График 7/7

Вновь воскресенье. Я сидел в машине за десять минут до назначенного времени. Мои пальцы, обычно длинные и спокойные, впились в кожаную оплетку руля так сильно, что костяшки побелели. В салоне работал кондиционер, выдувая ледяной воздух, но мне казалось, что я задыхаюсь.  Всё началось три дня назад. Случайно. Нелепо. Я зашел в соцсети, чего не делал неделями, чтобы проверить сообщение от нашего общего знакомого с Антоном. И там, в ленте, мелькнуло фото.  Это был не пост Антона, но на нем стоял лайк от него. Он всегда был скрытным в таких вещах. Это был пост какого-то парня — молодого, лет двадцати пяти, с татуировками на шее и вызывающе-свободным взглядом. Они сидели в кофейне. В кадр попала рука Антона. Я узнал её мгновенно. Эти тонкие пальцы, вечно испачканные в карандашном графите, и старый серебряный перстень, который я подарил ему на нашу третью годовщину. На столе стояли два рафа. Подпись гласила:  Вечер с любимым.  И сердечко. Маленькое, желтое, издевательское сердечко. В тот момент мой мир, который я так кропотливо выстраивал, в котором я так тщательно старался забыть о любви к Антону, пошел трещинами. Я думал, что мы договорились. Я думал, что двигаться дальше — это значит заниматься Кьярой и карьерой. Оказалось, для Антона двигаться дальше означало заменить меня. — Пап, а почему мы стоим? — раздался сзади тонкий голосок Кьяры.  Я вздрогнул. В зеркале отразились её огромные глаза. Она была так похожа на него в этот момент — та же жажда жизни, та же непосредственность. — Просто ждем папу Антона, солнышко. Еще три минуты. — А дядя Влад тоже придет? — невинно спросила она, поправляя бантик на платье. В салоне словно выкачали кислород. — Кто такой дядя Влад? — мой голос прозвучал слишком хрипло.  Кьяра заерзала в кресле. — Он друг папы Антона. Он смешной. Он рисовал со мной динозавров в четверг, когда я была у него. И принес мне мороженое. Клубничное. Папа Антон сказал, что дядя Влад — очень хороший. Хороший. Дядя Влад.  Внутри меня что-то лопнуло. Это была не просто ревность. Это было чувство тотального, сокрушительного предательства. Мы проходили через круги ада, чтобы Кьяра появилась на свет. Мы выбирали клинику, мы тряслись над каждым анализом Елены, мы тратили миллионы на то, чтобы у нас была наша семья. А теперь какой-то смешной парень с татуировками ест клубничное мороженое с моей дочерью? Я увидел серебристую машину Антона. Она заехала на парковку и остановилась на своем обычном месте. Я вышел из машины. Движения были резкими, механическими. Я открыл багажник, достал сумку Кьяры. Бублик лежал сверху — я лично выстирал его вчера, чтобы он пах чистотой и домом. Моим домом. Антон вышел навстречу. Он выглядел... вызывающе хорошо. На нем была новая рубашка, которую я раньше не видел. Он улыбался. Он светился тем самым внутренним светом, который я когда-то считал своей исключительной собственностью. — Привет, Арс! — крикнул он, подходя ближе. — Кьяра, привет! Дочь выскочила из машины и бросилась к нему. Он подхватил её, закружил. Обычная сцена.  Я подошел к ним, не снимая солнцезащитных очков, хотя солнце уже клонилось к закату. Я хотел спрятать глаза, потому что в них была ядерная зима. — Вот сумка, — я поставил её на асфальт между нами. Глухой звук удара ткани о землю прозвучал как выстрел стартового пистолета. — Список лекарств внутри. Дозировку не меняй, у неё всё еще лезет сыпь. Кстати, о сладком. Антон поставил Кьяру на землю и вопросительно поднял бровь. — Что-то не так? — Кьяра сказала, что какой-то дядя Влад кормил её клубничным мороженым в четверг. Ты в курсе, что у неё аллергия на клубнику? Или ты был слишком занят смешным другом, чтобы вспомнить об этом? Улыбка сползла с лица Антона. Его глаза мгновенно стали холодными. — Арс, не начинай. Там было пол-ложечки, и я следил. У неё не было никаких высыпаний. Не ожидал, что ты уже всё знаешь, я не успел тебе сказать об этом сам лично. — Да мне насрать на тебя, Антон, — я сорвался на шипение, стараясь не орать при Кьяре, которая уже притихла и прижимала к себе Бублика. — Мне не насрать на мою дочь. Кто это такой? Какого хера какой-то левый мужик находится рядом с моим ребенком? Мы о чем договаривались, когда расходились? Никаких посторонних, пока всё не утрясется. — Пока не утрясется? — Антон хмыкнул, и в его голосе прорезалась злость. — Год прошел, Арс! Год! Сколько мне еще ждать разрешения от твоего величества, чтобы просто начать жить? Влад — не посторонний. Он мой парень. И он, в отличие от тебя, умеет радоваться жизни. — Твой парень? — я почувствовал, как кровь прилила к лицу. — Ты серьезно? Ты притащил в дом какого-то хмыря через год после того, как мы... — я запнулся, горло перехватило. — Ты хоть помнишь, блять, как эта девочка появилась? Ты помнишь, сколько мы бабла ввалили в это ЭКО? Сколько раз Елена лежала на сохранении, а мы ночами не спали, молясь, чтобы всё было хорошо. А ты теперь позволяешь какому-то татуированному уебку кормить её клубникой? — Да пошел ты нахуй! — Антон вдруг заорал так, что Кьяра вздрогнула и отступила на шаг. — Ей нужно видеть, что её отец счастлив, а не, как ты ходишь хмурым, вечно загруженный работой, что она и просто радоваться в твоем доме боится, вдруг ты скажешь ей, что не время думать хотя бы иногда о том, что жизнь может быть простой и спонтанной. Тебя бесит не Влад, тебя бесит, что я больше не принадлежу тебе. Что ты больше не можешь диктовать мне условия. — Да мне плевать, с кем ты трахаешься! — я уже не контролировал голос. — Мне не плевать на Кьяру. Ты безответственный эгоист! Всегда им был! Твое вдохновение всегда было важнее здравого смысла. Я тащил всё на себе: деньги, документы, врачей, юристов... А ты только картинки малевал и самовыражался! — О, началось! — Антон замахал руками, он почти прыгал от ярости. — «Я тащил». Да ты задолбал этим попрекать. Ты сам выбрал эту роль добытчика. Тебе нравилось чувствовать власть надо мной. А теперь власть кончилась, Арсюша! Кончилась! И ты бесишься, как побитая собака. Влад нормальный парень, он добрый, он веселый, Кьяра его любит. — Кьяра любит меня! — я ткнул пальцем в сторону дочери, не глядя на неё. — А тебя она просто терпит, потому что ты её отец! Ты предаешь её память о нормальной семье. Ты вводишь в её мир чужого человека, не спросив меня! Ты понимаешь, что я могу через суд ограничить твои права, если ты будешь подвергать её опасности? — Суд? — Антон осекся, его лицо побледнело, а потом стало багровым. — Ты мне угрожаешь судом? После всего? Да ты вообще хоть раз её обнял просто так, проявил ласку?  — Закрой рот, — я шагнул к нему, замахнувшись, но остановился в миллиметре от его лица. — Ты ничего не знаешь о моей любви. Ты просто решил, что тебе скучно, что «быт съел чувства», и свалил, оставив меня разгребать все это дерьмо! А теперь ты строишь из себя идеального папашу с новым бойфрендом? Да пошел ты!  — Я ненавижу тот день, когда согласился на это ЭКО с тобой! Я должен был понять еще тогда, что ты из любого чуда сделаешь должностную инструкцию.  — Папа! — раздался резкий, захлебывающийся крик. Мы оба замерли, как по команде. Тяжело дыша, потные, злые, с перекошенными лицами.  Кьяра стояла в паре метров от нас. Её лицо было серым. Она не просто плакала — из неё вырывались какие-то страшные, икающие звуки. Бублик выпал из её рук прямо в грязь, в серую жижу, перемешанную с бензином. Она смотрела на нас так, будто мы только что на её глазах убили кого-то. Или что-то. — Вы... вы плохие... — прошептала она, и её голос сорвался на визг. — Я вас ненавижу!  Она развернулась и бросилась прочь, в сторону качелей, захлебываясь своим плачем. В этот момент я почувствовал, как у меня внутри всё просто выключилось. Весь гнев, вся эта праведная ярость из-за Влада, всё это собственничество... оно испарилось, оставив после себя тошнотворную, липкую пустоту. Ведь мы никогда не ругались при ней, даже когда разводились. Антон бросился за ней. Я видел, как он догнал её, как пытался прижать к себе, а она колотила его по плечам маленькими кулачками. Я стоял у машины, и мне казалось, что я сейчас упаду. Ноги стали ватными. Я посмотрел на Бублика. Он лежал в луже, рыжий бок пропитался грязной водой. Любимая игрушка.  Я медленно подошел, поднял медведя. Грязь осталась на моих пальцах. Я вытер её о свои брюки, даже не заметив этого.  Антон вернулся через пять минут. Он нес Кьяру на руках, она уткнулась ему в шею и мелко дрожала. Он не смотрел на меня. Его лицо было как маска — застывшее, старое. — Дай медведя, — глухо сказал он. Я протянул ему Бублика. Наши пальцы коснулись — его были ледяными.  — Антон... — начал я, но голос подвел. — Заткнись, Арс, — так же тихо ответил он. — Просто закрой рот и уезжай. Ты этого хотел? Ну вот, любуйся. Он посадил её в машину, пристегнул. Она даже не вскрикнула, просто сидела, глядя в пустоту перед собой. Дверь захлопнулась с таким звуком, будто крышку гроба заколотили. Я стоял и смотрел, как они уезжают. Дождь начал капать — противный, мелкий, весенний дождь. Я сел в свою машину, завел мотор, но не тронулся с места.  Внутри меня всё выло. Я ненавидел Антона. Я ненавидел этого Влада. Но больше всего я ненавидел себя. За то, что не сдержался. За то, что позволил этой ревности, этой старой, непереваренной боли вылезти наружу и ударить по самому дорогому.  Я вспомнил, как мы сидели в клинике. Как я держал Антона за руку, и он шептал:  — Сень, прикинь, у неё будут твои глаза. И я верил, что мы сможем. Что мы построим этот чертов идеальный мир. А сегодня я сам этот мир поджег.  Я включил дворники. Они размазывали грязь по стеклу. В голове было пусто. Только одна мысль пульсировала:  — Я потерял её. Не Антона — его я потерял давно. Я потерял ту ниточку доверия, которую Кьяра тянула ко мне. Для неё я теперь был тем, кто орет на её папу Антона. Тем, кто делает больно. Я нажал на газ и выехал с парковки. Город за окном казался чужим. Моя квартира ждала меня своей тишиной и порядком. Но теперь я знал — этот порядок ничего не стоит. Это просто декорация, за которой прячется испуганный, злой и бесконечно одинокий человек, который так и не научился быть счастливым. Подъезжая к дому, я посмотрел на свои руки. Они всё еще были в грязи от Бублика. Я не стал их вытирать. Пусть остаются такими. Это было единственное настоящее, что осталось у меня от этой недели. Грязь и эхо детского плача, которое теперь будет преследовать меня до следующего воскресенья. А может — и всю оставшуюся жизнь.