Spark

Небо над пустошами Гнева уже давным-давно погасло, а Страйкер всё никак не мог уснуть. Он уже битый час ворочался, пытаясь найти удобную позу для сна, но рана продолжала болеть. Сегодня ему не повезло — напоролся на штырь во время драки в какой-то вонючей заброшке. И хотя повреждение оказалось поверхностным, а Страйкер обработал и перевязал его так быстро, как только смог, сейчас боль скребла своими короткими тупыми коготками прямо у него под рёбрами с правой стороны. Обезбол как всегда вышел в самый неподходящий момент, и Страйкер уже почти смирился с тем, что будет маяться до утра, хоть это его совсем не радовало. В очередной раз пытаясь устроиться на животе, он случайно потёрся пахом о сбитую простынь и, почувствовав лёгкие мурашки, разбежавшиеся от низа живота, внезапно понял, что может кое-что попробовать. Возможно, подрочить — не самая блестящая идея, способная прийти в подобной ситуации, но Страйкер уже проделывал это раньше и знал, что во время оргазма что-то такое происходит с телом. И если просто разок кончить, эффект может быть не хуже, чем от самого забористого обезбола. В любом случае, вряд ли это как-то повредит, и скользнув ладонью по животу, он медленно опустил её ниже, между бёдер. Возбуждения не было нисколько, совсем. Страйкер прижал ладонь к промежности, трогая себя — настойчиво, почти грубо. Тело заводилось нехотя, точно мотор старого пикапа, но Страйкер продолжил двигать рукой, полный решимости добиться своего. «Блядь, нет... Нет, не то. Нужно как-то по-другому. Это же не блядский точильный камень». Быть нежнее. Страйкер едва мог сформулировать в своих мыслях эту идею, настолько дико она звучала. Он не умел быть нежным, ни с другими, ни тем более с собой. Возможно, если бы он чаще занимался самоудовлетворением, то лучше бы понимал, как именно его телу нравится больше всего, лучше справлялся с тем, чтобы просто приласкать себя, но здесь ему каждый раз приходилось действовать практически наугад. Страйкер попробовал замедлиться, двигаться более плавно, и почти сразу был вознаграждён. Влага на пальцах и в животе... долбанные бабочки или что-то типа того. Всё внизу начало наливаться горячим жарким возбуждением, и Страйкер измождённо прикрыл глаза. Он откровенно не любил эту часть своего тела, потому что каждый раз, касаясь себя там, чувствовал это... тепло, мягкость, уязвимость, совсем не вяжущиеся с его напускной пуленепробиваемостью. Он бы предпочёл умереть, чем доверить эту часть себя хоть кому-то. Никто никогда не касался Страйкера там, да и сам он касался себя очень редко. Его это вполне устраивало. Маленькие яркие вспышки удовольствия разбежались от бёдер к животу, отдаваясь в основании хвоста, так что тот мелко задрожал, издавая сухой змеиный треск. Всё, что было связано с сексом, в Аду давным-давно смешали с грязью и превратили в разменную монету, и чувствовать себя во власти того же самого наслаждения, которому предавались всякие похотливые извращенцы было почти мучительно. И всё же, выгибаясь на постели, Страйкер как-то отстранённо подметил, что жар, который он мог назвать только словом «ебливый», как будто не доходил до его головы, и хотя тело уже текло и дрожало, мысли оставались удивительно ясными. Перевернувшись на левый бок, он уткнулся лицом в угол подушки и сжал бёдра, потом снова развёл их... и снова сжал. Под пальцами стало мокро, ещё горячее и чувствительнее — Страйкер наконец добился той реакции, которой хотел. Глупое тело разомлело, готовое к сексу, но Страйкер не собирался давать ему ничего подобного. Он не воспользовался своими причиндалами по назначению ни разу с тех самых пор, как впервые почувствовал эту хрень, которая, — как он потом узнал, — называлась сексуальным возбуждением. Страйкер как раз был в том возрасте, когда пиздюки только-только перестают называться детьми и начинают зваться подростками. Не то чтобы он совсем ничего не знал про пубертат, но почему-то никогда не думал, что его это по-настоящему коснётся. А его коснулось, ещё как коснулось, и когда однажды, во время занятий верховой ездой, Страйкера прострелило незнакомым ярким ощущением от паха до самой макушки, он чуть не свалился с лошади. Тогда Страйкер уже достаточно хорошо умел держаться в седле, но только в тот момент осознал, какой же пиздец — сидеть с раздвинутыми ногами на чём-то настолько подвижном. Он отчётливо помнил, как был растерян и ошеломлён, тогда и позже — когда впервые коснулся себя целенаправленно, понимая, насколько чувствительным может быть его тело. Его первая мастурбация, первый оргазм. Когда всё закончилось, Страйкер просто лежал на постели пластом, весь мокрый, пылающий от стыда и замешательства, ещё не зная, что его мучения только начинаются. Ни один фильм ужасов не мог сравниться для Страйкера с годами полового созревания. Рядом не было никого, кто мог бы поговорить с ним, выслушать и всё объяснить. Никого за исключением Дрэда, но Страйкер скорее откусил бы себе язык, чем заговорил об этом со своим стариком. Оставшись один на один с собственным меняющимся телом, он не понимал, что с ним происходит, мог лишь смутно догадываться. Ему было стыдно, а ещё страшно, и он ненавидел себя за этот страх. В довершение всего Страйкер начал замечать, что реакция окружающих на него как-то странно переменилась. Всё реже взгляды, которые бросали в его сторону незнакомцы, были отстранёнными и пренебрежительными, и всё чаще — сальными и похотливыми. Его начали хотеть, и это было для Страйкера едва ли не хуже всего того, что уже с ним произошло. «Ну же, не хмурься, горячая штучка. Я же просто хочу поговорить». Для разговоров с извращенцами у Страйкера был только один язык — язык насилия, и он даже не пытался действовать по-другому. Дрался с теми, у кого хватало смелости заигрывать с ним, ломал руки и разбивал морды. Дрэду даже пришлось немного приструнить своего подопечного, хотя обычно он только поощрял любые проявления агрессии. Страйкеру потребовалось время, чтобы в полной мере осознать свою сексуальность, распустившуюся, как ядовитый цветок какого-нибудь плотоядного растения, чтобы превратить её из слабости в оружие и полностью подчинить своим далеко не сексуальным интересам. Рана на боку снова отозвалась тупой пульсирующей болью, и Страйкер зашипел. Он случайно задел её локтем, из-за чего возбуждение сразу же ослабело, пришлось снова соразмерять прикосновения и искать нужный темп, чтобы вернуть его. Перевернувшись на спину, Страйкер устроился поудобнее, стараясь больше не тревожить больное место, подложил одну руку под поясницу, а второй скользнул чуть дальше между разведённых бёдер. Кожа была такой нежной и чувствительной, что Страйкеру с трудом верилось — неужели он действительно способен быть таким, пускай даже в одном очень маленьком месте. Это казалось неправильным. И всё же его движения больше не были грубыми и поспешными. Риск пораниться об собственные когти был совсем не шуточным, так что Страйкер ласкал себя так, чтобы не касаться ими уязвимых мест. А совать в себя пальцы или что-нибудь в этом роде — ему бы такое даже в голову не пришло. Удовольствие всё усиливалось. Теперь оно не вспыхивало, а пульсировало, тяжело и всепоглощающе. Повернув голову набок, Страйкер прижался щекой к тёплой ткани подушки и закусил губы. Он не стонал, только дышал часто и прерывисто, хмуря брови. Со стороны это выглядело так, будто ему было больно. Почти... Уже почти. Страйкер выгибался, тёрся о собственную ладонь, размазывая капли естественной смазки. Вся его шея и грудь залились румянцем, хвост вздрагивал в такт быстрым нетерпеливым движениям бёдер. В этот момент он не думал ни о чём, не представлял ни мужчин, ни женщин, для него оставались только собственные ощущения и жгучая потребность в разрядке. Пускай кто-нибудь другой растягивает удовольствие. Страйкер чувствовал себя, чувствовал дрожь и жар своего возбуждённого тела и знал, что ему было нужно. Блядь, да... Ещё... Ещё чуть-чуть... Он резко выдохнул, приоткрыв рот, и вскинул дрожащие бёдра за секунду до того, как кончить. Оргазм был сильным, как и всегда. Страйкера трясло и выламывало, но с его губ так и не слетело ни единого стона. Напряжение в мышцах на миг стало почти болезненным, а потом так же резко отступило. Страйкер без сил повалился на постель, едва дыша. В голове было приятно пусто, и рана... Слава Сатане, рана почти не болела. Конечно, всё ещё напоминала о себе, но теперь это был не более чем лёгкий зуд, вполне терпимый. Медленно перекатившись на бок, Страйкер замер, наслаждаясь ощущениями остаточных волн оргазма. Его начало клонить в сон, и он только небрежно вытерся краем простыни, прежде чем свернуться клубком в своей излюбленной позе, подтянув колени к груди. Оргазм действительно помог. Страйкер чувствовал себя так, будто закинулся не только обезболом, но и успокоительным со снотворным впридачу. Чистый кайф, и что самое лучшее — ему не нужно было никого тащить в свою постель, чтобы получить удовлетворение. Да и разве смог бы кто-нибудь дать Страйкеру то же, что он мог дать себе сам? Только на себя он мог положиться в полной мере, особенно если речь шла о том, чтобы кончить как можно лучше. Доверить кому-то своё удовольствие — полный идиотизм, и даже от случайной мысли о чужих руках на себе становилось до крайности мерзко. К счастью, все лишние мысли очень скоро заглохли, утонули в подступающей глубокой дрёме. Сон — ещё одно проверенное лекарство — начинал делать своё дело. Страйкер дышал глубоко и размеренно. Рана больше не болела.