О цветах погубивших

Я за тебя молиться стану,

Чтоб не забыл пути земного,

Я за тебя молиться стану,

Чтоб ты вернулся невредим.

Александр Кочетков

В комнате пахло лавандой — именно её запах заставил Ричарда проснуться, скинуть с себя оковы беспокойного сна. Похоже, отступающая лихорадка никак не хотела окончательно выпустить его из своих мерзких лап, и он постарался скорее открыть глаза, оглядеться вокруг, пытаясь выцепить взглядом знакомые предметы, мысленно дать им название — только бы вновь не провалиться в бессознательное состояние. Яркие цвета ослепили на миг — он все никак не мог привыкнуть, что видит их теперь на самом деле, — и вместе с тем принесли облегчение; по крайней мере в одном он точно может быть уверен — все произошло на самом деле, не было сном, далеким отголоском его потаённых желаний. На прикроватном столике и впрямь лежало что-то, от чего по всему пространству расплывался нежный цветочный аромат — Ричард, на краткое мгновение удивлённо замерев, медленно моргнул и осторожно прикоснулся к платку, поднес его к лицу, с наслаждением вдохнул полной грудью. От запаха и впрямь стало легче, сонное марево отступило, хоть на смену ему пришли воспоминания — лаванду и полевые цветы часто приносил домой отец, обвязывая букет длинной толстой травой, ставил в воду, и весь день потом по их замку плыл степной пряный запах, успокаивающий и приятный. В детстве этот аромат помогала ему от грудной хвори — выходит, и боль в голове она способна притупить, прояснить затуманенное сознание, пусть и душу расцарапает хуже любой кошки. Размышления о Надоре не принесли облегчения, и Ричард сжал зубы, чтобы не разрыдаться позорно — сейчас, когда он находился в чужом особняке и в чужой столице, мысли о доме заставляли сердце болезненно сжиматься, в горле вставал тугой, плотный ком, и он как никогда прежде осознавал — былого дома не вернуть, даже если он туда вернётся; лишь некоторым ведом путь назад — он же принадлежит к числу тех, кто никогда его не отыщет. Одиночество липкой ледяной волной обдало тело в противовес былому жару противной лихорадки. С матерью всегда было тяжело — он никогда не надеялся на её теплоту и мягкость, сколько себя помнил, не вёл с ней разговоров по душам, не делился сокровенным. Да и зачем, когда в любой момент он мог подняться в гербовую башню к отцу, проскользнуть в его кабинет, с любопытством оглядеть документы на столе, даже трогать их — отец никогда не прогонял и не ругал его, и от такого отношения Ричарду как никогда сильно хотелось оправдать возложенные на него ожидания. После того, как отца не стало, самым страшным, как ни странно, оказались даже не хурии, что разгромили их дом и пытались украсть память об отце — его книги и письма, не тройной налог и не нищета. Самым жутким оказался холод, пронизывающий его в каждой комнате, противно расползающийся по телу. Можно жить, питаясь овсянкой и сухими, жесткими куропатками, можно жить в полупустом особняке, не нуждаясь в показной роскоши и трепетно оберегая друг друга, но как же тяжело, как невыносимо, когда все внутри коченеет, и сердце с душой словно покрываются ледяными наростами. Вот и они словно замерзли, стали лишь тенью себя прежних, когда вместо звонкого смеха отца в стенах замка остался только заунывный голос отца Маттео, читающего бесконечные проповеди. Зачастую самыми прекрасными оказываются вещи простые — и именно их были они лишены. В попытках восполнить недостающее, матушка ушла в молитвы, Айрис откровенно бунтовала и искала все новых и новых ссор с ней, сестрёнки совсем притихли и стали редко выходить из своих комнат, а Ричард всё думал о том, в ком ещё больше, ещё сильнее стал нуждаться — в том единственном, кто сможет вернуть его к жизни, вновь научить смеяться, принесёт ему радость одним своим существованием. Ему так отчаянно, до боли в сердце нужно было знать — он или она есть и обязательно придёт, заберет его из бесконечного кошмара, поможет пережить все горести, всю несправедливость, что выпали на долю Ричарда в последние годы. В самые страшные, темные и холодные минуты он думал о своём наречённом, любимом и долгожданном — молясь на ночь, он просил благословения Создателя не только для матери и сестер, но и для него, и так отчаянно просил защитить, боясь потерять его, как и отца. Пожалуйста, всё повторял Ричард тихим надрывным шёпотом перед сном, стоя на коленях у собственной постели, нервно покусывая нижнюю губу и сложив в молитвенном жесте юные ладошки, пусть Создатель избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, и под крыльями его будешь безопасен, и не устрашишься ты ужасов в ночи, стрелы, летящей днём, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень. Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится... “Прибежище моё”, втайне от всех называл своего наречённого Ричард, и никому и ни за что на свете не признался бы в этом; “защита моя”. И пусть он верил в утешение от Создателя — но в дуальную связь верил сильнее, неистовее, хоть это и было грешно. Нельзя ставить кого-то превыше Создателя, нельзя любить сильнее, а он любил — и, положа руку на сердце, с легкостью отрёкся бы от всех остальных в этом мире, и на краю пропасти выбирал бы его раз за разом, какие бы муки не сулила за это книга Ожидания. Он готов пройти и огненную бездну, и встретиться с изначальными тварями лицом к лицу — всё ради него одного. Он цеплялся за эти мысли раз за разом, грел ими себя в ночи, упорно, как околдованный, повторял молитвы о том, кого ещё не встретил, просил его о помощи, рассказывал о днях и желал удачи поутру, представлял сотню и тысячу его возможных ликов, когда в наказание матушка оставляла его без еды, отчего живот скручивало мучительными спазмами, режущая боль мешала уснуть, заставляла согнуться пополам, обнять колени, свернуться в клубок и лежать бездыханно на сбитых простынях. Весь разум его был обращён к неизвестному, который ещё до встречи обладал сердцем Ричарда. Он сцеплял зубы, сжимал кулаки, когда слышал, как отец Маттео бубнит монотонное: “кого бы ты ни полюбил сильнее меня, того я заберу у тебя…”, и еще больше злился против воли от следующих слов: “не говори: не проживу без него – я сделаю так, что проживешь...”. Нет, я не позволю, никому не позволю забрать его, ведь он только мой, думал Ричард, отец Маттео не прав, Создатель добр, он не посмеет забрать самое ценное и дорогое, что у него есть – что у него будет. Он прожил без него всего несколько лет, и всё равно каждый день безумно тосковал, так отчаянно в нём нуждаясь, и страшно было вообразить, какого это — потерять его после того, как нашёл, потерять после мучительных поисков и томительного ожидания... Он клялся себе, что не позволит этому случиться, и сейчас его накрывало глухим отчаянием от осознания — он наткнулся на него, того самого, и понятия не имеет, кто он, не представляет, как выяснить, с чего начать. Отрада глаз его, о которой так живо грезилось много лет, появилась и исчезла почти сразу. Мир расцвёл и наполнился чем-то живым, но долгожданное счастье исчезло, утекло как речной песок меж пальцев. Может, Отец Маттео был прав и Создатель ответил на каждую злую, едкую мысль в мальчишеской голове, решил проучить, отобрав то единственное, что озаряло весь трудный путь Ричарда?.. Только сейчас он понимал ясно — всё то “одиночество” было пустым и почти невинным по сравнению с тем, в каком положении оказался он сейчас. Отрезанный от всего мира, опустошённый, болезненно-слабый и невероятно бесполезный для всех тех, кого он любил или мог бы полюбить, Ричард порывисто и рвано глотал воздух, сдерживая нервную дрожь и накатывающие слёзы — давать слабину нельзя даже перед самим собой. От всех событий голова шла кругом — он хотел спросить у Ворона о произошедшем, добиться ответов, но вместо них получил лишь новые и новые вопросы. Начать хотя бы с того, какого Леворукого Алве понадобился именно он, опальный герцог, чьи владения давно обнищали?.. Для Алвы Фабианов день не выделялся ничем примечательным — или, быть может, ему вовсе не было дела до суеты окружающих, и он предпочитал не замечать никого вокруг. Для всех привычным стало то, как Первый маршал игнорирует все правила, не берёт никаких помощников, бросая на всех и вся уничижительные взгляды, а тут… Их с Рокэ разговор был обречён на провал, и с самого начала пошёл не по плану — Ричард твердо решил, что выскажет этому негодяю всё, что о нём думает, и даже успел несколько раз отрепетировать в голове предстоящую встречу, мечтая о возможности предъявить кровнику обвинения, пока лекарь возился с его раной. Ища спасения в этих мыслях, он представлял, как задаст Ворону вопрос, мучивший его столько лет: зачем тот бесчестно отнял жизнь у его отца? Как мог он, потомок предателя, способствовать узурпатору укрепиться у власти вместо того, чтобы искупить вину своего проклятого предка? И с каких пор, получив от Создателя невообразимую силу, он возомнил, будто ему всё дозволено, и можно не считаться с истиной и справедливостью? Кто дал ему право вершить чужие судьбы — не только отдельные жизни, но и судьбу всей Талигойи? Мысли об этом помогали отвлечься хоть немного, притупить жгучую боль, что разрасталась от запястья и тонкими иголками вонзалась в каждую клеточку тела. Но, к своему стыду, Ричард совсем растерялся, как только Алва появился в дверях его комнаты. Признаться, Ричард никогда не встречал человека, подобного ему, и понятия не имел, как или о чём с ним говорить. Рокэ, казалось, облачился в броню холода, гордости и презрения, надменно и свысока взирая на всех вокруг, и Ричард никак не мог разгадать, что же на самом деле творится в его душе. «У меня нет на вас планов, юноша..» — как прикажете понять человека, который берёт тебя в оруженосцы, а потом говорит нечто подобное? Каждое слово звучало резко и пренебрежительно — казалось, Рокэ и не думал скрывать свое безразличие, наглый хам, ровно такой, как о нём говорили. О собственном эре думать не хотелось; ещё в Лаик ему до дрожи надоели разносившиеся от кельи к келье шепотки: “лучший наездник, лучший фехтовальщик, лучший полководец”. “Лучший любовник”. Развратник, убийца и подлец! Ричард из последних сил сдерживал себя тогда, чтобы не выкрикнуть этого вслух; однако сейчас, принеся Ворону клятву, он мог быть спокоен — теперь-то у него предостаточно времени, чтобы придумать, как осуществить свою месть и за отца, и за разрушенную надежду о возрождении Талигойи. День, когда на этом свете останется только один из них обязательно придёт, но пока Ричард не станет торопить события. Пока что есть нечто более важное — Дикон как никогда был намерен выяснить правду о долгожданном человеке, чего бы ему это не стоило. Он не откажется от своей судьбы и своего дуала из-за глупой ошибки, которую допустил, не позволит никому, включая Ворона, отобрать то драгоценное, что только обрёл, и что так и норовит выскользнуть из его рук. Одного только он не понимал — почему наречённый не пришел навестить его, не дал о себе знать? Неприятная тревога охватывает при мысли, что его дуал мог надеяться на кого-то другого, ждать не Ричарда, и теперь так расстроен, что даже видеть его не желает. Он позволил себе прикрыть глаза, вновь ложась на постель — дурнота вернулась, нахлынула с новой силой; на секунду показалось, что она затопит его с головой — и уже не позволит ему вынырнуть из этого круговорота. Этого следовало ожидать — так происходило всегда, сколько он себя помнил; словно он одной своей мыслью и надеждой спугивал всё то хорошее, что успевало с ним произойти. Как можно было потерять сознание в самый важный момент своей жизни? Если он не узнает наверняка и как можно скорее, то точно сойдет с ума, окончательно и бесповоротно, но как назло Алва ясно дал понять, что ближайшие несколько дней ему не стоит выходить из дома. И к чему только делает вид, будто ему есть дело до здоровья Ричарда… Правду сказать, ему и самому не очень-то хотелось покидать комнату и встречаться с дюжиной-другой кэналлийцев, но разве был у него иной выход? Когда ему надоело беспокойно наворачивать круги из-за переполняющих голову мыслей, он забрался на подоконник, распахнул тяжелые шторы, впуская в комнату мягкий солнечный свет и прохладный, свежий воздух, пристроился на нем, высматривая что-то на улице. Его новоиспеченный эр выезжал со двора на вороном мориске невиданной красоты, на ходу смахивая невидимую пылинку с чёрного бархата одежд. Ветер, словно приветствуя своего повелителя, слегка развевал длинные тёмные волосы, и Ричард нахмурился — его собственные вихры от резких порывов воздуха так и норовили превратиться в птичье гнездо, и никогда не выглядели столь изящно. Стоило задержать на нем взгляд, и Рокэ обернулся с ленивой грацией, словно кошачьим чутьем почуяв интерес. Ричард замер, словно его врасплох застали — нечто странное, необъяснимое мелькнуло в глазах эра, стоило ему оглядеть силуэт на окне, однако ощущение это было мимолетным, вспыхнувший огонек любопытства тут же погас, и Рокэ равнодушно отвернулся. На секунду стало не по себе от такого пренебрежения — не расти Ричард в ненависти к этому человеку, для её появления хватило бы каких-нибудь нескольких дней. Дикон обреченно вздохнул — хотелось отправиться во дворец, поговорить с эром Августом; да пусть тот хоть список поможет составить с именами всех тех, кто мог прикоснуться к нему, пока он был без сознания, но эта мысль навеяла воспоминания о непристойной книге с любовными похождениями одного дона, о которой так любили перешептываться в Лаик, и Дикон с тихим смешком отбросил эту идею, представляя, как будет декламировать своей суженой после того, как наконец найдёт ее: “о, госпожа, вот список всех красавиц.. сей список я сам и составил, смотрите, читайте со мною..”. Гадать было бессмысленно — слишком много вариантов приходило в голову. Мысли о королеве хоть и согревали сердце, но были весьма туманны и призрачны, основаны скорее на догадках, чем на реальных фактах. Он никак не мог припомнить, были ли другие женщины на церемонии, но знал точно, что у королевы есть фрейлины; быть может, кто-то из них все же заглянул на площадь; да и в доме Алвы наверняка полно служанок, одна из которых могла его коснуться. Слуги. И почему только эта мысль не пришла в его голову раньше — пока поганого Ворона нет дома, он вполне может расспросить слуг о том, что они видели. Ричард быстро оглядел комнату, ища, во что можно наконец переодеться — на спинке обтянутого цветным бархатом кресла аккуратной стопкой лежали сложенные ткани; не парадный камзол и не колет с гербом своего господина, лишь штаны и рубашка нейтральных оттенков — наверное, отшить его одежды ещё не успели, но это мало расстроило Ричарда; уж как нибудь проживет он без вороньего цвета тряпок. Он быстро оделся, подошёл к двери, попробовал легонько толкнуть её. Хотелось проверить, поддастся ли — если да, и комната не заперта, значит, никто и правда не собирается контролировать его действия, он может идти, куда захочет, как сказал Рокэ. Дверь приоткрылась — Дикон несмело выглянул в полуосвещенный сводчатый коридор, шагнув за порог. Хорошо, что горят всего несколько свечей — глаза слишком быстро уставали и от ослепительного солнечного сияния, и от пёстрых красок, стоило подольше задержать на них взгляд. Хотелось спросить у лекаря, как долго это будет продолжаться, как можно облегчить нагрузку на зрение, но он не рискнул, теперь отчаянно жалея об этом. Шаги его были едва слышны, но он всё равно старался ступать осторожно и неспешно, не представляя, какими окажутся обитатели особняка, и чего от них ждать. В конце коридора послышался ритмичный стук каблуков о ступени — он медленно пошёл на звук, пока не увидел смуглого пажа лет тринадцати. — Простите пожалуйста, мне очень нужно кое-что узнать, — решительно начал Дикон, остановив слугу около лестницы. Паж склонился в почтительном поклоне, но ничего не ответил, и Дикон продолжил: — Вы не знаете случайно, кто-нибудь, ну.. прикасался ко мне в Фабианов день? Когда я был без сознания. Создатель, какую же чушь он несет! На него смотрели, изумленно вытаращив глаза. — Может быть, — вновь попробовал он, — какая-нибудь эреа заходила в дом, или.. — Lo siento, no conozco a Talig, — ответили ему на незнакомом языке. Кэналлийский, наверное, или марикьярский. Красивый, мелодичный и приятный, но такой чужой. — Pregúntale a dora Conchita, ella está en la cocina, — на этих словах парнишка махнул рукой, показывая направление, но Ричард все равно ни кошки не понял. — Спасибо, — он неловко кивнул, с тоской наблюдая, как спешно удаляется чужая фигура. Одно радовало — и старый лекарь, занимающийся его рукой, и мальчик-паж были с ним весьма вежливы и обходительны, пусть смотрели странно, с каким-то сожалением — пускай, он всё равно слегка приободрился. Не беда, спросит кого-то ещё, наверняка в этом кошкином особняке есть тот, кто сможет ему помочь. Эта мысль вселяла надежду. Дикон осторожно пошёл в том направлении, которое указал ему слуга, надеясь наткнуться хоть на кого-то, кто говорил на общем языке. Петлять по длинным переходам с невообразимым количеством лестниц пришлось довольно долго, пока он не почувствовал сбивающие с ног ароматы — пахло незнакомыми пряными специями, свежими фруктовыми плодами, мимолетной лимонной цедрой, кажется, и жгучей корицей, и ещё чем-то далеким, неуловимым, но таким пьянящим и чарующим, что Дикон решительно пошел вперёд, следуя за запахом. Видимо, ноги привели его на кухню — иначе не мог он объяснить самые разные ингредиенты для готовки, столовые приборы да инструменты, что предстали перед его глазами; он не сразу заметил, что в комнате он был не один — смуглая женщина увлечённо нарезала какие-то пестрые, яркие плоды, и что-то напевала вполголоса. “Qué intenso es esto del amor, Qué garra tiene el corazón, sí... Jamás pensé que sucediera así. Bendita toda conexión Entre tu alma y mi voz, sí.. Jamás creí que me iba a suceder a mí…” До него долетали обрывки песни — мелодичной и красивой, но в ней не было и слова на талиг. На секунду он даже расстроился — скорее всего она тоже не знает иного языка, кроме кэналли, и он хотел уже развернуться, тихонько уйти, пока его не заметили, но женщина подняла глаза прежде. Наверное, это и была та самая “дора Кончита”, о которой говорил мальчишка-паж. Она явно удивилась, увидев его, но даже не вздрогнула — лишь губы её растянулись в приветливой, тёплой улыбке, и странная мысль посетила его голову. — Простите, эреа, а вы.. видите цвета? — выпалил он прежде, чем успел подумать, и тут же закусил губу; стало быть, прекрасное впечатление произвел он на домашних – мальчишку напугал, тот послал его кошки знает куда, а с этой дамой даже не поздоровался! Да, не такие манеры ему прививали в родном Надоре… Обычно о таком не спрашивали, да ещё столь прямо, в лоб — связь берегли как самое важное, ценное, ведь потеря дуала могла убить двоих разом, а отсутствие родственной души было величайшим горем, но удержаться Ричард просто не мог. Что-то в этой очаровательной даме располагало к себе с первых секунд — может, виной тому была мягкая улыбка, а может и приятный напев или добрые глаза, столь похожие на взгляд любимой няни. И пусть он даже не силился представить, что общего может быть у южанки из Кэналлоа и северного Надорского герцога, ему до ужаса хотелось потолковать хоть с кем-то. Женщина пару мгновений внимательно разглядывала его, сводя к переносице тёмные брови, а потом рассмеялась — звонко, заливисто и так искренне, что он и не подумал обижаться. В груди медленно разливалось неясное тепло, становилось спокойнее, пусть только на короткий миг. — Я ищу... amor, понимаете? — вновь попробовал объяснить Дикон на тот случай, если она все-таки не знала языка. Пожалуй, это слово было единственным, смысл которого Дикон осознавал. “Mi amor” — звучало в его голове бархатным, мягким бартоном Паоло, отдавалось предательским румянцем на щеках; он все пытался убедить себя — эти слова вовсе не значат ничего такого, просто Куньо южанин, и разговаривает подобным образом со всеми, — и всё равно лицо продолжало гореть от столь фривольного обращения.. — Понимаю, — неожиданно произнесла девушка на талиг, почти без акцента. — А разве есть в мире тот, кто не искал бы любви? — туманно ответила она, и вновь рассмеялась, увидев удивленное лицо Дикона. — Я вижу цвета с того мига, как соберано пристроил меня кухаркой в его особняке, и меня коснулся ужасно хмурый домоправитель. Ужасно хмурый она произнесла с нарочито надменной интонацией, заговорчески подмигнув, и Дик догадался, что она шутит — её глаза искрились радостью, очевидно было, что своего спутника она любила нежно и трепетно. — Я рад это слышать, — искренне ответил Дикон. Он редко видел таких женщин — матушка называла кэналлийских эреа распутницами да блудницами из-за их несдержанности, но дора Кончита ему ужасно понравилась, хотя знал он её едва-едва. — Извините мне мою грубость, совсем забыл представиться. Меня зовут Ричард Окделл, я поступил к вашему… — Дикон нервно запнулся, чуть хмурясь в попытках вспомнить странное словечко, — соберано на службу. Вы не знаете случайно, мог ли кто-то... коснуться меня, пока я был без сознания? — Насколько мне известно, в дом вас принёс именно соберано. Почему бы вам не спросить у него? — видимо, она верно истолковала реакцию Дикона, и добавила, — да вы не смотрите на его rostro insatisfecho, — на этих словах Кончита изобразила строгую гримасу, и Дикон не мог не улыбнуться — о, это было так похоже на серьезного и неприступного Ворона! — он maravilloso, замечательный, вот увидите. — На этих словах она вновь залихватски подмигнула ему. Ричард сильно сомневался, что Рокэ Алву можно назвать замечательным, но расстраивать девушку не хотелось совсем, и он не стал спорить. Поблагодарив ее, он уже собирался уйти, но его окликнули: — Подождите, дор Рикардо, у меня для вас кое-что есть. Он изумленно обернулся — имя, произнесенное на кэналлийский манер хоть и звучало чужеродно, но определенно принадлежало ему, — Кончита протянула ему хрустальную тарелку, на которой пестрели фрукты; самый яркий, наверное, апельсин, а рядом с ним яблоки, это те, что посветлее, не такие цветастые.. и ещё что-то, но он никогда не видел подобных яств прежде, и понятия не имел, как всё это великолепие назвать. — Спасибо, — вновь пробормотал он, ошарашенный, совершенно сбитый с толку, и медленно покинул кухню, держа в руках свою драгоценную ношу. Вернуться в свои покои оказалось легко — по пути он пересчитывал комнаты, запоминал предметы, которые уже видел раньше, и потому спокойно смог добраться до отведенного ему пространства. Замок в Надоре тоже был огромным — однако большая часть комнат стояла запертыми; не было возможности обеспечить порядок и следить за каждой из них — не было на это и денег, и Ричарду как никогда стало жаль их дом; разве справедливо, что их твердыня, истинное родовое гнездо Окделлов стоит полуразрушенным? Изъеденные молью панели надорских залов, старые ковры, тусклые окна с маленькими стеклами, через которые даже днём не проходит свет. А ведь Надор прекрасен, стоит только присмотреться к его красотам — там была и вихрастая белая метель, и иней на деревьях, и серебристая кромка льда под ногами, и крупные гроздья рябины на ветвях. Так сильно хотелось спасти его от разрушения и увядания, но он не смог даже дуала своего найти, что уж говорить о восстановлении Надорского замка! Мысли о доме, понимание того, что он ни на хорну не приблизился к разгадке окутали его новой тревожной волной, когда Ричард, добравшись до своих покоев, устроился на подоконнике, вглядываясь в непривычный и до боли чужой вид из окна. Только диковинные сласти поднимали настроение хоть немного — яблоки с легкой кислинкой, сочные, истекающие соком апельсины, тёмный насыщенный виноград; но больше всего ему понравился вкус плода, чей внешний вид напоминал раскрытое на ладони сердце, покрытое яркой чешуйчатой кожей. Белая нежная мякоть таяла на языке, чёрные, похожие на мак косточки слабо, едва ощутимо похрустывали; никогда прежде он не пробовал ничего подобного — нужно будет спросить у Кончиты, как называется этот дивный фрукт. Дикон вздохнул обреченно: Алва, Леворукого сын, понабрал слуг сплошняком с Марикьяре да Кэналлоа, и ему теперь и слова не разобрать, и никак не вызнать, что же произошло с ним в Фабианов день. Даже дора Кончита, похоже, поняла его неправильно: Ворон и впрямь лечил его, но одному Чужому известно, касался ли его кто-то ещё. Если бы только он не бросил книгу Ожидания в проклятую крысу! Он не приходил в себя пару суток от силы, а теперь ему кажется, словно целую вечность провел без сознания, проспал сотню лет, как герой одной истории, что рассказывала ему Нэн, и вынужден теперь по крупицам собирать воспоминания; “возможно, ты ещё не восстановил все свои воспоминания, но смелость не требует воспоминаний, ведь она никогда не забывается..” — он так любил эти слова в детстве, клялся себе, что никогда не поддастся страху. Теперь же, когда самыми страшными врагами оказались враги бесплотные — неопределённость и одиночество, — когда впереди его не ждало ничего, кроме чужого дома, полного чужих людей, стойкость оставляла его, и по телу разливались холодные, колючие волны паники. Как же понять, как узнать, как вообще такое выяснить, если он не был в сознании так долго? Хотелось найти, присвоить — и не столь важно, кто именно это будет. Самое главное — он этого кого-то наконец найдёт. *** Время шло странно, даже не сказать, что текло — оно ведь не вода, даже не дрожжи, скорее уж странный спирт. Ясно было одно — о Ричарде Окделле никто не вспоминал несколько дней, за которые он успел обнаружить библиотеку и даже отыскал на полках сносную книженцию о цветах. Разнообразие поражало сознание и Дикон честно старался заучить каждое словечко, вглядываясь в яркие иллюстрации. После того утра он ещё пару раз пытался вызнать у прислуги, не видел ли кто из них что-то необычное или примечательное, что могло приблизить его к разгадке, но те лишь смотрели на него с подозрением, покачивали головой, и бормотали себе под нос нечто странное, слова, чьего значения Ричард не понимал: "un extraña juventud del norte". Такими темпами половина особняка начнет его опасаться и сторониться, но чужое мнение о его персоне сейчас волновало меньше всего. В день, когда в его комнату постучали, и тот самый смуглый паж подал ему парадные одежды, параллельно произнося какие-то вежливости на чужом языке, Ричарда охватило сумасшедшее, первобытное почти ликование — всё это могло означать лишь одно: они едут во дворец. Он молча позволил слуге помочь ему с застёжками — собственные руки дрожали от нетерпения, пришлось сделать пару резких, коротких вдохов, чтобы дыхание пришло в норму. Если повезёт - он увидит королеву и её фрейлин, а также других придворных дам. Быть может, его суженая тоже сходит с ума от ожидания и нетерпения, но не смелится переступить порог особняка Ворона или кому-о рассказать о чудесной встрече — но теперь, когда он окажется во дворце, наконец явит себя его измученному, истосковавшемуся взору. Тот самый разговор с Вороном был единственным — больше они не обменялись и парой фраз; лишь изредка Ричард видел, как выезжают со двора прекрасный мориск с изящным всадником, и специально провожал взглядом его фигуру до самых ворот, из чистого упрямства не отводил глаз. Пусть Рокэ знает, что герцог Окделл не намерен опускать взор в его присутствии. Алва уже ждал его на конюшне — стоило завидеть Дикона, и он тут же взлетел в седло, молча, даже не удостаивая оруженосца приветствием. Его движения были грациозны и столь изящны, и совсем не походили на показные жесты Эстебана и его прихвостней из Лаик, что против воли дух захватывало от чужой уверенности и силы. Эстебан любил взлетать на коня именно напоказ, нелепо красуясь; Ворону же, казалось, было всё равно, смотрят на него, или нет — одним видом он словно давал понять: ему не нужна публика, чтобы быть восхитительным. Отчего-то это особенно злило. — Вам, юноша, не следовало бы покидать дом еще несколько дней, — наконец соизволил нарушить молчание Алва, — но сегодня — день рождения королевы. Вам придётся перетерпеть и сопроводить меня во дворец. Этикет, сами понимаете. Ричард мысленно возблагодарил того, кто придумал эту традицию, но вслух ответил лишь: — Слушаюсь, эр. — Ричард Окделл, — довольно резко перебил его Алва, — называйте меня монсеньором или господином Первым маршалом. Мне, право, всё равно, но другие вас не поймут. Для Людей Чести я не эр, а враг и мерзавец, а для противной стороны враги все, кто произносит слово “эр”, так что вы оскорбите и тех, и других. От столь пренебрежительного тона руки сами собой сжали повод, и он сморщился от пронзившей ладонь боли. Господин Первый маршал, как же! Не слишком ли много чести для приспешника Леворукого и потомка предателя? И с чего только он взъелся на Ричарда без видимой причины — эр Август говорил, что Алва с превеликой радостью нашел бы способ оскорбить и Создателя, и Леворукого, так к чему тогда делает вид, что ему не безразличен этикет и чужое мнение? Вот и смотрел бы, как все во дворце показывают на Ричарда пальцем, разозлившись из-за неправильного обращения — такой замечательный был бы повод в очередной раз посмеяться над сыном Эгмонта! — Слушаюсь, монсеньор, — произнес Ричард, стараясь вложить в свой ответ как можно больше холодности и равнодушия. Ворон молча кивнул и тронул поводья. Чтобы справиться с раздражением от разговора с этим невыносимым человеком, Ричард думал о своем дуале. Он не планировал скрывать, что видит теперь цвета. Пусть его нареченный медлит да сомневается, он твердо даст ему понять, что ждёт, жаждет их встречи, и пусть ему только посмеют сказать хоть слово. Есть ли шанс застать его во дворце? Тот, наверное, даже представить себе не может, что вот-вот вновь увидит его, и на этот раз они больше никогда не разлучатся. Но стоило войти в парадные залы — уверенность его пошатнулась; слишком яркий свет, всевозможные сочетания цветов и узоров, статуи, картины — всего этого было так много, что в глазах тут же зарябило, дурнота свила тугой клубок у самого горла. Пришлось смотреть на идущего впереди Рокэ, упрямо цепляясь взглядом за чужую спину, чтобы хоть немного справиться с плывущим перед ним маревом. Чёрные цвета были привычными, они успокаивали, убаюкивали растревоженное сознание, и ему вскоре полегчало. Кто-то пытался заговорить с ними — Ричарду показалось, что Ворон пригрозил спустить докучливого собеседника с лестницы. С него сталось бы — к наглости и вседозволенности Алвы пора было привыкнуть. Рокэ казался неприступным, невообразимо гордым; каждый шаг его был уверенным, стремительным — казалось, он никогда и ни в чем не испытывает сомнений. Интересно, что сделал бы Ворон на его месте? Прежде он не задумывался об этом, но странная мысль посетила его голову — видит ли цвета Рокэ Алва? О нём ходило бессчетное число слухов — про многочисленные любовные похождения, про связь с королевой и даже королем, но никто не решался предположить, есть ли у него наречённый. Это крайне удивляло — если вопрос касался врага, о таком стоило узнавать едва ли не в первую очередь. В случае непобедимого врага, такого, как Алва — тем более. После гибели дуала не жили долго, быстро сходили с ума, а кто-то и вовсе терял способность видеть цвета. Конец таких историй обычно был один: лишаясь того, кто даровал смысл жить, несчастные находили смерть любым доступным образом и даже не чурались самостоятельно свести себя в могилу. Дикон и представить не мог, что его эр может любить кого-то по настоящему — той самой бескомпромиссной, всепоглощающей любовью, какую испытываешь к своему дуалу. Может, именно поэтому Ворон столь холоден и резок — даже несколько лет без наречённого Ричард провёл с трудом, и всю последнюю неделю сходил с ума оттого, что тот не рядом; какого же прожить всю жизнь без любви — и не знать, обретёшь столь желанную и долгожданную связь хоть когда-нибудь. Следующая его мысль была.. по-настоящему опасной. «Насколько мне известно, в дом вас принёс соберано. Почему бы вам не спросить у него?», вспомнились слова Кончиты, которым он не придал значения сразу — казалось, она могла оговориться, перепутать слова. Что значит — «вас принёс соберано», почему Ричард должен быть спросить о произошедшем именно у него? Он даже не уверен в том, что Рокэ касался его до принятия клятвы. Конечно, в лихорадочном бреду Дикон видел пронзительный взор синих глаз, но мало ли что могло показать ему больное, воспалённое сознание? Он вовсе не выказал к нему интереса, наоборот — заглянул к нему между делом, разговаривал пренебрежительно и вовсе предлагал уйти. Разве говорят подобным образом с наречённым? Хотя отрицать факт того, что его дуалом вполне мог оказаться и мужчина, было глупо и неразумно — к тому же, собственный огонёк интереса к губам и бёдрам однокорытников Ричард ещё не позабыл. Он много раз слышал о подобных ситуациях, и правду сказать, не особенно придавал им значения — передавая Паоло бутылку с кэналлийским в старой Галерее, он специально коснулся его обнаженного запястья слегка дрожащей рукой, и почти испытал разочарование, когда вокруг ничего не поменялось. Наверняка эр Август знает и о дуале её Величества, и о дуале Ворона, если тот, конечно, имеется. Нужно только выкроить миг, расспросить его обо всем, развеять наконец сомнения. Он вынырнул из потока своих мыслей лишь в тот момент, когда за ними закрылась тяжелая дверь, и небольшая, но изящная комната открылась перед глазами. У небольшого зеркала сидела совсем юная девушка — почти белые волосы, светлое платье, и такая бледная, фарфоровая кожа. И сама она казалось хрупкой, как фарфор. Она несомненно была красива — но после ярких переходов дворца, обилия тонов и оттенков, после искрящихся синих глаз его эра было странно видеть её; словно он вновь оказался в мире, лишенном красок. Белый, чёрный, вновь белый... Создатель, как же подло с его стороны думать о ней вот так! Королева вспорхнула со своего места, стоило ей увидеть вошедших, присела в низком реверансе. Они с Рокэ что-то обсуждали, но Дикон не слушал, всё пытаясь понять — та самая она, или же нет. В юности ему казалось — он поймёт сразу, в ту же секунду; в таком деле нельзя ошибиться, здесь не место сомнениям, но именно они охватили его, затопили с головой. Слух выцепил только то, как королева извинялась — "о, я ещё не закончила свой туалет...", а потом в руках Ворона вспыхнуло что-то яркое, ослепительное, алое. Он не сомневался в цвете — это был его цвет, цвет Ричарда, цвет всех Окделлов, так что он не мог спутать. А потом королева произнесла: — Алая ройя! — и тихонько прикрыла лицо руками, — О, Кэналлоа богата драгоценными камнями... Дальше он уже не слушал, зацепившись за одно. Она сказала — алая. Он бы совершил нечто непоправимое, наверное, даже предосудительное, но чужой голос остановил его прежде, чем он смог вымолвить хоть слово. — А также вином, лошадьми, оружием, и отважными сердцами. Рокэ, я полагал алые ройи морисскими сказками. В любой другой миг появление Дорака заставило бы сердце Ричарда замереть от плохо скрываемой ненависти — но он и пошевелиться не мог, вслушиваясь в разговоры тех, кто находился в комнате, и всё пытался понять. Воды Каоссы, скалы Дэсперы, морская добыча, торговцы дивными товарами, найденное чудо... Всё не то. — Одуревший от привалившей удачи добытчик принес находку мне, и я её купил, не зная, правда, ройя и впрямь алая — или же камень чёрный, — с ленцой в голосе произнёс его эр. Так значит, догадка его была правдивой, и за столько лет Ворон и впрямь не встретил свою родственную душу. — Он алый, — кивнула королева, — и столь яркий... мерцает, как мерцают настоящие звёзды. Благодарю вас, герцог, — несмотря на эти слова, Дику показалось, что королева не столь рада подарку, как хочет показать, — вы так щедры. Она называет цвет уверенно, без сомнений, не таясь — не как человек, проживший в сером мареве много лет, и оказавшийся в новом мире совсем недавно. — Алва носят лишь сапфиры и бриллианты. Алые ройи ему не нужны. — Знакомый, мелодичный голос. Эр Август! — Тем более ройи, цвет которых герцог не в состоянии увидеть. Последние несколько дней Ричард только и думал о встрече с кансилльером, но эти слова вдруг обдали его ледяным, промозглым холодом. Да, Ворон и впрямь был убийцей и предателем, и всё равно — слишком жестокая фраза сорвалась с губ эра Августа. Можно было усмехаться, пытаться задеть этими словами — «о, посмотрите, герцог Алва много лет остается непобедим, но он так и не встретил своего наречённого», однако против воли Ричарда охватила странная тоска и нелепое, неуместное сочувствие. Чужая боль никогда не казалась ему поводом для насмешек — Арно назвал его прекрасным другом и человеком, когда он спас Эстебана от озверевшего слуги, но возможно, Ричард всего лишь слишком хорошо знал, каково это — чувствовать себя слабым, — и успел насмотреться на тех, для кого единственную радость в жизни составляют чужие терзания. Разве не призывал Создатель — людям надлежит помогать друг другу в горести, даже если они враги… — Не правда ли, печально? — опасно блеснул взглядом Ворон, и в глазах его стоял ледяной холод, обжёгший самого Ричарда на короткий, но ужасно пугающий миг, — мне принадлежит то, что мне не нужно, а другим нужно то, что им не принадлежит. Они ещё о чем-то спорили, впиваясь друг в друга цепким взглядом, и эр Август не выдержал, отвернулся первым. — Однако, королеве повезло, что после обретения дражайшего супруга она обрела и краски этого мира, — добродушно произнёс Дорак, вскидывая руки в примирительном жесте. После обретения дражайшего супруга. Вот, значит, как. Похоже, он и правда ошибся, и Катарина Ариго — не та, кого он ищет. В правдивости слов кардинала Ричард не сомневался — такое не подделать и не спрятать, особенно королеве Талигойи, которая всегда находится на виду. Даже если ее нареченный вовсе не король, а некто иной, сокрытый от чужих глаз. Остаток дня проходил, как в тумане. Он до алой, словно ройя крови прокусывает губу, лишь бы не впасть в отчаяние, и не разрыдаться прямо на глазах у венценосной четы, самоназванного кардинала, кансилльера и Первого маршала вместе взятых. Королева давно видит цвета, и не было похоже, что кто-то иной во дворце проявляет к нему хоть какой-то интерес. Всё, что окружало его — лишь глухое, немое равнодушие. Они наконец уходят, и скоро поедут домой; остаются ненадолго одни в полупустом дворцовом зале. Он так устал от людей, и ещё больше — от своих мыслей. В частности от одной из них, назойливой и агрессивной, которую не получается выбросить из головы, как ни старайся, “быть может, это он, и он всё время был рядом, а ты не видел, не желал видеть”, — беспокойное сердце не могут осадить даже доводы разума, повторяющие слова эра Августа, и в конце концов он не выдерживает, поддается странному наваждению. Слишком много отчаяния принёс ему этот день — недопустимая, непозволительная дерзость вряд ли сможет его ухудшить. Он и сам не понимает, что нашло на него, когда осторожно тянет Ворона за длинный кружевной рукав, и выпаливает на одном дыхании, стоит привлечь чужое внимание: —Эр Рокэ, вы видите цвета? Вот и всё. Он задал этот вопрос, и как приговоренный к смертной казни ждал ответа. Пусть его эр не видел цветов прежде, о чём ещё не узнал кансилльер — но, быть может, в один из недавних дней всё изменилось не только для Ричарда? Создатель не ошибается, выбирая наречённых, создатель не ошибается, даже если это... Ворон не дрогнул, не удивился; лишь внимательно рассматривал его пару секунд, а потом усмехнулся лениво: — О чём вы думаете только, юноша? Вместо того, чтобы витать в своих блаженных мыслях, стоит иногда прислушиваться к чужим разговорам. Разве я не ясно дал понять, что понятия не имею, что представляет из себя так называемая алая ройя? Голос Рокэ — холодный, резкий, и отрывистый; каждое слово его вонзалось в Ричарда, как остро заточенное лезвие кинжала. Казалось, всё самое сокровенное обнажилось под его взглядом, разлетелось множеством осколков, едва явив себя миру. — Простите, — произносит Ричард из последних сил, закрывает глаза, только бы не смотреть на него больше. Пусть Ворон радуется — он увидел Ричарда насквозь, увидел самые потаенные, самые тайные уголки его души, его слабость, и поставил на место, пользуясь этим знанием. Он так устал от этого дня. — Отправляйтесь домой и ложитесь спать. Дорогу, надеюсь, вы в состоянии отыскать самостоятельно, — бросает Алва, и окончательно теряет к нему всякий интерес. *** До дома он всё таки добрался, хоть и не помнил совершенно, как. Хотелось кричать, но он не произнёс ни слова — молча бросил слуге плащ, молча поднялся в свои покои. Что делать ему теперь? Солнечный луч блаженного предвкушения перехватила внезапная тень, сердце, еще утром трепетавшее, вдруг затихло, оказавшись под сенью бескрайнего одиночества и тоски. Неужели и впрямь он должен смириться, сделать вид, что ничего не произошло? Сдаться, оставить свои поиски — если тот, другой, так отчаянно не хочет, чтобы его нашли? Дикон уткнулся лицом в подушку, силясь подавить всхлипы. Хотел помолиться: губы уже начали нашептывать первые слова, “Создатель, дай мне силу перенести утомление наступающего дня и все события”, но голос сорвался, и он не закончил фразы. “Прибежище мое”, хрипло прошептал он в белоснежную свежесть постели. “Защита моя”. Первый и единственный указатель на моем пути, крошечная путеводная звездочка в бескрайнем небе, сияющая ярче, чем Дейне. Где же ты? Ты так сильно мне нужен, ведь в тебе больше меня, чем во мне самом. Разве не созданы мы друг для друга? Не выразить мою любовь иначе: Parce que c'était lui, parce que c'était mоi… Хотелось протянуть руку — поймать ускользающее счастье, но оно было слишком мимолётным — как маленькая белая ласточка, что кружит во дворе Надорского замка; вот она села на ветвь дерева, но стоит моргнуть — уже упорхнула, быстрая и стремительная. В детстве ему ужасно хотелось коснуться мягких перьев — не навредить, о нет. Только погладить нежное крыло, ощутить его тепло; но Ричард не смог справиться даже с огромной крысой, упустил её из виду, — никогда не поймать ему изящной ласточки. Он со странной, злой решимостью смахнул слёзы с глаз. Нет, он не отступится, не позволит сомнениям взять над ним верх. Он совершил ошибку, стоящую всего, и ему же теперь исправлять её. «Пусть всё идёт своим чередом» — кажется, именно так писал Дидерих, но Ричард больше не станет полагаться на судьбу. Он сам найдёт своего нареченного — по мимолетному прикосновению, по неровному дыханию, узнает по ритму сердечного перебоя, по тому, как касаются земли его ступни. Он найдёт того, кто столько лет был его весной и его золотом, и заменял ему солнечное сияние. Найдёт — даже в смерти и на краю света. И сам Леворукий не сможет его остановить.