо ждал его всю перемену и даже чуть больше, опаздывая на третью пару. Но все равно не мог заставить себя встать из-за стола, потому что если он встанет, то придется признать, что Джисон не появится. А он сидел все полчаса с порцией лапши для Джисона и клубничным молочным коктейлем, которые заказал, не думая, просто потому, что знал — Джисон это любит. Он по-глупому оглядывался каждые две минуты, надеясь, что следующий вошедший окажется Джисоном. Но каждый раз это был не он. Каждый раз дверь открывалась, впуская чужих людей, чужие лица, чужие голоса, и Минхо продолжал ждать, продолжал надеяться. Утром Джисон так быстро убежал, что Минхо даже не понял, что опять успел натворить. Минхо казалось, что все хорошо, что стена между ними становится тоньше. Но Джисон даже не смотрел на него, не взял за руку, хотя Минхо протягивал свою. Но Минхо все еще надеется. Он носит эту надежду в себе, как самую хрупкую вещь, как то, что может разбиться от любого неосторожного слова, любого резкого движения. Он достает ее на поверхность каждый раз, когда Джисон смотрит на него чуть дольше обычного, когда позволяет себе свободно смеяться, когда не убегает, не прячет взгляд, не закрывается. И каждый раз ему кажется, что сейчас все изменится, что Джисон скажет что-то, что развеет все его сомнения, что они смогут начать сначала, без ошибок, без обид, без той ночи. Но вот теперь Джисон снова убегает, и Минхо не знает, как его догнать. Не знает, как исправить то, что исправить невозможно. Как вернуть доверие, которое он разбил, как заставить Джисона смотреть на него без страха, что все повторится. И надежда на счастливый конец тухнет, как старая сгоревшая свеча. С каждым новым холодным взглядом, который Джисон бросает на него, прежде чем отвернуться. Минхо встает со скамьи, убирает нетронутую порцию лапши, выкидывает клубничный молочный коктейль. Внутри него что-то сжимается, становится меньше, уходит туда, где уже лежат все те надежды, которые не сбылись. Грустная улыбка украшает лицо. Может, Джисон просто не хочет, чтобы его догнали? Если Джисон действительно хочет, чтобы его оставили в покое, то, наверное, Минхо должен это принять. Должен перестать ждать, перестать надеяться, перестать покупать клубничные коктейли, которые никто не пьет. Но он не знает, как перестать. Что еще нужно сделать Минхо? Об какую стену ему разбиться, чтобы Джисон увидел, чего он хочет на самом деле? Сколько раз придется упасть перед тем, как подняться? Сколько раз выкрикнуть «прости», чтобы Джисон услышал искренность? Сколько раз засыпать с мыслями о том, что все хорошо, и просыпаться в реальности, где все становится только хуже? Сколько раз смотреть в глаза Джисона и ждать разрешения поцеловать его, прикоснуться? Сколько? Что Минхо должен сделать? Он больше не знает, что от него ждет Джисон. Не знает, какие слова нужно сказать, какие поступки совершить, каким быть, чтобы заслужить прощение, которое, возможно, уже не нужно. Он больше не знает, что все будет хорошо, потому что он портит все своим присутствием. Может, пора перестать ждать прощения, которое никогда не придет? Может, пора перестать себя жалеть? Перестать надеяться на загадочное «все будет хорошо», которое ему обещали только в детских сказках. Откуда Минхо знает, будет ли вообще? Джисон, наверное, заслужил чего-то большего, чем жалкие слова о раскаянии. Чего-то большего, чем этого Минхо, который способен только всегда ломать и никогда чинить. Минхо смирится. Но… может, кто-нибудь даст ему еще одну попытку?

***

Он любит тебя. Он любит тебя. Он любит тебя. Ты что, не видишь? Он любит тебя! Джисон мотает головой и быстро шевелит ногами к выходу, накидывая капюшон на голову. Выходит из университета и чувствует, как холодный ветер бьет в лицо, как он пробирается под куртку, заставляет руки сжиматься в кулаки. Он останавливается на пороге, оборачивается назад, и губы сами собой растягиваются в усмешку. Он сжимает телефон в пальцах, потом включает и смотрит на три новых уведомления от Минхо. Минхо💙💙 «Поговорим?» 12:21 Первое, во время обеденного перерыва, когда Джисон прятался в пустой аудитории и просто глотал слезы. Видеть Минхо он не хотел. Минхо💙💙 «Тогда после пар?» 13:15 Джисон хмыкает, отходя дальше от выхода. И сразу читает последнее: Минхо💙💙 «Если хочешь, чтобы я отстал, так и скажи. Иначе я продолжу писать тебе эти дурацкие сообщения» 14:33 Джисон сжимает телефон до легкого хруста, чувствуя, как пластик давит на пальцы, как внутри него что-то ломается, сдается, отпускает. Он открывает клавиатуру и печатает:

«Я не могу»

15:20

Отправляет, выключает телефон и вздыхает. Он не знает, что значит «я не могу», но, вероятно, значит все. Не могу простить, не могу забыть, не могу отпустить, не могу перестать любить, не могу сделать так, чтобы это чувство исчезло. Джисон стискивает зубы и поворачивает голову в сторону местной зоны для курения. Возможно, это ошибка, но вся жизнь Джисона — это сплошная ошибка, одна за другой, и он давно перестал считать, сколько раз ошибался, выбирая не тех людей, не те слова, не те поступки. Сейчас ему хочется небольшого забвения и петлю вокруг шеи. Зачем беречь себя, если все это когда-нибудь закончится? Он перебирает ногами, и запах табака становится все ощутимее, осязаемее, въедается в ноздри, заполняет легкие, и это почему-то успокаивает. Он заходит под арку между двумя корпусами, где студенты организовали свою курилку, которой пользуются даже отчаянные преподаватели. Сейчас здесь почти никого — только один парень стоит у стены, в наушниках, спокойно курит свою сигарету и смотрит себе под ноги, погруженный в свои мысли, в свою музыку, в свой мир, который, наверное, не такой разбитый, как мир Джисона. Джисон неловко подходит ближе, чувствуя, как ноги становятся ватными, как внутри все кричит, что он делает что-то не то. Он машет рукой, пытаясь привлечь внимание. Парень медленно поднимает голову, снимает наушники одной рукой и вопросительно выгибает бровь. Джисон чувствует, как его лицо начинает гореть от того, насколько жалко он, наверное, выглядит — с красными глазами и трясущимися руками. — Можно… можно попросить сигарету? — тихо спрашивает он и натягивает фальшивую улыбку. Парень усмехается уголком губ и оглядывает Джисона с ног до головы. В его взгляде нет осуждения, только легкое любопытство и, кажется, капля сочувствия, от которого становится еще хуже. — Ну и вид у тебя, парень. Он качает головой, тянется рукой в карман, выуживает пачку и протягивает Джисону. Пальцы дрожат, когда тот пытается вытащить тонкую палочку, но та не поддается — выскальзывает, будто специально не хочет попадать в руки тому, кто не умеет с ней обращаться. Парень тихо смеется, забирает пачку обратно, достает сигарету сам и засовывает ее в руку Джисона. Джисон благодарно кивает, берет сигарету так, как помнит, это делал Минхо — между средним и указательным пальцами. Парень убирает пачку обратно и внимательно следит за его неуклюжими движениями. — Ты же не куришь, так? Джисон отрицательно мотает головой. — Нет, но… сегодня хочется. — Ладно, — вздыхает парень и достает из кармана зажигалку. — Возьми ее в рот и затянись, я подожгу. Джисон быстро кивает, укладывает сигарету между губ, втягивает сухой воздух и чувствует, как бумага прилипает к нижней губе. Парень приближается, чиркает зажигалкой, огонь касается кончика сигареты, она начинает тлеть, и Джисон втягивает горький дым глубоко в легкие. Легкие сжимаются, горло перехватывает, и он отводит сигарету ото рта, закашливается, хрипит, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. Парень насмешливо затягивается своей сигаретой, выпуская дым в сторону. — Неплохо, да? — он прислоняется спиной к стене, наблюдая, как Джисон пытается откашляться и снова сделать затяжку. — Плохой день? Джисон успокаивается, делает новую затяжку, на этот раз медленнее, осторожнее. Дым проникает в легкие, в кровь, в мозг. Голова начинает кружиться, а мысли становятся вязкими. Он поднимает глаза на расслабленную фигуру перед собой. — Ужасный. Парень понятливо кивает, и в его глазах мелькает сочувствие. — Выглядишь ты неважно. Девушка бросила? — Я гей, — фыркает Джисон. — Значит, парень бросил? Джисон молча подносит сигарету ко рту, затягивается снова, и дым заполняет легкие, а туман застилает мысли, и становится почти пусто. Он смотрит на парня, на его равнодушное лицо, на то, как он курит, не напрягаясь, не думая ни о чем, кроме, вероятно, своей следующей пары. Джисон молчит, наверное, слишком долго, и курит, наверное, слишком неправильно. — Если не хочешь говорить, то все норм, — тихо говорит незнакомец, разрывая тишину. — Просто интересно, что заставляет людей начать курить. Он откидывает голову, и Джисон замечает выступающий кадык и белоснежную кожу на шее. Парень симпатичный — волосы темные и густые, раскиданные по голове с легким хаосом, свободная футболка, черные джинсы. Джисон затягивается, чувствуя, как дым обжигает горло, как голова становится легче, а мысли — медленнее, и понимает, что, возможно, это единственный шанс не покончить с собой сегодня. — Мне нравится мой лучший друг, — выдыхает он, и слова звучат по-детски глупо. Парень на секунду вскидывает брови. — А ты ему не нравишься, так выходит? — Нет, — Джисон почти смеется. — Я ему тоже нравлюсь. Парень сужает глаза, упираясь взглядом в Джисона. — В чем тогда проблема? Джисон пожимает плечами и опирается о стену, потому что ноги начинают подкашиваться от никотина. — Он переспал с девушкой после нашего поцелуя. И я… не могу об этом забыть. Парень выкидывает сигарету в сторону, сует руки в карманы, и его взгляд становится острее, внимательнее. — Мудила, — ровно заключает он. — Он хоть жалеет? — Сильно. — Дерьмо, парень. Джисон кивает, и губы сами тянутся в кривую усмешку. — Точно. Дерьмо. Он снова подносит догорающую сигарету к губам, и каждая затяжка становится тем спасительным кругом, которого он так ждал. Мысли больше не давят, растворяются в горьком дыме, который обволакивает его лицо, и дышать становится легче, как бы странно это ни было. Парень пинает камень под ногами, смотрит, как тот отскакивает от стены, и улыбается. — Я думаю… тебе нужно его простить. Джисон моргает несколько раз, пытаясь понять услышанное. — Что? — Ты не сможешь вечно жить с этой злостью на него. Поэтому прости его. Ради себя. Джисон опускает руку, и сигарета срывается с пальцев, падает на асфальт, догорает там, где-то между камнями и окурками. Он облизывает губы, чувствуя горечь табака. — Я не могу… как я должен… — Не обязательно быть с ним, — перебивает парень. — Просто отпусти эту ситуацию. И тогда просить сигареты у незнакомцев не придется. Джисон шумно выпускает воздух через нос, и внутри него что-то сдвигается. Ему хочется остаться здесь, в этой курилке, с этим парнем, который ничего не знает о Минхо, о той ночи и о его разбитом сердце. — Меня зовут Джисон, — говорит он после затяжной паузы. — Я учусь на втором курсе журфака. Парень протягивает руку. — Джувон. Джисон быстро пожимает руку в ответ, и на его лице появляется живая улыбка. — Теперь ты не незнакомец. Джувон разрывает рукопожатие. — Мало ли, кто будет здесь стоять в следующий раз. Джисон переступает с ноги на ногу и почему-то не хочет уходить. Странно, наверное, выглядит со стороны. Может, это его шанс получить ответ хотя бы на один вопрос, разобраться хоть в чем-то, найти в себе силы дожить этот день, поэтому он переступает через себя. — Вообще, мы не были вместе, когда… он сделал это. Мы просто поцеловались, но я думал… думал, что этот поцелуй что-то значит. Джувон поджимает губы, молча наблюдая за нервными движениями Джисона — за тем, как он сжимает пальцы, как дергается плечо. — Знаешь, в мире не бывает идеальных людей. Мы все совершаем ошибки, как ты сегодня, — Джувон кивает на окурок Джисона под его ногами. — Но в этом и прелесть жизни. Учить и учиться. Становиться кем-то новым, познавать что-то новое, любить, прощать, ненавидеть. Все это часть жизни, от которой не спрятаться и не убежать. Джисон опускает голову, и мысли возвращаются с новой силой. Он не может открыть рот, чтобы ответить, потому что все слова, которые были, кажутся слишком маленькими для того, что он сейчас чувствует. Джувон отходит от стены, разворачивается половиной корпуса, и его лицо оказывается в тени. — Попробуй не убегать. Может, что-то решится. Он надевает наушники и уходит, его шаги отдаются эхом в ушах Джисона, становятся тише, дальше, пока не исчезают совсем. Джисон остается один в пустой курилке, прижимает ладони к лицу. И пытается. Пытается не бежать.

***

Минхо смотрит на тишину их диалога уже пару часов. Скамейка в парке, где они сидели вместе, кажется холодной и слишком твердой. Дерево впивается в бедра через тонкую ткань джинсов. Пальцы устали держать сигарету, пепел сыплется прямо на экран телефона, и он сдувает его, не отрывая взгляда от пустых строк, которые стали его единственным собеседником за последние несколько часов. Он отправил всего одно сообщение:

«Ты не хочешь больше меня видеть?»

15:54

И все еще ждет ответа, хотя в этой тишине он уже слышит ответ. Слышит всхлипы Джисона, видит его блестящие слезы. Сигаретный дым не спасает, хотя Минхо старается затягиваться так глубоко, как только позволяет объем легких, чтобы дым заполнил все, чтобы мысли стали вязкими, чтобы перестало так сильно ныть в груди. Он выбрасывает очередной окурок, и тот падает на асфальт рядом с десятком других, которые он выкурил за это время. Возможно, Джисон уже принял решение и просто не может его озвучить. И Минхо может его понять. Может принять любой ответ, ему просто нужно его узнать. Он может купить цветы и задаривать ими Джисона хоть каждый день. Может уйти из его жизни и стереть за собой любой след. Может прийти и обнимать до рассвета, зарываясь носом в его волосы, и шептать, что все будет хорошо. Может уехать в другой город, исчезнуть навсегда, избавить Джисона от страданий. Может сделать что угодно. Ему просто нужно знать, чего хочет Джисон. Что нужно сделать, чтобы в груди перестало ныть. Что нужно сделать, чтобы все изменить. Что сделать, чтобы Джисон был счастлив — даже если в этом счастье не будет места для Минхо. Он примет любые условия. Минхо снова смотрит на экран, и сообщение, которое он отправил часами раньше, наконец загорается синими галочками. По телу пробегает дрожь. Он подносит телефон ближе к лицу, пальцы уже тянутся к клавиатуре, чтобы написать что-то еще, что-то, что заставит Джисона ответить. Но телефон резко вибрирует в руках, дергается, почти выпрыгивает на асфальт, и Минхо ловит его, сжимает покрепче, тупо смотрит на экран, где горит имя Джисона. Он быстро принимает вызов, прижимает телефон к уху и зажмуривается. — Алло? Сони? На той стороне мертвая тишина. И только шумное дыхание Джисона выдает его присутствие. — Ты здесь? — зовет Минхо, кусая внутреннюю сторону щеки. Джисон молчит пару секунд, а потом смеется. — Да, я здесь, и я, кажется, просто хотел услышать твой голос. Минхо задерживает дыхание, ловит этот неровный тон и пытается понять, что происходит. — Ты выпил, Сони? — Да, две банки пива и еще скурил полпачки сигарет за два часа, представляешь? — Джисон снова смеется. — Я почти как ты. Минхо прикрывает глаза, чувствуя, как холод пробирает до костей. — Где ты? — Я на крыше общаги! — восклицает Джисон громко, будто это самое важное, что стоит сказать. — И я скучаю по тебе! Господи, я скучаю по тебе, Минхо! Приди и поцелуй меня! Минхо тяжело вздыхает, прижимает пальцы к виску, чувствуя, как голова начинает болеть. Джисон снова хрипло смеется, и Минхо резко вскакивает со скамейки. — Сони… я сейчас буду, никуда не уходи, пожалуйста. — Обещаешь, что поцелуешь меня? — Сони… — Обещай! — Обещаю, — сдается Минхо и разворачивается в сторону общаги. Джисон хихикает, и в этом звуке Минхо слышит что-то, что заставляет его сердце биться быстрее, а ноги — бежать. — Быстрее. Короткие гудки врезаются в слух, и Минхо отводит телефон от уха, срывается на бег, не чувствуя ног, не чувствуя холода, не чувствуя ничего. Если Джисон наделает глупостей, он никогда себе этого не простит. Минхо почти не разбирает дороги. Фонари сливаются в размытые полосы света, лица прохожих — в бесформенные пятна, он не реагирует на недовольные возгласы людей, идущих навстречу. Минхо это не важно. Важен только Джисон. Минхо вообще, кроме него, ничего не важно, и сколько бы он ни пытался быть отважным, сколько бы ни пытался проявить силу воли и сделать вид, что может отпустить, он не может. Не может оставить Джисона. Поэтому он добегает до общежития, наверное, минут за пять, может, даже меньше. Ноги горят, дыхание сбивается, и он жадно глотает воздух, вбегая по лестницам, хватается за перила, пытается отдышаться, но все это неважно. Совсем неважно. Он влетает на последний этаж и бежит к люку на крышу, обходя недовольных студентов, которые что-то кричат ему вслед. И почему только все такие недовольные? Люк открыт, и Минхо быстро взбирается по лестнице, цепляясь пальцами за холодный металл, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь мутную пелену перед глазами. Он заползает наверх, и ветер бьет в лицо, заставляет щипать глаза. Он судорожно мотает головой, вылавливая взглядом каждую тень, каждое движение, каждую фигуру, которая может оказаться Джисоном. Он останавливается, опираясь руками о колени, чтобы восстановить дыхание и усмирить бешеный пульс, который, кажется, сейчас разорвет грудную клетку. Снова оглядывается и наконец замечает Джисона на краю крыши, почти у самого обрыва, в позе лотоса, с горящей сигаретой в одной руке и таким отрешенным лицом, будто он здесь не по своей воле. Минхо выдыхает и медленно ступает ближе, стараясь не издавать лишних звуков, чтобы не напугать. Он подходит, одним резким движением вырывает из пальцев Джисона сигарету и быстро выкидывает с крыши, не глядя, куда она упадет. Джисон поворачивается, смотрит на Минхо и по-кривому улыбается. — Минхо-о-о… — тянет его имя, растягивая гласные, будто пробует на вкус. — Ты уже здесь… я так скучал. Он прикрывает глаза, снова смеется, и этот смех заставляет Минхо кривиться. Он садится рядом. Холодный бетон пробирает сквозь джинсы. — Почему ты куришь? — Ну… у нас все плохо, — Джисон прикрывает рот ладонью, будто признается в чем-то постыдном, — а я хотел… хотел немного расслабиться, вот и попросил у какого-то симпатичного парня сигарету. Джисон откидывает голову назад, и смех его разносится над крышей, звонкий, пустой, будто он рассказывает самую смешную историю в своей жизни. — Симпатичного? — хмурится Минхо, смакуя слово на языке. Джисон выпрямляется, и его рука ложится на щеку Минхо, ладонь теплая, чуть влажная, и от этого прикосновения у Минхо перехватывает дыхание. — Ты намного симпатичнее… не переживай, — шепчет Джисон и наклоняется ближе. — Ну так что? Сдержишь хоть одно обещание? Джисон прикрывает глаза, тянется вперед, и Минхо поджимает губы, отодвигается, потому что не может. Потому что один раз он уже позволил Джисону поцеловать себя, и чем все это кончилось? Джисон убирает ладонь с его щеки, и лицо его становится обиженным, губы выпячиваются. — Ну ты и слабак, — фыркает он и отворачивается. — Даже поцеловать меня не можешь. — Ты пьян, Сони. — Не настолько, чтобы не понять, чего я хочу. Минхо вздыхает, поворачивает голову в сторону вида с крыши, и город внизу кажется таким маленьким, таким далеким, будто он здесь не имеет значения, будто вся их жизнь, вся эта боль, все эти попытки быть вместе — просто какая-то игра, в которую они играют слишком долго. Он чувствует, как Джисон смотрит на него, как его дыхание становится громче, как напряжение между ними сгущается. И не знает, что делать. — Сони… я сделаю все, что ты скажешь. Если хочешь от меня избавиться, так и скажи, тогда я… уеду, переведусь, в общем… я сделаю все, чего ты хочешь. Минхо переводит взгляд на Джисона и видит, как его губы кривятся, будто он услышал самую большую нелепость в своей жизни. — Было бы проще, если бы я хотел, чтобы ты исчез, но… не получается. Минхо чувствует горечь этих слов — она оседает на языке, в горле, в груди. Он аккуратно кладет холодную ладонь на бедро Джисона, боясь, что тот оттолкнет. И Джисон вздрагивает, но не убирает. — Я хочу выбирать тебя каждый день, Сони. Хочу просыпаться только с тобой в одной кровати, хочу слушать твои ворчания каждое утро, хочу ужинать вечером вместе, хочу… быть только с тобой, — Минхо замолкает, пытаясь подобрать нужные слова. — Я знаю, что совершил ошибку и, вероятно, буду расплачиваться за нее всю жизнь твоей болью, но… ты единственная причина, по которой я проживаю каждый день. Единственная причина, чтобы оставаться в этом мире и пробовать… жить. Джисон поднимает на него влажные глаза, и Минхо видит, как слезы собираются на ресницах, готовые сорваться в любую секунду. — Я хочу, чтобы у нас все было хорошо, — голос у Джисона такой тихий, такой сломанный, что Минхо хочется кричать от того, что это он сделал. — Потому что… я люблю тебя и я не могу без тебя, но мне плохо от этого… потому что с тобой мне больно. Джисон всхлипывает и вытирает лицо рукавом. Он снова опускает голову, и во рту Минхо собирается горькая слюна, а глаза начинают гореть. — Мы можем не торопиться, Сони… можем медленно собирать нас по кусочкам каждый день и никуда не спешить. Мы можем… начать с начала. Он сжимает бедро Джисона чуть крепче, и противная слеза все же скатывается по щеке. Он поспешно стирает ее ладонью, надеясь, что Джисон не заметил. — Скажи, что я… что я особенный, — тихо просит Джисон, шмыгая носом. — Скажи, что ты больше не поступишь так… Скажи, что ты… Он закрывает лицо руками, не договорив. Минхо набирает воздуха через нос и выдыхает медленно, чтобы голос не дрожал. — Ты особенный, Сони. И всегда им был. Прости, что не заметил этого раньше. Джисон тяжело вздыхает и отводит ладони от лица, вытирая тыльной стороной мокрые дорожки слез. Потом медленно опускается на спину, раскидывая руки в стороны. Дыхание постепенно выравнивается, становится глубже. — Помнишь, как мы смотрели на звезды каждый вечер? — говорит Джисон, глядя в небо. — Ты всегда путал Большую и Малую Медведицу. Он тихо смеется, и этот смех — не истеричный и не пьяный, а такой, каким он смеялся раньше, когда Минхо в сотый раз тыкал пальцем в небо, утверждая, что нашел то самое созвездие, а Джисон закатывал глаза и поправлял его. Минхо улыбается краешком губ и ложится рядом. Складывает руки на груди и смотрит в то же небо, которое видел уже сотни раз, но почему-то сейчас оно кажется другим. — Да я и сейчас не понимаю, кто из них кто. Джисон поднимает руку и тычет пальцем в небо, указывая на одно из созвездий. Минхо следит за его движением, хотя видит только смутные очертания, размытые городским светом. — Видишь ковш в небе? Это Большая Медведица, ее легче отличить, — он поворачивает голову к Минхо, тот слабо кивает и Джисон продолжает: — А вот Малая Медведица рядом с Полярной звездой, выше Большой на несколько сантиметров. Минхо сужает глаза, пытаясь разглядеть созвездия, но видит только россыпь звезд, которые, кажется, специально прячутся от него, чтобы он снова ошибся. Снова попросил Джисона показать еще раз. — Все равно не вижу, Сони, — хмыкает Минхо. — Ничего страшного, когда-нибудь разберешься, — спокойно говорит Джисон, подкладывая руку под голову. — Надеюсь. Минхо смотрит на неяркие звезды, которые мерцают где-то высоко-высоко, и отчего-то становится спокойно. Напряжение, которое держало его в тисках все эти дни, отпускает, и тишина между ними больше не кажется давящей. Он находит ладонь Джисона, сжимает в своей, чувствуя, как холодные пальцы постепенно согреваются. Джисон в ответ переплетает их пальцы, и это движение заставляет сердце Минхо биться ровнее, будто оно наконец-то встает на свое место. — Мы же справимся с этим, правда? — почти неслышно спрашивает Джисон. Минхо поворачивает голову, смотрит на профиль Джисона, на его расслабленное лицо, на губы, которые больше не дрожат, на глаза, которые смотрят в небо. — Конечно справимся, Сони, — уверенно отвечает он, сжимая ладонь крепче, отдавая все тепло, что в нем есть. Джисон прикрывает глаза, и Минхо кажется, что он готов в это поверить. Хотя бы сейчас.

***

Джисон не любит выбирать. Вообще не любит. Возможно, даже ненавидит. Хотя нет, это слово не совсем подходит, скорее просто терпеть не может, когда перед ним стоит выбор. А сейчас он стоит, и очень даже важный. Джисон не знает, что выбрать, он лишь знает, чего хочет его сердце, но он не уверен, что хочет слушать его в этот раз. А Джисон должен выбрать между тем, что просит сердце, и тем, что кричит его разум. И, конечно, будь он умнее, он бы даже не думал — позвонил бы Минхо, сказал, что все кончено, выкинул бы его вещи в окно и жил бы себе припеваючи. Но, увы, Джисон не умеет думать на холодную голову, особенно когда дело касается Минхо. Потому что сердце так отчаянно ноет о нем, просит его рядом, умоляет, чтобы Джисон оказался в его объятиях и оно снова собралось по кусочкам, как раньше. Джисон рад бы послушать его. Рад бы сказать Минхо, что прощает ему все грехи, что готов начать сначала, что готов быть с ним, несмотря на боль. Впустить его обратно, позволить остаться, позволить любить и любить в ответ. Но это сложно. И он не уверен, что хочет давать своему сердцу право выбора, потому что сердце выбирает Минхо, всегда выбирало Минхо, даже когда разум кричал, что это неправильно. Но Джисон слаб перед ним. Слаб перед своим сердцем, которое продолжает биться ради человека, который разбил его. Он вернулся в комнату, и первое, что сделал, — раскрыл шкаф Минхо, достал его футболку, нацепил на голое тело, прижал воротник к носу и вобрал в себя этот родной запах. Так и заснул — в футболке Минхо, с мыслями о Минхо, с запахом Минхо, на его кровати, обнимая его подушку. И, возможно, выбор очевиден. Но вам когда-нибудь сжимало горло, когда вы находились рядом с другим человеком? А вот Джисону — да. Каждый раз, когда Минхо входит в комнату, каждый раз, когда их взгляды встречаются, каждый раз, когда он слышит его голос — тихий, неуверенный, каким он стал после той ночи. И, наверное, это и есть ответ. Джисон не уверен, что это любовь. Не уверен, что должен чувствовать нечто подобное, не уверен, что это здорово. Но имеет ли он вообще право уходить и бросать Минхо? У того такая же сломанная жизнь и такой же подавленный комок боли в груди, и, наверное, Минхо так же не спит по ночам, так же прокручивает в голове все, что сделал не так, и так же не знает, как жить дальше. Имеет ли Джисон право бросить человека, который его любит? Который смотрит на него так, будто Джисон — единственный свет в его темной комнате? Джисон, наверное, не обязан об этом думать. И, наверное, это проблема Минхо. Но разве Минхо не нуждается в Джисоне так же, как он сам? Разве он не тянется к нему каждую минуту, каждую секунду, каждое мгновение, когда они рядом или когда их разделяют километры? Джисон знает многое о его жизни. И он знает, что эта жизнь не была радужной. Минхо никогда не знал, что такое быть любимым по-настоящему. Может, поэтому Джисон и не может уйти. Может, поэтому не может его оставить, не может выбросить эту часть жизни из себя, как старый хлам, который только занимает место. Потому что он видит, что Минхо старается, что он пытается. Он мог бы научить Минхо любить правильно — не так, как его учили, не так, как он привык, а так, как чувствует Джисон: громко, ярко, без оглядки на прошлое, без страха, что это сделает тебя слабым. Мог бы научить не бояться себя, своих чувств, своей потребности быть рядом, быть нужным, быть любимым. Мог бы научить строить отношения без боли и предательств. Но разве он может научить Минхо смотреть только в свои глаза? Джисон хочет стать тем, кто спасет Минхо. Хочет стать единственным, ради кого он будет меняться, ради кого будет просыпаться по утрам, ради кого будет становиться лучше, даже когда кажется, что это невозможно. Хочет стать для него тем самым человеком, о котором пишут в книгах, который приходит и переворачивает всю жизнь с ног на голову, а потом остается, чтобы помогать собирать осколки. Но хочет ли Минхо спасения? Хочет ли Минхо быть спасенным — или он просто хочет, чтобы кто-то был рядом, чтобы не так страшно было просыпаться по утрам? Джисон не знает ответа. Может, Минхо просто боится утонуть в одиночестве. Джисона душат собственные сны. В них он несчастен — всегда, каждую ночь, каждый раз, когда закрывает глаза и проваливается в ту темноту, из которой не может выбраться. Дышать становится невозможным. Он дергает одеяло на себя, натягивает до подбородка, закрывается с головой, пытаясь убежать от собственной головы. Он цепляется за ткань, сжимает ее крепче и еще крепче, пока костяшки пальцев не белеют, пока не начинает болеть в запястьях. Он медленно и уверенно сходит с ума. И если никто не придет на его беззвучный крик, он просто задохнется. И он бы рад смириться с этим, рад перестать бороться, рад позволить этой тьме поглотить его окончательно. Потому что бороться больше нет сил, потому что каждый новый день приносит только разочарование, потому что надежда, которую он так старательно растил, засыхает на корню. Но Минхо. Как же Минхо? Почему Джисон уже чувствует себя утонувшим? Почему Минхо не придет спасти его от этих кошмаров? Почему Минхо не слышит его крик? Почему Минхо нет рядом? Почему он сделал это? Почему сломал это хрупкое сердце? Джисон никогда не получит ответов. Он просто сходит с ума в тишине их комнаты, в темноте, в которой нет просвета, в одиночестве, которое больше не кажется комфортным.

***

Месяц спустя.

Курить больше не нравится. Минхо стоит у мусорного бака, смотрит на новую пачку сигарет, которую купил по привычке, и чувствует, как внутри него поднимается отвращение. Он бросает пачку в бак, но на прощание оттуда вываливается одна сигарета, падает на землю, и Минхо смотрит на нее секунду, другую, а потом нагибается, поднимает и возвращает обратно, к остальным. Никотин больше не инструмент. Он просто отрава, а Минхо уже пора бы сделать хоть что-то, вместо того чтобы зализывать свои раны, которых, если честно, и так ничтожно мало по сравнению со всеми остальными людьми, которые переживали периоды и похуже. Он устал обещать. Устал бежать от своих обещаний, от себя, от своей слабости. Имеет ли он вообще право быть уставшим? Наверное, нет. Но и вечно притворяться он не сможет. Конечно, ощущение, что без него мир бы очистился, не покидает его. Но даже его исчезновение оставит грязное пятно, даже его смерть принесет лишь новые страдания и новые проблемы. Кому-то все равно придется разгребать этот хаос, который он оставит после себя. Может, пора прекращать жалеть себя и сделать хоть что-то стоящее? Может, пора взять себя в руки и побороться за самое дорогое, что у него есть? Может. Минхо затягивает галстук потуже. Поправляет рукава дорогого пиджака, который отец подарил ему год назад и поднимается на нужный этаж. Высокомерно вскидывает подбородок — как отец делал, когда хотел показать, кто здесь главный. Он проходит вглубь свежей квартиры, где даже стены пахнут чистотой и новой отделкой. Этот запах бьет в нос, напоминая, что здесь еще никто не жил, что это пустой лист, который можно заполнить чем угодно. Мужчина в таком же строгом пиджаке с кипой бумаг в руках смотрит на него с таким выражением, будто эта сделка — его последняя надежда. Минхо пожимает его руку и оценивающе оглядывается, стараясь не показать, как сильно дрожат пальцы. — Вы закончили с договором? Мужчина быстро кивает, хватается за Минхо, как за единственный шанс не забыть запах хлеба. В его глазах столько отчаяния, что Минхо становится почти стыдно за то, как легко он тратит деньги, которые ему даже не пришлось зарабатывать. — Да, господин, все готово, осталось только подписать. Минхо выкидывает ладонь, и мужчина быстро сует ему ручку, кладет стопку бумаг на стол, и Минхо садится на диван, хватая ее поудобнее. Он размашисто подписывает каждый лист, даже не вчитываясь в буквы, потому что это все равно деньги отца. Потому что Джисон заслужил. Минхо отодвигает подписанные бумаги от себя с видом максимального отвращения, будто только что прикоснулся к чему-то грязному, и со стуком кладет ручку на стол. Он поднимается на ноги, с деловым видом отряхивает пиджак, и мужчина напротив него радостно собирает бумажки со стола, почти прыгая на месте. Сделка закрыта, деньги получены, и, наверное, его комиссия уже греет карман. — Отлично, господин! — радостно восклицает риэлтор. — Квартира ваша! Минхо коротко хмыкает. Радости он не чувствует, как и гордости. Ничего. Кроме новой пустой дыры. — Ключи, — сухо требует он, снова протягивая руку. Мужчина озадачивается на секунду, а потом суетиливо начинает шарить по внутренним карманам пиджака. Он выуживает одну связку ключей и кладет в раскрытую ладонь Минхо. — Вот, господин. — Я же просил сделать две связки. Мужчина опускает голову, и Минхо видит, как краснеют его уши, как он сжимает бумаги в руках, будто они могут защитить его от этого разговора. — Простите, мы… забыли. Минхо недовольно цокает языком и кладет ключи в карман брюк. — Ясно, — кидает он, не глядя на мужчину. — Деньги уже на указанном счете, можете идти. — Спасибо за сотрудничество, — быстро лепечет риэлтор и кланяется. Минхо машет ему вслед и слышит, как шаги удаляются, как хлопает входная дверь, как тишина снова заполняет квартиру — такая густая, что можно резать ножом. Теперь она записана на него. Только вот Минхо просто воспользовался привилегией быть сыном своего отца. Взял деньги со счета, которые отец копил на его будущее, на открытие какой-нибудь компании, на то, чтобы Минхо стал кем-то значимым, а не тем, кто тратит наследство на квартиры, чтобы доказать свою любовь человеку, который, возможно, даже не захочет в ней жить. Теперь Минхо сидит в пустой квартире, с пустой головой, в дурацком костюме, который хочется скорее снять. И держит телефон в руках. Экран темный, но он знает, что стоит его включить — и там будет диалог с Джисоном. Он сжимает телефон в пальцах, и не знает, что сказать, не знает, как объяснить, что он только что купил квартиру, в которой они могли бы жить вместе, если бы Джисон захотел. А если нет — то эта квартира так и останется пустой. Минхо вздыхает. Он снова стоит на пороге чего-то важного, и боится, что его шаг окажется слишком быстрым или слишком резким, или слишком неуклюжим, и Джисон снова спрячется, закроется. И тогда все, что они строили этот месяц, рухнет. Экран загорается, и он видит яркие сообщения от Джисона — смешные картинки, заметки о том, как прошел день, короткие «спокойной ночи» и «как дела?». Они договорились не торопиться. Да, договорились дать друг другу время, пообещали сохранить связь, но не спешить и просто наслаждаться тем, что есть сейчас. Никаких громких слов, никаких обещаний, которые можно нарушить, никакого давления. Но Минхо устал. И он имеет на это право. Устал смотреть на то, как Джисон тянется к нему, но не позволяет себе даже прикоснуться, как его руки зависают в воздухе, как он отводит взгляд, когда их пальцы случайно соприкасаются, и делает вид, что ничего не произошло. Устал ждать момента, когда можно будет заглянуть в глаза Джисона и не увидеть там боли или засохших с ночи слез. Джисон старается. Минхо видит это — как он пытается починить себя сам. Старается довериться Минхо снова. И Минхо видит, как это трудно, как каждый шаг дается Джисону с болью, как он борется с собой, чтобы не убежать. Но Минхо просто хочет, чтобы Джисон был счастлив. И эта квартира — просто следующий шаг. Не подарок, не попытка купить прощение, не жест отчаяния. Просто место, где нет запаха прошлых обид, нет вкуса разочарований, нет тех стен, которые помнят, как они ссорились. Просто чистый холст, и Минхо хочет научиться рисовать — вместе с Джисоном, если тот захочет. Он набирает номер Джисона, подносит телефон к уху, и пальцы слегка заметно дрожат. Он откидывается на спинку дивана, вслушиваясь в гудки, и каждый из них отдается в груди тяжелым ударом. — Привет! Я как раз хотел тебе писать. Я сдал экзамен по литературе на отлично, представляешь?! — весело щебечет Джисон в трубку и сердце пропускает удар. — Я думал, меня этот препод завалит, но сегодня он был не такой угрюмый. Минхо негромко смеется и расслабляет галстук на шее. — Ты молодец, Сони. Поздравляю тебя. — Спасибо, — выдыхает Джисон. — Ну так… какие у тебя новости? Минхо достает ключи из кармана и крутит их в пальцах. — Увидимся сегодня? — У меня завтра еще экзамен по технике речи… может, на выходных? Минхо стискивает ключи в ладони, и холодный металл впивается в кожу. — Давай встретимся ненадолго, — не отступает он. — Это важно. — Купишь мне кофе? — Конечно. Джисон смеется, и этот звук разгоняет последние сомнения, заставляет сердце биться ровнее, а губы — растягиваться в улыбку. — Ладно, приходи в общагу, — сдается Джисон и быстро добавляет: — С кофе! — Спасибо, Сони. Джисон цокает и бросает трубку. Минхо смотрит на экран и на связку ключей, которая лежит на его ладони. Может, это новое начало. А может, конец.