Ночное откровение близнецов

Тишина в доме была не пустой, а густой, как тёмный мёд, и Миги чувствовал её вкус на языке — приторный и тревожный. Он сидел на кровати, обхватив колени, и думал о холодной коже Дали, о том, как пальцы брата вчера случайно коснулись его запястья, и это ощущение осталось — будто прикосновение мраморной статуи, прекрасной и безжизненной. Тень в дверном проёме зашевелилась прежде, чем он успел вдохнуть. Дали материализовался из темноты без звука, его движения были неестественно плавными, словно он скользил по воздуху. Хватка вокруг запястья Миги была стальной и ледяной одновременно. — Дали… — имя сорвалось с губ младшего шёпотом, больше похожим на стон. Глаза старшего близнеца в полумраке светились едва уловимым багровым отсветом, будто в их синеве плавали капли крови. Он не отвечал, лишь впивался взглядом в Миги, изучая, словно хищник оценивающую добычу перед решающим прыжком. Их лица-зеркала, их одинаковые светлые пряди, падающие на лбы, — всё было как всегда, и от этого происходящее казалось ещё более чудовищным. — Дали, я сильно переживаю, что с тобой происходит? — голос Миги дрогнул. Ответом было лишь усиление давления на кости. Боль, острая и ясная, пронзила руку. Но следующее ощущение заставило его задрожать сильнее. Ладонь Дали легла на его талию, впилась пальцами в ткань футболки, а затем нос брата упёрся в шею у самого края волос. Глубокий, протяжный вдох. Губы, влажные и холодные, скользнули по коже, а за ними — шершавая поверхность языка. Пять медленных, тщательных движений от ключицы к мочке уха. — Миги, как же ты вкусно пахнешь? Я хочу попробовать. Голос Дали был низким, бархатным, но в нём звенела сталь. Прежде чем Миги сообразил, что значит это «попробовать», мир опрокинулся. Спина с силой ударилась о ковёр в центре комнаты, выбив воздух из лёгких. Над ним, заслонив свет ночника, навис силуэт брата. — Дали, хватит, отпусти меня! Мольба разбилась о каменное молчание. И тогда Миги увидел. В полуоткрытых губах Дали, в том месте, где должны быть обычные клыки, теперь отчётливо блестели два острых, удлинённых клыка. Безупречно белые и смертельно острые. Вампир. Слово, дикое и невозможное, гулко отозвалось в голове, превратив страх в ледяной ужас. Вся странность последних недель — бледность, избегание солнца, холодная кожа — сложилась в чудовищную картину. — Миги, позволь мне выпить твоей крови. Голубые глаза Дали, такие же, как у него, но теперь чужие и пустые, неумолимо держали его взгляд. Миги попытался вырваться, но тело не слушалось, парализованное страхом и какой-то тёмной, исходящей от брата аурой. Вес Дали, пригвождающий его к полу, был невыносим. Боль пришла неожиданно — резкий укол, а за ним жгучее, проникающее вовнутрь тепло. Клыки вошли в шею у самого края яремной впадины. Миги вскрикнул, и слёзы брызнули из глаз ручьём, заливая виски. Это была не просто физическая боль. Это было чувство глубокого предательства, профанации самой их связи. Дали пил, издавая тихий, довольный звук где-то глубоко в горле. Когда он наконец отстранился, на его губах алела кровь. Он медленно облизнулся, и взгляд его стал томным, опьянённым. — Миги, твоя кровь такая сладкая. Я очень долго ждал этого. Младший брат всхлипывал, чувствуя, как по шее стекает тёплая струйка. Дали не обращал внимания на слёзы. Его пальцы вцепились в подол водолазки, и с силой, от которой затрещали швы, он стащил её через голову Миги. Холодный воздух коснулся обнажённой груди. Ладонь, холодная как лёд, провела по грудной клетке, нащупала биение сердца — учащённое, испуганное. А затем губы и клыки снова впились в плоть, теперь ниже ключицы. Новый приступ жгучей агонии. — Больно, хватит! — голос Миги стал сиплым от рыданий. — Малыш, конечно, будет больно. Дали говорил это почти нежно, отстраняясь, чтобы полюбоваться своими отметинами на коже брата. Страх Миги достиг апогея. Он боялся пошевелиться, боялся даже дышать громко. — Миги, есть один способ утолить мой голод. Рука Дали потянулась к его поясу. Металлическая застёжка звякнула. Звук расстегивающейся молнии на брюках старшего близнеца прозвучал громче выстрела. — Дали, нет, пожалуйста, я не хочу! — Миги забился, но его легко придавили. — Миги, это нужно. Или ты хочешь, чтобы я укусил тебя снова? Например, за ухо. Там тонкая кожа, больно будет адски. В этих словах не было вопроса. Это был ультиматум. Миги зажмурился. Мысль о новой боли, о тех острых клыках в таком уязвимом месте, заставила его внутренне сжаться. Он кивнул, почти незаметно, сдавшись под грузом ужаса и извращённой надежды, что это хоть как-то прекратит кошмар. Его грубо перевернули, поставили на колени. Холодные руки вцепились в бёдра. Миги успел лишь глухо вскрикнуть, когда боль, совершенно иного свойства — разрывающая, жгучая, незнакомая — пронзила его насквозь. Он закашлялся, слёзы хлынули с новой силой. — Миги, ты скоро почувствуешь себя хорошо, я уверен, — шёпот в ухо был горячим контрастом ледяной кожи. Движения были жёсткими, безжалостными, подчиняющими. Но постепенно, сквозь слёзы и боль, Миги с удивлением начал ощущать что-то ещё. Странное тепло, растекающееся изнутри от каждого толчка. Оно не отменяло унижения и страха, но смешивалось с ними, создавая невыносимо противоречивую гремучую смесь ощущений. Это было нечто большее, чем укус. Это было вторжение в самую суть. Поза сменилась резко. Его приподняли и прижали лицом к холодной стене. Лбом он чувствовал шероховатые обои, а за спиной — неумолимый ритм брата. Боль притупилась, уступив место оцепенению и тому самому чужеродному теплу, которое теперь пульсировало в такт движениям Дали. Когда всё закончилось, наступила мёртвая, оглушённая тишина. Миги почти не чувствовал своего тела. Он лишь ощутил, как его поднимают на руки — легко, будто он невесомый. Холодные руки, те самые, что только что причиняли боль, теперь осторожно уложили его на собственную кровать, накрыли одеялом, подоткнув края. Дали стоял рядом, глядя на него своим новым, багрово-синим взглядом. На его губах уже не было крови, только странная, почти человеческая нежность в уголках рта. — Спи, малыш, — прошептал он, и его палец, всё такой же ледяной, провёл по мокрой от слёз щеке Миги. — Завтра всё будет по-другому. Он выключил свет и растворился в темноте, оставив младшего близнеца лежать в непроглядной тишине, на его коже уже подсыхали следы зубов и слёз, а внутри бушевало смятение, в котором страх и боль уже начинали путаться с чем-то ещё, тёмным и запретным, что только что было посеяно в самой глубине его существа.