You are my affection

      Воздух в маленькой кухне их арендованного коттеджа был наполнен пряными ароматами паприки и чеснока, смешанными с насыщенным запахом жареного мяса. Золотистый свет подвесной люстры отбрасывал теплые блики на кухонный гарнитур, а из динамика колонки неспешно лился бархатный голос Синатры, певшего о взаимной и счастливой любви. За стеклом, залитым струями августовского ливня, бушевало потемневшее море. В комнате висела непривычная тишина, которая ощущалась слишком неправильно.       — Ты пожалел, что задержался со мной, да? — слова сорвались с губ Сынмина тихим, почти неслышным выдохом, едва различимым под песню «Over and over». Он закусил губу до боли, до медного привкуса крови, его пальцы нервно теребили кромку скатерти из грубого белого льна с выбитым узором ромбиками по краям. Сынмин избегал взгляда Минхо, словно боялся увидеть в нём не просто разочарование, а то самое болезненное сожаление, которое тот не высказывал, возможно, лишь из жалости.       Минхо стоял к Сынмину спиной, его плечи были ровные, ничто не выдавало в нём напряжения или раздражения. Он привычно зажимал ручку сковороды, в то время как другая рука, удерживая деревянную лопаточку, ловко переворачивала ломтики мяса, уже успевшие подрумяниться по краям.       — Минни, ты же знаешь… — его голос прозвучал приглушённо, заглушаемый шумом дождя и музыкой, но каждое слово было наполнено непривычной, почти трепетной нежностью, от которой в горле у Сынмина встал ком. — Никто и ничто не заставило бы меня остаться, если бы я сам этого не хотел. Никто и ничто.

***

      А всё дело было в этой маниакальной, всепоглощающей любви Сынмина к морю. Не в спокойной, курортной привязанности, а в неудержимом, почти болезненном желании запечатлеть его ускользающую красоту — не в толпе и суете, не по расписанию группы, а наедине, в тишине, когда можно услышать, как дышит прибой и шепчутся волны о скалы.       Когда он, затаив дыхание, озвучил свое желание стаффу — задержаться всего на пару дней, — мемберы отнеслись с пониманием, но без энтузиазма. У всех были свои планы, усталость от тура, возможность вернуться домой, заняться привычными и любимыми делами. И только Минхо, с той самой мягкой, обезоруживающей улыбкой, что появлялась на его лице в самые рандомные моменты, просто сказал, что он останется и присмотрит за неугомонным щеночком.       Сынмин, окрылённый решением Минхо, тут же начал строить планы. В его голове рождались картины, похожие на кадры из романтического фильма: багряные закаты, окрашивающие воду в золото и пурпур; неспешные рассветы, когда мир только просыпается; долгие прогулки босиком по влажному песку; тысяча и один кадр Минхо — задумчивого, смеющегося, спящего на пледе, — который он мечтал сделать на свою пленочную камеру; тёплые вечера на просторной веранде их уютного коттеджа, наполненные смехом, тихими разговорами по душам и сладким вином.       Но по закону подлости, судьба, ухмыльнувшись, распорядилась иначе. Идиллические закаты сменились свинцовым, низким небом. Тёмные, почти чёрные тучи, хищно набежавшие с горизонта, принесли с собой не просто моросящий дождь, а настоящую бурю и пронизывающий до костей ветер, который выл в ущельях, словно раненый зверь.       И когда первые шквальные порывы, несущие на себе солёную взвесь, начали накатывать на пляж, где они всего час назад мирно сидели на мягком пледе и пили горячий шоколад, Минхо обеспокоенно поднялся, смахнув с брюк песок.       Его взгляд упал на Сынмина, который, вопреки налетающей стихии, в каком-то диком, отчаянном восторге носился по опустевшему берегу. Мокрый насквозь, с лицом, сияющим от неподдельного восторга, он ловил заветные, яростные моменты на свою камеру, будто пытался попасть в самую душу бури через объектив.       — Минни! — крикнул Минхо, и его голос сорвался, не справившись с напором ветра. — Мне кажется, нам пора!       Сынмин услышал его не сразу. Его сознание полностью захватил зарождающийся, мощный танец стихии: бешеный ритм волн, с грохотом разбивающихся о серые, скользкие скалы; пронзительные, тревожные крики чаек, уносимых неистовыми порывами. Минхо пришлось подойти вплотную и легонько взъерошить его уже промокшие насквозь, похолодевшие волосы, с которых на воротник куртки стекали ледяные ручейки.       — Минни, — его голос прозвучал прямо у уха, заглушая вой ветра. — Посмотри на меня, пойдём домой.       Только тогда Сынмин оторвался от завораживающего зрелища начинающегося шторма, и в его широких глазах, полных первобытного восхищения, мелькнуло осознание реальности и тень вины.       Через мгновение небо, укрытое тяжелыми свинцовыми облаками, окончательно потемнело, поглотив последние жалкие проблески дня. Взявшись за холодные руки, они побежали к спасительному коттеджу, спасаясь от надвигающегося шторма, который уже догонял их хлёсткими, колючими потоками ливня.

***

      Пока Минхо колдовал на кухне, пытаясь наполнить дом уютными ароматами готовящейся еды, Сынмин тихо выскользнул на застеклённую веранду. Он облокотился на спинку плетёного ротангового кресла, наблюдая, как ветер безжалостно раскачивает верхушки сосен и гонит по небу рваные, свинцовые облака. В стёкла с глухими, настойчивыми ударами хлестал дождь, превращая некогда живописный вид в размытый, печальный акварельный пейзаж.       Ему казалось, что он, словно ходячее проклятие, повсюду приносил за собой дождь. И если обычно эта мысль вызывала у него лишь лёгкую, ироничную улыбку, то сейчас она легла на сердце тяжёлым, холодным сожалением. Мечта о тихих, сокровенных часах наедине с любимым хёном, о долгих откровенных разговорах под убаюкивающий шепот волн — все это бесследно испарилось, растворилось в безжалостной, холодной пелене ливня, оставив после себя лишь горький, едкий привкус разочарования.       — Ты слишком громко думаешь, Минни, — тихий, спокойный голос Минхо прозвучал прямо за его спиной, нарушая затянувшееся одиночество.       Тёплые, надёжные ладони мягко легли на его напряжённые, скованные плечи, медленно, но настойчиво разворачивая к себе. Сынмин вздрогнул от неожиданности, но не сопротивлялся, позволяя притянуть себя ближе, к источнику такого желанного тепла и спокойствия. Он упрямо смотрел куда-то в сторону, в мутное стекло, чувствуя, как по щекам предательски крадутся горячие слезы, которые он тщетно пытался сдержать.       — Мне просто так хотелось провести с тобой больше времени, хён, — прошептал он, и его голос сорвался от нахлынувших эмоций. — Рассказать тебе о своей любви к морю… не той, что показывают туристам, а той, что шепчет по ночам, когда на берегу ни души. Показать тебе все свои самые любимые, потаённые места — ту бухту за скалами, куда нужно пробираться в отлив, и ту старую рыбацкую лодку, в которой так здорово лежать и смотреть на звезды. Я ведь часто сюда приезжал раньше, один. И мне так хотелось разделить это с тобой. А вместо этого… — он сглотнул болезненный ком в горле, — будем теперь безвылазно сидеть в четырех стенах. Так хочется, чтобы ты увидел меня настоящего. Чтобы я тебе понравился по-настоящему.       Минхо не ответил сразу. Он дал этим горьким словам повиснуть в воздухе, смешавшись с запахом дождя и звуком баллад о любви, звучавшим уютным фоном из кухни. Его руки медленно соскользнули с плеч Сынмина на его спину, прижимая к себе в надёжном, утешающем объятии.       — Глупый мой щеночек, — наконец прошептал Минхо, его губы коснулись виска Сынмина в лёгком, успокаивающем прикосновении. — Ты действительно совсем ничего не понимаешь?       Одной рукой он твёрдо поднял подбородок Сынмина, заставляя того встретиться с ним взглядом. В тёмных, выразительных глазах Минхо не было ни раздражения, ни разочарования — только бесконечная, глубокая нежность, смешанная с легкой нотки грусти.       — Я видел настоящего тебя, когда ты бежал по пляжу с камерой, весь мокрый, счастливый и переполненный жизненной энергией, — пальцы Минхо нежно убрали непослушную прядь волос со лба Сынмина. — Я видел настоящего тебя, когда ты вчера до утра, с горящими, как у ребёнка, глазами, рассказывал мне обо всех оттенках синего в морской воде на закате — от лазурного до почти черного. Я видел тебя настоящего, я знаю тебя настоящего, потому что ты всегда такой, в каждой своей эмоции.       Он сделал паузу, его взгляд стал серьёзным и пронзительным.       — Ты думал, я остался из-за моря? Из-за пейзажей? — Минхо тихо покачал головой, и в уголках его глаз собрались лучики тех самых, знакомых Сынмину смешинок. — Я остался из-за тебя. Из-за этого света в твоих глазах, когда ты говорил о том, что любишь, о том, что важно для тебя. Разве может этот дождь испортить что-то по-настоящему важное?       Сынмин замер, чувствуя, как тот колючий, ненавистный ком в горле постепенно начинает рассасываться, уступая место новому, тёплому, щемяще-нежному чувству, которое разливалось по груди сладкой волной. Его пальцы инстинктивно ухватились за мягкую ткань рубашки Минхо, он сжал складки так крепко, будто боясь, что Минхо растает как видение.       — Но наши планы… — проговорил Сынмин едва слышно.       — Планы можно изменить, — мягко, но уверенно прервал его Минхо. — Мы можем провести эти дни, слушая, как дождь барабанит по крыше, пить горячий шоколад с зефиром, смотреть старые фильмы и… открывать друг друга заново. Разве это не прекрасно?       В голосе Минхо звучала такая уверенность, что Сынмин наконец полностью расслабился в его объятиях, с облегчением прижавшись лбом к тёплому, твёрдому плечу, вдыхая знакомый, успокаивающий запах.       — Прости, — выдохнул он с облегчением. — Я снова начал сомневаться в тебе, в себе, во всём…       — Ничего, — Минхо улыбнулся, и Сынмин почувствовал эту улыбку кожей щеки, а по всему его телу разбежались приятные мурашки. — Сомнения — это нормально. Просто помни, что погода для меня не имеет значения, когда ты рядом.       Снаружи ветер всё ещё завывал, но теперь этот звук казался уютным, словно давно забытая с детства колыбельная. Будто сама природа укутала их маленький, озарённый светом их эмоций мирок, надёжно защищая от всего, что могло бы помешать этим хрупким и таким ценным моментам.       И когда Минхо наклонился, чтобы мягко и нежно коснуться его губ, Сынмин на мгновение задержал дыхание, а затем сам подался навстречу, закрыв глаза, чтобы полностью отдаться этому будоражащему душу прикосновению.       Их поцелуй был похож на долгожданное продолжение тихого разговора — неспешный, глубокий, лишённый всякой торопливой жадности. Они целовались нежно, словно растягивая каждое мгновение удовольствия, баюкая друг друга в тёплом коконе объятий.       Минхо первым разорвал поцелуй, но не отдалился, а лишь прикоснулся лбом ко лбу Сынмина, его дыхание было тёплым и ровным.       — Нам нужно подкрепиться, — прошептал он, его голос прозвучал низко и ласково, он утешающе легко коснулся губами уголка рта Сынмина.       — Ну давай же, щеночек, пойдём, иначе у нас не останется сил на всё остальное, — мягко, но настойчиво произнёс Минхо и повёл его на кухню, крепко сжав руку Сынмина, нежно переплетя их пальцы, словно боясь, что хрупкое равновесие между ними может нарушиться от даже незначительно возникшего расстояния.       Щёки у Сынмина пылали румянцем, а сердце выстукивало в груди неровный, лихорадочный ритм, отдаваясь звоном в ушах. Он пытался сфокусироваться на плавных, уверенных движениях Минхо по кухне — на том, как тот достает керамические тарелки, как поправляет сложенное вдвое полотенце на столешнице, — но всё плыло перед глазами. Единственное, что было ясно и отчетливо, — это лицо хёна, запечатлевшееся в его памяти: чуть прищуренные глаза, тень длинных ресниц на скулах и ощущение его нежных губ, которые всего минуту назад накрывали его собственные с такой бережной нежностью.       С лёгким, едва слышным хлопком Минхо открыл бутылку красного вина. Наливая рубиновую жидкость в пузатые фужеры, он ловил взгляд Сынмина через стол, и уголки его губ дрожали от сдерживаемой улыбки. В рассеянном свете потолочных светильников вино отливало глубоким, насыщенным алым цветом, и каждый бокал казался маленьким сосудом с загадочным зельем.       Хотелось бы, чтобы оно было любовным.       Они о чём-то говорили — о музыке, всё еще тихо льющейся из колонки, о вкусе еды, о чём-то незначительном, формальном, — но слова теряли свой смысл, едва долетая до Сынмина. Он лишь кивал, чокался своим фужером с бокалом Минхо, слыша мелодичный звон, и буквально растворялся в тёмных, неотрывно следящих за ним, глазах хёна. Они казались бездонными, и в их глубине плескалось столько нежности и скрытого желания, что у Сынмина перехватывало дыхание.       И каждый раз, когда его мысли мимолётом касались продолжения этого вечера, сердце предательски замирало, а по спине пробегала горячая, сладкая дрожь предвкушения.

***

      Мягкий, пляшущий свет десятков свечей заполнял комнату, отбрасывая причудливые, подрагивающие тени на стены и потолок. Воздух был насыщенным и сладковатым от аромата жасмина и воска. Сынмин смотрел на это огненное таинство, чувствуя, как голова идёт кругом. Он уже запутался в пересчёте количества свечей — тридцать? Сорок? Когда Минхо успел расставить и зажечь их все, создав эту таинственную, завораживающую атмосферу?       Это зрелище было настолько прекрасным, так похожим на самый несбыточный и выстраданный сон, что от осознания его реальности сердце Сынмина предательски и сладко щемило, сжимаясь в груди тугой пружиной почти болезненного неверия.       Минхо подкрался практически бесшумно, и талию Сынмина обвили тёплые и крепкие руки. Ладони Минхо, сильные и уверенные, властно притянули его спиной к собственной груди. Сынмин шумно, с присвистом вдохнул, его тело на мгновение застыло, а затем безвольно отдалось этому прикосновению.       — Минхо-хён… — голос Сынмина прозвучал сдавленным шёпотом.       В ответ он услышал лишь тихий, глубокий смешок. Губы Минхо прикоснулись к его шее — сначала почти целомудренно, в месте, где заполошно пульсировала проступающая венка. Затем последовало ещё одно прикосновение, чуть ниже, уже более влажное, затяжное. Сынмин едва слышно простонал, когда язык Минхо провёл по чувствительной коже у него за ухом, оставив за собой мокрый, горячий след, от которого по всему телу пробежала обжигающая дрожь.       Это было слишком интенсивно, слишком приятно, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Его собственная реальность начала размываться во всполохах огней свечей, растворяясь в этом моменте из тепла, огня и ласк.       Одна рука Минхо всё так же крепко держала его за талию, не давая опомниться и отстраниться, в то время как пальцы второй начали медленное, почти ленивое путешествие вверх, поднимаясь под тонкую ткань его футболки, чтобы ощутить горячую, гладкую кожу на его животе.       Минхо, не выпуская Сынмина из объятий, плавно двинулся ближе к ванне, его шаги были уверенными, а руки надёжно удерживали Сынмина, не давая тому споткнуться от переизбытка ощущений. Лишь на мгновение он отстранился, чтобы повернуть ручки крана. Звук ударившейся о дно ванны воды нарушил интимную тишину. Ловкие пальцы Минхо отрегулировали температуру, а затем он щедро вылил под струю ароматную жидкость, и комната мгновенно наполнилась густым, цветочным запахом жасмина.       Сынмин завороженно наблюдал, как из-под воды рождаются и растут облака белоснежной пены. Они клубились, набегая друг на друга, образуя причудливые, невесомые фигуры, которые тут же таяли и возникали вновь.       Настойчивые, но нежные руки Минхо снова легли на талию Сынмина. Пальцы нашли пряжку ремня на джинсах, расстегнули ее со щелчком, который прозвучал невероятно громко, затем торопливым движением сняли с Сынмина футболку.       Сынмин плавился под этими прикосновениями, по телу разливалось приятное, нарастающее возбуждение. Но он не хотел бездействовать и его собственные, робкие и неуверенные руки, стянули с Минхо футболку, оголив упругий торс, и ладони его дрожали, когда скользили по горячей коже, исследуя рельеф мышц. Тело Минхо живо реагировало на эти несмелые ласки: мурашки побежали по его предплечьям, а кончики ушей, обычно бледные, залились обжигающим, прелестным румянцем, добавляя его и без того ослепительному обаянию ноту трогательной уязвимости.       — Ты такой красивый, просто идеальный, — прошептал Сынмин, и он сам, казалось, был смущён собственной смелостью.       Минхо в ответ лишь глубже вдохнул, его глаза потемнели, став почти чёрными от нахлынувшего жара желания. Он не сказал ни слова, лишь притянул Сынмина ближе, так, что их обнажённые тела соприкоснулись, и оба вздрогнули от этого мимолётного, но такого пьянящего контакта кожа к коже.       Пар от горячей воды уже затягивал зеркала, приглашая их в мир, где существовали только они двое и нарастающее сладкое, невыносимое напряжение.       Минхо бережно подхватил Сынмина на руки и понёс в сторону наполненной пеной ванны.       — Хён, — снова выдохнул Сынмин, цепляясь за его шею, но теперь в его голосе не было ни капли неуверенности — только томное, полное доверия ожидание.       Тёплый пар окутал их, повышая градус возбуждения. Минхо осторожно шагнул в воду, усаживая Сынмина спиной к себе между своих разведённых ног, чтобы они оба могли видеть, как играет на мокрой коже огонь свечей, расставленных по всему помещению ванной комнаты. Вода с шелковистой пеной ласково обволокла их тела, но ничто не могло сравниться с прикосновениями, которые запускали табун неконтролируемых мурашек.       Пальцы Минхо скользнули по мокрым плечам Сынмина, заставляя того откинуть голову назад ему на плечо с тихим стоном. Он медленно водил ладонями вверх и вниз по его рукам, груди, животу, ощущая под своими пальцами каждый мускул, каждую трепетную ответную реакцию. Сынмин полностью растворился в этих ласках, его собственная рука под водой нашла бедро Минхо и сжала его, пытаясь хоть немного заземлиться в этом прикосновении.       Повернув голову, Минхо поймал его губы в новом, глубоком поцелуе, в то время как его рука смело опустилась ниже, под воду, под слой пены, чтобы заключить в ладонь его возбуждение. Сынмин резко вскрикнул в его рот, тело его напряглось и выгнулось, будто по нему пропустили электрический разряд. Его собственная дрожащая рука потянулась назад, обхватив шею Минхо вцепившись в мокрые волосы, не сильно натягивая их.       Ванная наполнилась звуками сдавленных стонов, всплесков воды, прерывистого дыхания и тихих, откровенных шёпотов. Ритм, заданный рукой Минхо, мастерски доводил Сынмина до самого края, где мир перестал существовать, оглушительно взрываясь яркими вспышками за закрытыми веками.       Когда волна оргазма наконец накатила, Сынмин закричал, дёрнулся всем телом, судорожно схватившись за край ванны. Минхо не отпускал его, держа в объятиях, пока его не перестало потрясывать, нежно целуя его висок и шепча что-то успокаивающее на ухо.       Задыхаясь, дрожа всем телом в посторгазменной дымке, Сынмин развернулся к нему лицом. Его глаза, затуманенные страстью, были полны такой бездонной нежности и благодарности, что Минхо казалось, что он задыхается и буквально тонет в этом взгляде.       Минхо поднялся с тихим плеском, выходя из ванны. Капли воды, словно жидкое серебро, стекали по его напряженной спине и упругим ягодицам, задерживаясь на ямочках над копчиком и на рельефном прессе. Прохладный воздух обдувал нагретую кожу, заставляя немного ёжиться и подрагивать. С вешалки он взял большое, пушистое банное полотенце, пахнущее свежестью и альпийскими травами.       — Иди ко мне, — его голос прозвучал низко и хрипло.       Сынмин, всё ещё сидя в остывающей воде, завороженно смотрел на него. Его взгляд скользнул по мокрому телу Минхо, задержавшись на налитом желанием члене. Щёки Сынмина мгновенно вспыхнули румянцем, жарким и смущённым, а в низу живота заныло сладкое, трепетное предвкушение того, что случится дальше.       Минхо помог ему вылезти из ванной, а затем не спеша вытер каждый сантиметр его кожи. Пушистая ткань нежно впитывала влагу с плеч, спины, груди, и каждое прикосновение полотенца было похоже на ласку, заставляя Сынмина закатывать глаза от удовольствия и прерывисто дышать. Затем Минхо быстро вытерся вторым полотенцем и, отбросив его в сторону, снова привлёк Сынмина к себе.       Именно тогда Сынмин заметил, что на полу, рядом с ванной, расстелено целое ложе. Огромный белый пушистый ковер был заботливо укрыт мягкими велюровыми пледами цвета слоновой кости, а на них в хаотичном беспорядке были разбросаны десятки подушек разных размеров. Он даже не заметил, когда Минхо успел всё это подготовить. И теперь его любимый хён вёл его за руку в этот мягкий, гостеприимный уголок, созданный только для них двоих.       Минхо опустился на пледы, утягивая Сынмина за собой. Его руки скользнули по бокам партнера, и он привлёк его так, чтобы тот оказался над ним. Глаза Минхо, почти чёрные от расширившихся зрачков, смотрели на Сынмина с таким интенсивным желанием, что захватывало дух.       — Сынмин-а, — выдохнул он, и его голос был тягучим, манящим. — Сядь мне на лицо.       Такая прямая и неприкрытая, слишком откровенная просьба обожгла Сынмина. Он покраснел ещё сильнее, чувствуя, как по его шее и груди разливается волна стыдливого жара. Его пальцы нервно вцепились в мягкий велюр пледа.       — Я… я не знаю… хён, это очень смущает, — прошептал он, отводя взгляд.       Но Минхо был настойчив. Его руки нежно, но твёрдо легли на его бёдра.       — Давай, мой хороший, — он говорил тихо, убедительно, его губы были так близко, что Сынмин чувствовал их тепло на своей коже. — Садись, я хочу вылизать тебя всего. Ты такой сладкий… такой вкусный… Я с ума схожу по тебе.       Эти слова, шёпотом произнесённые в полумраке комнаты, сломали последние остатки стеснения. С задушенным, сдавленным стоном Сынмин развернулся к Минхо спиной, позволил своим коленям раздвинуться шире и медленно, и бережно, почти невесомо, опустился на коленях по обе стороны от головы Минхо.       Руки Минхо мгновенно зафиксировали его бёдра, надёжно удерживая его в нужном положении. Сначала он лишь прикоснулся губами к нежной коже на внутренней стороне бедра, заставив Сынмина вздрогнуть. Затем его язык — горячий, влажный и невероятно умелый — медленно, с наслаждением, прошёлся по тому же пути, оставляя за собой мокрый, чувственный след. Он прокладывал дорожку из поцелуев, чередующихся с мягкими, соблазнительными укусами, которые заставляли Сынмина скулить и извиваться, пока, наконец, самый кончик его языка не достиг цели — не коснулся трепетного, сжимающегося мышечного колечка.       Сынмин резко вскрикнул, его пальцы впились в бёдра Минхо, а голова запрокинулась назад. Мир сузился до этого одного, невероятно интимного и оглушительно приятного ощущения.       Минхо не спешил, наслаждаясь каждой реакцией Сынмина. Его язык упорно работал, вырисовывая то нежные кружащие движения, то толкался резко и уверенно, заставляя тело Сынмина выгибаться в немом экстазе. Одной рукой Минхо крепко держал его за бедро, а пальцы другой окольцевали его возбуждённый, истекающий смазкой член, начав размеренные уверенные движения.       — Хён… я не могу, — стонал Сынмин, его пальцы бессильно сжимали кожу на теле Минхо, иногда перемещаясь и цепляясь за велюровые пледы под ними. Вся комната плыла перед глазами, наполняясь только тяжелым дыханием и влажными звуками ласк.       Минхо ненадолго оторвался, его подбородок блестел.       — Ты всё можешь, мой хороший. Расслабься, ты так прекрасен, когда отдаёшься мне.       Сквозь душную, мутную пелену нарастающего возбуждения в сознании Сынмина вспыхнула внезапная, тревожная мысль. Его собственное тело уже содрогалось в предвкушении второго оргазма, кожа горела, а мышцы живота напряглись до боли. Но его любимый хён, Минхо, чьи умелые пальцы и язык доводили его до исступления, сам ещё ни разу не кончил. Сынмин жаждал подарить удовольствие не меньше, чем получить его.       С почти животной решимостью, он отодвинулся вперёд, заставляя Минхо на мгновение застыть в недоумении. Но прежде чем тот успел что-либо сообразить, Сынмин уже скользнул вниз по его телу, оставляя влажный след по горячей коже живота, и, без единого слова, склонился над его напряжённым, стоящим колом членом.       Его губы, мягкие и влажные, плотно обхватили пульсирующую от возбуждения головку, и он с наслаждением провел по ней языком, упираясь в чувствительную уздечку. Громкое, сочное причмокивание прозвучало в тишине комнаты, выражая его собственное удовольствие от вкуса и самого процесса. Затем, сделав глубокий вдох через нос и расслабив челюсть, Сынмин начал медленно, но уверенно опускаться ниже, заглатывая длинный, крупный ствол. Он не останавливался, пока его губы не коснулись самого основания. Весь член Минхо оказался у него во рту, и Сынмин на секунду замер, наслаждаясь чувством заполненности и ощущением собственной власти над любимым хёном.       Реакция Минхо была мгновенной и оглушительной. Его низкое, хриплое «Ах!» вырвалось глубоким стоном из груди. Руки, которые только что ласкали бёдра Сынмина, судорожно впились в велюровый плед, сминая ткань в своих кулаках. Он просто боялся не рассчитать силу и сделать Сынмину больно, оставить слишком сильные синяки. Его бёдра непроизвольно дёрнулись вверх, в горячий, принимающий рот, но он силой воли заставил себя не двигаться, боясь причинить дискомфорт.       Ощущая ответную реакцию Минхо, Сынмин почувствовал прилив уверенности. Он удовлетворённо, почти торжествующе хмыкнул, и этот звук, низкий и вибрирующий, прошёл прямо по всей длине члена Минхо, заставив всё его тело затрястись в новой, ещё более сильной волне наслаждения.       Сынмин начал двигаться, задавая ритм — медленные, глубокие движения вниз, почти до самого основания, сменяемые более быстрыми и короткими подъёмами. Его язык не прекращал своей работы, яростно массируя нежную уздечку и нижнюю часть головки. Одна его рука обхватила член, синхронизируя движения ладони с работой рта, в то время как другая потянулась ниже, чтобы нежно ласкать тяжёлые, напряжённые яички.       Звуки, которые издавал Минхо, были уже не сдержанными вздохами, а громкими стонами, вырывающимися сквозь стиснутые зубы. Его голова была запрокинута назад, глаза закрыты, а на лбу выступили капли пота. Он был полностью во власти Сынмина, и это осознание, эта власть, были для Сынмина таким же сильным афродизиаком, как и сама физическая близость.       Действия Сынмина сводили Минхо с ума. Каждое движение его языка, каждое глубокое погружение заставляло мурашки пробегать по коже и сжиматься в предвкушении низ живота. Его пальцы, всё еще вцепившиеся в плед, разжались, и одна рука медленно поползла вверх по напряжённой спине Сынмина, ощущая под ладонью трепетный ответ мышц.       Пальцы Минхо скользили вдоль позвоночника, заставляя Сынмина выгибаться ещё сильнее, издавая приглушённый стон прямо вокруг члена Минхо. Другая рука Минхо опустилась между ягодиц Сынмина, легко находя всё ещё расслабленное, сжимающееся отверстие. Он осторожно провёл подушечкой пальца по чувствительным складкам, чувствуя, как отзывчивое тело вздрагивает в ответ на это аккуратное прикосновение.       Он протянул руку и взял заранее приготовленный тюбик со смазкой. Ловко щёлкнув крышкой, он выдавил большое количество смазки на пальцы и более требовательно, с небольшим напором коснулся сжатого колечка мышц.       Сынмин замедлил свои движения, его ритм сбился от переизбытка ощущений. Минхо использовал эту паузу. Палец, обильно смазанный, вошёл внутрь одним неглубоким, пробным толчком. Сынмин резко вдохнул носом, его бёдра непроизвольно подались назад, навстречу пальцам Минхо.       — Вот так, мой хороший… — голос Минхо был хриплым, прорываясь сквозь тяжёлое дыхание. — Не зажимайся, помоги мне, расслабься.       Он начал двигать пальцем в такт ритму, который задавал Сынмин своим ртом. Они буквально синхронизировались в своих движениях: Сынмин опускался вниз, заглатывая его глубже, и в этот же момент палец Минхо входил в него; Сынмин поднимался, и палец выходил почти полностью, чтобы снова вернуться со следующим движением.       Вскоре Минхо добавил второй палец, осторожно растягивая горячие, бархатистые стеночки. Он нашёл ту самую чувствительную точку и, упираясь в неё, прокручивая пальцем, почувствовал, как горло Сынмина сжалось вокруг его члена в застывшем крике. Сынмин закашлялся, слёзы выступили на его глазах, но он не отстранился, лишь схватился руками за бёдра Минхо, его ногти оставили на коже красные полосы.       Они двигались теперь в унисон. Рот Сынмина, жаркий и влажный, обволакивал член Минхо, всё ближе подводя его к заветной черте. Пальцы Минхо, сильные и точные, доводили до исступления Сынмина изнутри, безошибочно и точно массируя чувствительный бугорок.       Минхо чувствовал, как нарастает напряжение внизу живота, знакомый огонь растекался по всему телу. Он знал, что уже не сможет долго сдерживаться.       — Сынмин-а… я сейчас… — успел он только прохрипеть, прежде чем волна оргазма обрушилась на него, ослепляя оглушительным удовольствием.       Сынмин почувствовал первый спазм ещё до того, как прозвучало предупреждение — солёноватая влага заполнила его рот, а мощные толчки в горле совпали с глубокими движениями пальцев Минхо внутри него. Это стало последней каплей и для него. Собственное тело Сынмина взорвалось волной наслаждения, белые полосы горячего семени забрызгали живот и грудь Минхо.       Они замерли в немом оцепенении, оба тяжело дышали, приходя в себя. Минхо первым нарушил тишину, его голос был хриплым и разбитым:       — Ты в порядке, мой хороший?       Сынмин в ответ лишь слабо кивнул, слишком выжатый до предела, чтобы отвечать. Нежные руки Минхо перевернули Сынмина на спину, уложив его на плед, его мягкий и заботливый взгляд скользил по чертам любимого лица. Он потянулся за полотенцем, все ещё лежавшим рядом, и начал нежно вытирать Сынмина, его движения были полны нежности.       — Ты был потрясающим, — прошептал Минхо, наклоняясь, чтобы оставить легкий поцелуй на лбу Сынмина.       Сынмин нашел в себе силы улыбнуться, его рука дрожала, когда он провел ею по щеке Минхо:       — Ты тоже, хён.       Минхо улыбнулся в ответ, его глаза сияли теплом и удовлетворением. Он встал, потянулся, и силуэт его красивого тела отчётливо вырисовывался в тусклом свете комнаты. Вернувшись с бутылкой воды, он присел рядом и поднёс бутылку к губам Сынмина. Прохладная жидкость стала блаженством для пересохшего горла.       — Думаю, нам пора в душ, — мягко сказал Минхо, помогая Сынмину подняться. Его рука надёжно обняла его за талию, поддерживая.       Под тёплыми струями воды они лежали в ванне, не говоря ни слова, просто наслаждаясь близостью и теплом друг друга. Минхо нежно мыл шампунем волосы Сынмина, его пальцы массировали кожу головы, заставляя Сынмина закрыть глаза, расслабиться и мычать от удовольствия. Когда они вышли и вытерлись, Сынмин почувствовал приятную усталость во всем теле.       Минхо повёл его за руку в спальню. Они устроились на большой кровати, и Минхо притянул Сынмина к себе, уложив его голову себе на грудь. Рука Минхо нежно перебирала его влажные волосы.       Дождь продолжал барабанить по окнам, становясь неотъемлемой частью их интимного уединения, создавая атмосферу абсолютного уюта.       — Спи, мой хороший, — прошептал Минхо, его голос был тихим и расслабленным. — Я здесь, я рядом.       Сынмин кивнул, уже находясь на грани сна. Он прижался щекой к груди Минхо, слушая ровный стук его сердца. Последнее, что он почувствовал перед тем, как погрузиться в сон, — это легкий поцелуй в макушку и тихий шепот:       — Ты моя нежность, я люблю тебя.