Дай лапу, друг, и будет все в порядке

Глазычев посматривает порой на Мухтара и видит в нем не собаку, а самого настоящего человека. Работать поначалу не хотел, наверное, понимая, какая это профессия, запоминал ту или иную команду из-под палки, кусался, лаял, а как по Машке своей скучал, то для отдельного романа песня. Понимает Глазычев, что всех кругом Мухтар ненавидит: семью его из жены и ребенка, других собак, заявителей, и желание жить у него такое, что любой при смерти позавидовал бы. Неласковый пес, совсем неласковый. Не любит, когда с ним сюсюкают или гладят, никогда из чьих рук не принимает угощений. После ранения своего так совсем сник, еле лапами шевелит. Не знает Глазычев, что именно его заставляет ради него все инстанции обходить, но он знает, что почему-то любит этого пса. С самого начала как-то прикипел к нему, захотел, чтобы именно этот своевольный зверь его признал, потому что видел в нем талант и ум. Сейчас же, когда Мухтар живет в питомнике на довольствии, только Глазычева к себе и подпускает, будто бы никого другого рядом нет. Пенсионер, которым стал Мухтар, все так же капризен. От болей мучается и скулит, пугая молодняк. У Глазычева при взгляде на него сердце кровью обливается, жалко. Хочется подбодрить, да не знает, как. И стал к нему ночью приходить, сидя с ним в его клетке, будто бы боясь, что наутро обнаружит пса мертвым. Скулит, мучается служебный пес, а Глазычев на нем одну руку держит, подбадривая, мол забудь ты уже свою Машку, я не такой, как она. Почему за столько лет не понял? Мухтар никого не признает за хозяина, слишком своеволен, но однажды подбирается к дремлющему Глазычеву и кладет свою болящую голову ему на колени, лапами дергая. Впервые разрешил себя погладить. — Мухтар, — заглядывая в умные глаза собаки, произносит Глазычев, — ты пойми, болезный, что ты мне как брат. Мухтар впервые лизнул его в нос, признавая такие слова, а потом уснул. Лицо Глазычева преобразила счастливая улыбка.