Мельдоний, кофе, монпансье

За фортуной гонишься, кружась

В вечном танце, растворясь

В шквале мыслей и идей.

Знай: те сгинут в бездне дней.

Смотришь себе на сине-серый в полумраке комнаты потолок, не в силах даже «мяу» сказать, и думаешь, как докатился до жизни такой. Хотя, когда долгое время твоя диета состоит из мельдония, кофе и монпансье, удивляться тому, что не можешь встать с кровати, не приходится. Тяжёлая карамзиновая штора колыхалась едва заметно, пока наполненный морозной свежестью и щебетанием птиц воздух студил погружённую в полумрак комнату. Детский гогот и гомон оживлённого проспекта доносились до Кавеха словно из-под толщи воды: уши заложило, нос ощущался забитым, горло першило. Одним словом, никаких сил нет, чтобы восхищаться городом, ожившим после долгой в этом году зимы. Даже моргнуть лень. Кавех, кряхтя, перекатился на другой бок и громко шмыгнул носом. Ступни ужасно мёрзли, пока тело ломил жар. Он поджал колени к груди и потянулся вспотевшими ладошками к ногам, чтобы хотя бы попытаться их согреть. Хотелось пить и дойти до уборной; сходить в душ и бросить облипившую тело футболку в стирку — от неё разило потом, фу, мерзость. Перекусить тоже не мешало бы, но стоящая на тумбочке баночка с разноцветными карамельками пуста, а от чего-то более серьёзного Кавеха вывернет наизнанку прямо на ковролиновый пол. Вода в стакане закончилась чёрт знает когда. А ещё оттуда торчит то ли кисточка, то ли перьевая ручка… Все поверхности, кроме кровати, завалены чертежами. Кремовой бумаге, разрисованной изящными фталоцилово-зелёными линиями, самое место в мусорном ведре. Сколько времени Кавех провёл, согнувшись над рабочим столом, пока пытался довести эти проекты до идеала? Чёрт знает. Тот самый, который потянул его за язык, когда владелица архитектурного бюро сообщила ему об увольнении. Собирая вещи, архитектор высказал ей всё, что он думает: и про аляповатый маникюр, и про любовь к китчу в проектах, и про безалаберную манеру ведения дел. Благо жизнь под одной крышей с Аль-Хайтамом научила витиеватым ругательствам на самых разных языках — от французского до иврита, — и Кавех запомнился бывшим коллегам не только вспыльчивостью, но и какими-никакими лингвистическими познаниями. Сказать своему… сожителю? Кавех горько усмехнулся, прочёсывая спутанные волосы пятернёй. Сказать Аль-Хайтаму об увольнении ему не хватило смелости. Да и зачем такая информация человеку, с которым его связывают разве что общее прошлое и совместные счета за электричество и воду? — Ты живой? Дверь шарпко скрипнула, и тонкая полоска света проникла в комнату, заставив Кавеха поморщиться. Прохрипев что-то в ответ, он вздрогнул, когда холодная сухая ладонь прикоснулась к его лбу. — Температуру мерил? — нахмурился Аль-Хайтам, после чего, когда Кавех едва заметно качнул головой, цыкнул. — Что болит? Горло? Нос заложен? Кашель есть?.. Крепко закашлявшись, Кавех поджал губы и проводил вышедшего из комнаты Аль-Хайтама взглядом. Тот ещё не заходил к себе, пришёл к соседу, как был — в свитере с воротом-стойкой и вельветовых чиносах. Серьёзный, как и полагается преподавателю. Тёмный весь, как затянутое тучами предрассветное небо. Неужели волновался? Или сегодня была очередь Кавеха готовить ужин? Долго гадать не пришлось. Аль-Хайтам вернулся в комнату минут десять спустя, напялив на голову свой дурацкий зубчатый ободок, открывающий широкий лоб, переодевшись в домашнюю одежду и вооружившись аптечкой. Кажется, всё-таки беспокоился. — Ты совсем говорить не можешь? — поинтересовался, усевшись на скрипнувшую кровать. Баночки-скляночки бились друг об друга, шуршали тканевые мешочки с травами от Тигнари. — Или наконец-то взял обет молчания? — Так и не дождавшись ответа, Аль-Хайтам всучил закатившему глаза Кавеху бабушкин ртутный градусник. — Держать около восьми минут и тридцати секунд. Пока нахохлившийся архитектор с трудом удерживал термометр под мышкой, его сосед раздвинул шторы и принялся методично сгребать скомканную бумагу в мусорку, которую давненько не использовали по назначению. Порядок ему навести так и не удалось, но, когда большая часть бумаги оказалась где-то за пределами комнаты, Кавех отчего-то почувствовал облегчение. — Дай, — молчаливый укор во взгляде Аль-Хайтама, оценившего масштаб катастрофы, заставил Кавеха, шмыгая носом, накрыться одеялом с головой. — Вот так и лежи, не шевелись. Хорошо хоть мозгов хватило не идти на работу… За глаза их называли «парочкой». Иногда Кавех и сам замечал за собой повадки глубоко семейного человека: готовя, он держал в голове, что Аль-Хайтам — чёртов аллергик, из-за которого в хумус нельзя добавить тахини; убираясь, точно знал, в какой угол тот посмотрит, а в какой нет, и потому халтурил без зазрения совести. Вечерами они жгли благовония и часами говорили, перескакивая с темы на тему так резво, что никто — пожалуй, кроме Сайно и Тигнари, что знали их, как облупленных, — не понял бы хода их мыслей. В дни же, когда Аль-Хайтам задерживался в университете допоздна, архитектор не садился за работу, пока не видел того живым-здоровым на пороге квартиры. По ночам Кавех старался не выть белугой от безысходности, если очередной чертёж не соответствовал его стандартам, потому что помнил: кому-то, в отличие от него, вставать в пять утра и ехать на работу по пробкам на другой конец города. Успехом его попытки редко увенчивались, потому, проснувшись около полудня, он первым делом смотрел отправленное Аль-Хайтамом видео о пользе здорового сна, а после шёл на поиски мельдония и кофеина. — Пей. Кавех моргнул оторопело и попытался сфокусировать взгляд: рядом с кроватью стоял Аль-Хайтам с бутылкой воды в одной руке и разноцветными таблетками в другой. Почему-то он выглядел растерянным, наблюдая за попытками больного привстать на локтях. Тяжело вздохнув, Аль-Хайтам опустился на колени и, с определённой долей усилий, напоил Кавеха, в довесок скормив ему лекарства. Разморенный неожиданной заботой, архитектор обмяк и уснул, изредка подкашливая и шумно сопя. Сквозь толщу беспорядочных мыслей ему слышались фырчание пылесоса и эвергрин, чувствовалась прохлада на лбу и тепло на ногах. Проснувшись, Кавех, несмотря на ломоту в теле и очевидную слабость, впервые за долгое время почувствовал себя отдохнувшим. На тумбочке, едва ли не блестящей от полироли, он нашёл коробку с бумажными салфетками, спрей от заложенности носа и стакан воды. Сделав несколько жадных глотков, он закапал нос и, подождав какое-то время, наконец-то высморкался. — Как же плохо… — просипел себе под нос и, пошатываясь, сел. Узнать себя в отражении зеркала, вшитого в дверцу шкафа-купе, удалось не сразу. Торчащие в разные стороны волосы, бледно-серое осунувшееся лицо, на котором лишь ошалевшие глаза горели ярко. Нахмурившись, Кавех попытался вспомнить, когда успел купить висящую на нём мешком аспидно-серую футболку и шерстяные носки. — Легче? Скрестив руки на груди и оперевшись плечом о дверной косяк, Аль-Хайтам глядел на Кавеха исподлобья. На лице — ни тени улыбки, сухая сосредоточенность. — Угу, — пробормотал архитектор и поднялся, тут же бухнувшись обратно на кровать. Морщась от головокружения, он закашлялся. — Помоги. Аль-Хайтам воспринял просьбу слишком буквально: вмиг оказался рядом с Кавехом и под руки довёл его до уборной. Справив нужду, смущённый своей слабостью архитектор по стеночке дошёл до кухни, где грузно опустился на стул и тут же растёкся по столу. Голова всё ещё казалась чугунной, а ощущение квёлости ни в какую не покидало тело. Но живот, едва Кавех почуял запах еды, предательски заурчал. — Ты хоть что-нибудь ел, пока меня не было? — поставив на стол тарелку с наскоро приготовленным омлетом и кружку с чаем, Аль-Хайтам сел напротив Кавеха и вперил в него внимательный взгляд. Архитектор не сомневался, что экзамен у студентов он принимал именно с таким выражением лица. — Или дошли руки ознакомиться с работами Осуми Ёсинори? Омлет оказался таким тёплым и вкусным — в меру солёным, щедро сдобренным орегано, — что Кавех не сразу нашёлся, что ответить. — Ел, — буркнул он, памятуя, что на рабочем столе должно было остаться шесть-семь опустошённых упаковок монпансье, два выжранных блистера метаболика и с десяток белых икеевских кружек. Чай, налитый в одну из кружек Аль-Хайтама, чуть кислил из-за добавленного в него лимона. — Заказывал доставку… — Почему-то я не мог до тебя дозвониться все выходные. И Тигнари с Сайно тоже, — Кавех подавился и закашлялся. — Я хотел зарядить твой телефон, когда ты спал, но не нашёл провод. Зато под завалами обнаружил твою трудовую книжку. Почему она… Выскользнув из ослабевших в секунду пальцев, вилка грохнулась на тарелку. Кавех вздрогнул и, спрятав руки под стол, тут же ссутулился под тяжёлым взглядом Аль-Хайтама. У него долгов, как шелков, а он не смог засунуть свой язык в задницу, чтобы очередная идиотка, мнящая себя пупом мира, не турнула его с хорошего места. Ну что тут скажешь-то? Совсем не изменившись в лице, Аль-Хайтам склонил голову к левому плечу, а мелко дрожащий Кавех вдруг разразился тирадой. — Тебе нормально вообще по чужим вещам рыскать? — выплюнул он дрожащим от напряжения голосом. Учёный даже не моргал. — Да даже если меня уволили, то что с того? Отец говорил Кавеху, что его ждёт великое будущее: он ведь общительный, активный и такой любознательный! Вокруг него всегда собирались толпы сверстников, которым тот помогал без задней мысли, отдавая всего себя без остатка; перед ним с улыбкой открывали все двери… Почему, повзрослев, Кавех так и не смог найти себе места под солнцем? — Вот как, — задумчиво протянул Аль-Хайтам и, встав из-за стола, подошёл к кухонному гарнитуру. Он снова принялся что-то не то заваривать, не то готовить. Кавех едва сдерживался, чтобы не возопить, а потому внимания на соседа совсем не обращал. — То есть, долг за прошлый месяц ты не вернёшь… Звон в ушах усилился, горло запершило, а глаза — защипало. Захотелось сию секунду встать с насиженного места, дойти до комнаты, топая ногами хуже слона, и, хлопнув дверью, приняться собирать вещи. Одну неделю у Сайно, другую у Тигнари, третью — в каком-нибудь хостеле Кавех точно сумел бы перекантоваться, а там и квартиру бы нашёл какую-никакую. И работу. И человека, который не будет считать его обузой; который будет слушать и слышать его, а не отмахиваться с очередным «я занят»; который будет рядом не «благодаря», а «вопреки». Сил архитектору хватило лишь на то, чтобы жалобно всхлипнуть, утирая дрожащими пальцами горячие слёзы, и прикусить язык — иначе бы он окончательно разревелся. — Мне выплатят выходное пособие, — сиплый голос потонул в закипающей в чайнике воде. — И я встану на биржу, чтобы получать пособие по безработице. Чуть больше… Тёплая рука внезапно опустилась на плечо Кавеха, заставив того замолкнуть в секунду и спрятать лицо в ладонях. Плечи его затряслись с удвоенной силой: он так устал быть сильным, так устал стараться и не получать за это хоть толики внимания… Кому это вообще нужно? Кому он нужен? — Я всегда даю в долг с расчётом на то, что его не вернут. Но, пока наш общий доход не ясен, я бы пересмотрел траты, — заметил Аль-Хайтам вкрадчиво. — В этом месяце никаких доставок и походов по барам нам не светит. Потребление кофе тоже нужно сократить, однако, учитывая, что теперь по ночам ты наконец-то будешь спать, оно естественным образом должно пойти на убыль, — подытожил учёный сухо, возвращаясь к кухонному гарнитуру. — Когда был в Дьютифри, купил тебе Монпансье. Одну коробку, больше мне не продали. Но вот поход ко врачу нужно всё-таки запланировать, твой организм очень истощился… Кавеху казалось, что он спит, а происходящее — его сон при температуре чуть за сорок градусов по Цельсию. Аль-Хайтам заботится о нём? — Ты что, не злишься? Кавех обнял себя за плечи: его снова начинало знобить и потрясывать. Мурашки неслись табуном по спине, плечам и предплечьям, а кожа напоминала ту, что архитектор брезгливо снимал с куриной тушки, когда её разделывал. — Злюсь, — простодушно ответил Аль-Хайтам. Протерев стол одноразовой тряпкой, он поставил перед Кавехом дымящуюся чашку, от которой пахло лавандой, чабрецом и мёдом. — Но смысла бить лежачего не вижу. У нас ещё будет время, чтобы поговорить о произошедшем, а пока — отдыхай и лечись. Пока Аль-Хайтам мыл посуду, Кавех молча сёрпал подслащенный пряный отвар, буравя спину соседа взглядом и гадая, в какой момент этот чёрствый сухарь узнал, что все сборы Тигнари архитектор переносит исключительно щедро сдобренными мёдом. Он вроде и болел-то нечасто — просто некогда, некогда! — всегда лёгкое недомогание и температуру переносил на ногах, а с чем-то более серьёзным справлялся стимуляторами и аспирином… — Спасибо, что добавил мёд, — брякнул архитектор, не ожидая ответа. — В бочку дёгтя, — отозвался учёный, насухо вытирая руки кухонным полотенцем. — Ты рассказывал, что отвары с детства пил с вересковым мёдом. Такого не нашёл, у нас липовый. Кавех заторможенно кивнул, чувствуя, как у него начинает пылать лицо — не то от температуры, не то от смущения. Облокотившись на стол, он принялся пристально смотреть за Аль-Хайтамом, что перекладывал табуле из салатницы в стеклянные контейнеры. Из нынешнего круга общения Кавеха никто знать не знал, какие напитки он любит, сколько туда класть сахара и стоит ли туда добавлять корицу. Этим людям такая информация вряд ли покажется важной, ведь Кавех для них — лишь архитектор. Именитый, суетливый и любящий доводить проекты до идеала, но выполняющий вполне себе конкретную функцию; с ним, конечно, приятно посплетничать, пропустить бокал-другой шампанского на фуршете или сходить на какую выставку, однако на этом, пожалуй, всё. Никому из них архитектор в жизни бы не подумал рассказать ни о смерти отца, ни о несостоявшейся научной карьере, ни о долгах, в которые ему пришлось влезть, чтобы отстроить разрушенный из-за оседания почвы Алькасар-Сарай. Искать истину в вине оказалось куда более приятным занятием — по крайней мере, всяко лучше, чем заниматься самоедством. Но одиночество с каждым годом, проведённым в большом городе, начинало душить всё сильнее. Хлопнув дверцей холодильника, Аль-Хайтам вышел из кухни, но вскоре вернулся туда и набросил на плечи Кавеха плед, после чего снова занялся своими делами. Краем сознания архитектор заметил, что всё то время, что учёный возился с ним, он провёл без наушников, и, отставив опустевшую кружку, прилёг на стол, прикрывая глаза. Так спокойно и уютно… Всё-таки каждому нужен свидетель его жизни, если не хочется свихнуться раньше времени. Тот, кто помнит, каким ты был пять, десять, пятнадцать лет назад. И всё равно остаётся рядом, несмотря на твой скверный характер, неумение держать язык за зубами, неряшество и множество других «но». — Ты сейчас заснёшь. Пойдём. Вяло кивнув, Кавех встал — кажется, слишком резко, потому что в следующий миг его голова закружилась так сильно, что у него подогнулись ноги. Он упал бы, не подхвати его Аль-Хайтам. Плед оказался на полу. — Пусти, — вялое сопротивление совсем не впечатлило учёного, решившего донести больного до комнаты на руках. — Хайтам, пусти меня на землю, у меня просто температура, я тебе не инвалид какой… — Пока что, — тяжелый вздох. — Пожалуйста, не брыкайся, мне ещё к лекциям нужно подготовиться. Нахохлившись для виду, Кавех с непонятным для себя трепетом прижался к Аль-Хайтаму, от которого пахло домом, падисаровыми благовониями и книжной пылью. Сквозь плотную ткань домашней футболки чувствовалось тепло его тела и слышалось ровное биение сердца. Кавеху, кажется, нужен Аль-Хайтам. — Хайтам. — Учёный опустил архитектора на кровать и принялся что-то поправлять на тумбочке. — Скажи… Не так, совсем не так Кавех представлял себе этот разговор с десяток лет назад. — Что именно? Кровать тихонько скрипнула, когда Аль-Хайтам сел на её край. Сцепив руки в замок, он посмотрел на разрумянившегося Кавеха. — Если бы… — Кавех вжался в кровать, натягивая одеяло до самого лица. — Если бы я съехал, тебе стало бы легче? От одновременно цепкого и колючего взгляда учёного архитектору почему-то поплохело. — Ты собираешься съехать? Ровный голос Аль-Хайтама заставил Кавеха прикусить губу и крепко-крепко зажмуриться. Может, он себе всё придумал, и нет у него никакой нужды в этом человеке? Может всё их общение действительно заканчивается счетами? Как же сложно думать об эфемерных материях, когда единственное, чего тебе действительно хочется, — «поспать» и «на ручки»… — Не уверен, — ответ сам собой вырвался. — Но я долго-долго думал, и, знаешь, — Кавех шумно сглотнул. — Я не хочу быть тебе… обузой. Склонив голову к плечу, учёный посмотрел на своего собеседника как на студента, который назвал «креолизованный» текст «кристаллизованным». — Любопытная формулировка, — сухо подметил он, подхватив с тумбочки градусник и принявшись сбивать его. — Ты считаешь себя обузой, потому что временно лишился работы? Или потому что заболел? — холодный ртутный термометр сунули Кавеху в подмышку, из-за чего он засопел недовольно. — А, может, потому, что ведёшь себя хуже идиота? — Слишком много вопросов, — пропыхтел архитектор, часто моргая. Слёзы снова стояли в глазах. Сердце снова выпрыгивало из грудной клетки — как в день, когда они разругались в пух и прах. Кажется, с тех пор они совсем не изменились. Кажется, с тех пор прошла целая жизнь. — Мне нужно понимать, что ты хочешь от меня услышать, — пожал плечами учёный. Одеяло казалось Кавеху необычно тяжёлым, будто бы набитым пухом или верблюжьей шерстью, а не бамбуковыми волокнами. Тяжесть эта заставляла его сознание ускользать. — Хочу знать… — архитектор замялся, но, громко шмыгнув носом, продолжил: — Хочу узнать, зачем ты со мной возишься. Я ведь, — он усмехнулся, — совсем не подарок. Насмешка, унижение, игнорирование — Кавех ждал чего угодно, только не того, что Аль-Хайтам, сжав переносицу, поинтересуется раздражённо: — Тебе правду сказать? — Архитектор, насколько ему позволяли положение тела в пространстве и общая разбитость, несколько раз кивнул. На лице его отразился искренний интерес, пусть и растушёванный слезами. — Хорошо, тогда слушай. Мало кто терпит мой скверный характер. Ты этот навык приобрёл и не утратил. Мастерство действительно не пропьёшь. — Кавех накуксился, но ничего не сказал. На правду ведь не обижаются. — Тебе хватает совести не пользоваться мной, как инструментом. Конечно, ты бываешь невыносим и сентиментален, но к этому, увы, привыкаешь. Кавех закашлялся, совершенно не готовый к услышанному. Тем временем Аль-Хайтам продолжил: — Когда я не смог дозвониться до тебя по прилёте, мне стало тревожно. Симпозиум, к сожалению, прошёл мимо меня, — учёный потянулся за градусником. — Когда я нашёл тебя здесь в беспамятстве, а потом обратил внимание на количество выпитого мельдония, я испугался. Поэтому, — он принялся вертеть термометр в руках, чтобы увидеть результат измерения, — если бы ты съехал, мне точно не стало бы легче. Ты ведь сам говорил, что дом домом делают именно люди, — короткая пауза, за которой последовала сухая констатация факта: — Тридцать восемь и шесть. Жить будешь. — Ты сейчас серьёзно? — растерянно. — Более чем. Смертельная опасность возникает, когда температура тела превышает сорок два градуса по Цельсию. Пожав плечами, Аль-Хайтам положил градусник на тумбочку и снова сцепил руки в замок, не зная, как поступить дальше. Раньше он бы оставил лекарства на тумбочке и, прикрыв дверь, ушёл заниматься своими делами, коих за несколько дней отсутствия накопилось порядочно. Всего два дня. Два дня в долгожданной тишине — без чьего бы то ни было мельтешения, без попыток привлечь к себе внимание, без режущих уши криков — заставило Аль-Хайтама почувствовать себя не на своём месте. Оказалось, без Кавеха Аль-Хайтаму пусто. — Малая властительница Кусанали, дай мне сил, — жалобно протянул Кавех. — Хайтам, у тебя голова такая светлая, в неё ещё б мозги… Аль-Хайтам впервые за весь вечер закатил глаза. — Возвращаться к разговору о твоём переезде я не считаю необходимым, мы закрыли эту тему, — произнёс учёный мерно. Его рука тем временем оказалась под одеялом и осторожно сжала слабую ладошку архитектора. — И, мне кажется, я достаточно ясно обозначил тебе свою позицию в вопросе наших отношений. Но могу повторить: я бы не стал подтирать сопли кому попало, для этого существуют работники учреждений здравоохранения. Пристыженно замолчав, Кавех шумно втянул воздух и прикусил губу. Сказанное его не то, чтобы успокоило, но мягкое прикосновение Аль-Хайтама — необычно бережное — будто бы подтверждало всё сказанное. — Ты не мог просто сказать, что любишь меня, что я тебе не безразличен? Нет? Годы, что архитектор потратил на доказательство собственной «важности»; проведённые над чертежами бессонные ночи; страх оказаться выброшенным за ненадобностью — всё это поднялось и накрыло его волной. — Я думал, это очевидно, — Аль-Хайтам растерянно глянул на заплакавшего Кавеха и протянул ему несколько бумажных платочков, одновременно с тем поправляя одеяло. — Но, если тебе нужно это услышать, я повторюсь. Кавех, ты мне дорог. И я бы не хотел, чтобы ты исчезал из моей жизни. Сухие слова — весомее всех тех клятв, что Кавех слышал, будучи гостем на многочисленных свадьбах: они давали опору, возможность остановиться и, сделав осторожный вдох, продолжить идти вперёд. — Правда? Тяжёлая карамзиновая штора колыхалась едва заметно, пока наполненный морозной свежестью и щебетанием птиц воздух студил погружённую в полумрак комнату. Рокот пролетающих по оживлённому проспекту автомобилей доносился до засыпающего Кавеха словно из-под толщи воды. Город оживал после долгой зимы, и он — вместе с ним. Просто времени для этого требовалось чуть больше. — Ты хуже моих студентов. — Архитектор, сонно моргнул и из последних сил сжал свои пальцы на руке учёного. — Правда. Но нам стоит поговорить об этом завтра, когда ты будешь чувствовать себя лучше, — Аль-Хайтам приблизился к Кавеху и провёл рукой по его растрёпанным волосам — неловко, но очень бережно. — Спи, Кавех.

И пусть тернист путь,

Нам с него не свернуть, ведь

Судьба незавидна творца:

Вести линию до самого конца.