Мир на острие кинжала.

Вечер в Топкапы стоял тихий и тяжёлый. Воздух был густым от запаха нагретого камня и масел, которыми натирали факелы. Сулейман пожелал провести этот час спокойно: без советов, без донесений, только музыка и танец. Иногда ему нужно было забыть, что на его плечах лежит целая империя. Гюль-ага, наблюдавший за господином из-под опущенных ресниц, почувствовал это настроение сразу. Он умел улавливать такие моменты лучше многих. И сегодня решил рискнуть. Несмотря на недавний скандал в темнице и дерзость новой пленницы, в этой девушке он заметил то, что редко встречалось в гареме. В ней было что-то упрямое и холодное, не просто красота, а характер. — В хамам её, — коротко распорядился он. — И смотрите, чтобы выглядела достойно. Сегодня она пойдёт в зал. В хамаме стоял густой пар. Каменные стены блестели от влаги, а вода стекала по мрамору тихими струйками. Татьяна сидела на горячей скамье, неподвижная, словно статуя. Горячая вода скользила по плечам, по спине, по светлым волосам, которые уже почти распустили. За её движениями внимательно следила старая калфа. Та давно работала в гареме и видела разных девушек покорных, испуганных, хитрых. Но эта славянка была другой. Сегодня Татьяна почти не говорила. Она закрыла глаза, подставив лицо под воду. В голове всплывали последние дни: темница, холод, крики Сюмбюля, ехидный голос Гюль-аги. Сначала всё казалось кошмаром, из которого она вот-вот проснётся. Но теперь она понимала: проснуться не получится. «Они думают, что я буду просить?» — мелькнула мысль. Она крепче сжала медный ковш. Нет. Просить она не станет. Татьяна открыла глаза и посмотрела на своё отражение в воде. Оно дрожало от струй, но всё равно было её. Та же девушка, только взгляд стал другим, более холодным. Она вдруг ясно поняла: если будет просто сопротивляться, её сломают. Но если научится играть по их правилам, у неё появится шанс. «Я не буду служить им», — подумала она. «Но заставлю их считаться со мной». Калфа подошла ближе и протянула полотенце. — Вставай, хатун. Сюмбюль-ага уже приготовил тебе платье. Татьяна поднялась медленно, словно привыкая к новому телу. — Пусть готовит, — спокойно сказала она на турецком. Калфа на мгновение удивлённо подняла брови: акцент был заметный, но слова прозвучали уверенно. Шёлк платья оказался неожиданно мягким. Небесно-голубая ткань скользнула по коже, а на голову ей осторожно надели лёгкую диадему. Татьяна посмотрела на свои руки. От них теперь пахло жасмином и мускусом. На секунду сердце сжалось. Перед глазами вспыхнули воспоминания: поле у реки, старый дом, знакомые голоса. Всё это вдруг показалось таким далёким, словно принадлежало не ей. Она тихо выдохнула. «Прощай», — мысленно сказала она той жизни. Когда Татьяна снова подняла голову, в её взгляде уже не было растерянности. — Я готова, — сказала она Сюмбюлю. В покоях султана горели десятки свечей. Музыканты играли негромко, а танцовщицы одна за другой выходили в круг. Сулейман наблюдал за ними без особого интереса. Такие вечера повторялись слишком часто. Но музыка вдруг изменилась. Ритм стал медленнее. В круг вышла новая девушка. Она двигалась иначе. Не так мягко, как восточные танцовщицы. В её движениях была какая-то непривычная прямота, почти гордость. Сулейман невольно выпрямился. Когда Татьяна подняла руки, браслеты тихо звякнули. Она не искала его взгляда, словно танцевала сама по себе. Это и привлекло внимание сильнее всего. В какой-то момент она резко повернулась и остановилась прямо напротив него. На долю секунды их взгляды встретились. Ни страха. Ни покорности. Сулейман медленно поставил кубок. — Кто это? — тихо спросил он у стоящего рядом Ибрагима. Но ответа он почти не услышал. Девушка снова закружилась, и лёгкая вуаль на мгновение коснулась края его кафтана. Музыка оборвалась. Татьяна склонилась в поклоне, но голову не опустила до конца. В зале стало тихо. Сулейман некоторое время смотрел на неё, словно пытаясь понять, что именно его зацепило. В гареме было много красавиц. Но эта… вела себя так, будто не привыкла бояться. Он достал из-за пояса фиолетовый шелковый платок. В углу зала тихо ахнули. Платок медленно опустился к ногам девушки. Татьяна подняла его. На лице её ничего не изменилось, но в глубине глаз мелькнула короткая, едва заметная улыбка. Она понимала: это только начало.