Ваниль и Сандал.

Запах ее духов — вот что убивало меня больше всего. Я могла пережить все: ее новый цвет волос, ее смех, который я слышала краем уха в коридорах университета, даже тот факт, что она, судя по сторис, перестала слушать нашу музыку. Но запах… Этот чертов шлейф из ванили и сандала, который оставался на моей подушке еще месяц после того, как она ушла. Теперь от него не осталось и следа. Только дешевый одеколон от моих случайных муз, которые пахнут чужими квартирами и чужим одиночеством. Я сидела на кухне в общежитии, сжимая в пальцах край пластикового стаканчика с дешевым вином. В горле першило. Было три часа дня, за окном светило солнце, а я уже была пьяна настолько, чтобы перестать чувствовать грани реальности, но недостаточно, чтобы забыть, как выглядят ее глаза. В комнату зашла соседка, бросила на меня быстрый взгляд, полный смеси жалости и осуждения, и вышла. Мне было плевать. Я пялилась в одну точку на стене, где мы с Джимин когда-то повесили дурацкую гирлянду в виде сердец. А потом я услышала это. Шаги. Я знала их походку так же хорошо, как ритм своего собственного пульса. Уверенные, легкие, с едва уловимой заминкой на левую ногу — у нее была сбита пятка на кроссовках, она вечно их не могла выбросить. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Я замерла, боясь пошевелиться, чтобы не выдать себя. Захотелось вжаться в стул, стать невидимкой. И одновременно — бежать в коридор, упасть перед ней на колени и умолять. Дверь в мою комнату была открыта. Она проходила мимо. Я видела это краем глаза. Сначала руку. Тонкое запястье, перехваченное резинкой для волос. Пальцы, сжимающие папку с конспектами. А потом — профиль. Джимин. Она выглядела… обычно. Вот что было самым страшным. Она выглядела обычно. Волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались тонкие пряди. На ней была моя любимая толстовка — та, серая, с потертыми манжетами. Я думала, она ее выбросила. Думала, что и меня тоже выбросила. На секунду, всего на одну бесконечную секунду, ее взгляд скользнул в проем двери. И встретился с моим. У меня внутри все рухнуло. Я перестала дышать. Ее брови. Черт бы побрал эти брови. Обычно живые, выразительные, они всегда выдавали ее настроение. Но сейчас они были неподвижны. Ни тени удивления, ни капли боли. Она просто смотрела на меня, как смотрят на чужого человека в автобусе — скользнули взглядом и отвели. Губы. Ее губы, которые я целовала тысячу раз, которые знала на вкус, были плотно сжаты в ровную линию. Ни намека на улыбку. Ни намека на презрение. Ничего. Пустота. Это было хуже ненависти. Хуже слез. Ее равнодушие било наотмашь, сильнее, чем моя рука, разбившая вчера зеркало в ванной. Я почувствовала, как мое лицо заливает краска. Мышцы шеи свело от напряжения, когда я заставила себя не отвести взгляд первой. Я вцепилась в стаканчик так, что он затрещал, и вино выплеснулось мне на руку, холодное и липкое. Мое тело стало чужим, тяжелым, будто налитым свинцом. Внутри все кричало, разрывалось на части, а снаружи, наверное, был просто испуганный, пьяный взгляд и дрожащие от неловкости пальцы. Она прошла мимо. Шаг. Второй. Третий. Звук ее шагов удалялся, становясь тише. Наши плечи не соприкоснулись. Нас разделял всего метр пустого коридорного воздуха, пропитанного запахом моих сигарет и жареной картошки из кухни. Но это расстояние вдруг стало бесконечностью, какой-то космической пустотой, через которую уже не перелететь. Я смотрела на ее спину, на то, как свет из окна в конце коридора золотит выбившиеся из пучка волосы, и чувствовала, как по щеке медленно ползет слеза. Соленая, горячая, бессильная. Я слизнула ее уголком губ. Захотелось закричать. Захотелось запустить в нее этим дурацким стаканом, чтобы она обернулась. Чтобы хоть что-то в ее лице дрогнуло. Чтобы она разозлилась. Или заплакала. Чтобы она стала живой. Чтобы стала моей, пусть даже в гневе. Но она ушла. Я закрыла глаза. В темноте снова стоял запах ванили и сандала. И я снова ее потеряла. В тысячный раз за этот месяц. Она не обернулась. Конечно, не обернулась. Я сидела неподвижно, пока шаги не стихли совсем, пока их не поглотил привычный шум общежития — гул голосов, хлопанье дверей, чья-то музыка за стеной. Только тогда я позволила себе выдохнуть. Воздух вышел из легких с хрипом, будто я минуту назад пробежала марафон, а не просто смотрела, как мимо проходит девушка, которая разбила мне сердце. Соседка, Юна, уже не уходила. Она стояла в дверях, скрестив руки на груди, и смотрела на меня с тем особенным выражением, которое появляется у людей, когда они наблюдают за чужой агонией, но не знают, как помочь. — Это была она? — тихо спросила Юна. Я кивнула. Горло сдавило так, что слова застревали где-то в груди колючим комом. — Ты как? Смешно. Как я могу быть? Я сижу в луже вина в три часа дня, по щеке течет слеза, а внутри меня — огромная, зияющая дыра, в которую мог бы поместиться весь этот университет. Но я просто сглотнула и пожала плечами. Одно плечо дернулось выше другого, неестественно, ломано. — Нормально. Юна вздохнула. Она не поверила. Никто не верил. Я сама себе не верила. Ночью я не могла уснуть. Ворочалась с боку на бок, сминая простыни, которые пахли только мной и моим одиночеством. Вспоминала ее взгляд. Пустой. Ровный. Как у человека, который смотрит сквозь витрину на манекен. Неужели я стала для нее манекеном? Неужели все, что было между нами — два года смеха, ссор, примирений, утра, проведенные в одной постели, — неужели все это стерлось, как надпись на асфальте под дождем? Я села на кровати, обхватила колени руками и уткнулась в них лбом. В комнате было душно, но я не открывала окно — за ним была ночь, а в ночи было еще страшнее. Там, в темноте, я могла представить, что она где-то рядом. Что она спит в своей постели, и, может быть, тоже не может уснуть. Может быть, тоже думает обо мне. Я знала, что это ложь. Я видела ее лицо. На следующий день я поклялась себе, что не буду ее искать. Не буду сидеть в тех аудиториях, где у нас были пары. Не буду ходить мимо деканата, зная, что у нее там практикум. Не буду проверять ее страницу каждые пять минут, вглядываясь в новые фото в поисках намёков — есть ли кто-то рядом, счастлива ли она, скучает ли хоть каплю. Я продержалась до обеда. В столовой было шумно, пахло пережаренным маслом и дешевым кофе. Я взяла поднос и встала в очередь, бессмысленно глядя на витрину с салатами. И вдруг среди десятков голосов я услышала его. Смех. Ее смех. Я замерла. Поднос дрогнул в руках. Медленно, стараясь не делать резких движений, я повернула голову. Она сидела за столиком у окна. Спиной ко мне. Но я все равно видела, как вздрагивают ее плечи, как она запрокидывает голову, смеясь чему-то. Напротив нее сидел парень. Я его не знала. Он что-то рассказывал, активно жестикулируя, а она слушала и улыбалась. Не той пустой, вежливой улыбкой, которую дарят малознакомым людям. А настоящей. Теплой. Той самой, которую я так любила. У меня потемнело в глазах. В груди что-то оборвалось и рухнуло вниз, в живот, ледяным комом. Я смотрела на этого парня и ненавидела его. Ненавидела каждую клетку его тела. Ненавидела его руки, которые лежали на столе слишком близко к ее рукам. Ненавидела его рот, который говорил ей что-то смешное. Ненавидела его глаза, которые смотрели на нее. А она? Она просто сидела и смеялась. Я почувствовала, как поднос в моих руках начинает дрожать. Поставила его обратно на стойку, потому что боялась, что уроню. Люди толкались, просили пройти, кто-то недовольно фыркнул, но я их не слышала. Я слышала только ее смех. И этот смех разрезал меня на куски острее любого ножа. Она не скучает. Эта мысль пульсировала в висках, отдаваясь тупой болью. Она не плачет по ночам. Она не ищет меня взглядом в коридорах. Она не пьет дешевое вино, чтобы забыться. Она просто живет дальше. Смеется. С кем-то другим. Мне захотелось подойти. Подойти и посмотреть ей в глаза. Увидеть в них хоть что-то. Боль, злость, раздражение — что угодно, только не эту проклятую пустоту. Но ноги приросли к полу. Я стояла посреди столовой, как идиотка, и смотрела на ее затылок. А потом она, будто почувствовав мой взгляд, начала поворачиваться. Я дернулась так резко, что чуть не врезалась в стоящего рядом парня. Развернулась и почти побежала к выходу, лавируя между столиками, задевая сумки и рюкзаки, не извиняясь. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая все звуки. Я вылетела в коридор, вдохнула прохладный воздух и прислонилась спиной к стене. Руки дрожали. Ноги подкашивались. Я закрыла глаза и заставила себя дышать ровно. В голове билась только одна мысль: она смотрела на меня или нет? Увидела ли она мою спину, когда я уходила? И если увидела — что было в ее глазах? Я так и не узнала. Вечером я напилась. По-настоящему. Не притворяясь, что контролирую процесс. Купила две бутылки дешевого вина, заперлась в комнате, пока Юны не было, и пила прямо из горлышка, сидя на полу, прислонившись спиной к кровати. В телефоне играл наш плейлист. Тот самый, который мы составляли вместе. Под каждую песню у меня внутри что-то сжималось, и я заливала эту боль вином. Я листала ее старые фото. Те, где мы вместе. Где она смеется, глядя на меня. Где я целую ее в щеку. Где мы валяемся в парке на пледе, и солнце путается в ее волосах. Я приближала фото, рассматривая каждую деталь. Изгиб ее губ. Морщинки у глаз, когда она улыбалась по-настоящему. Родинку над бровью. Я касалась пальцами экрана, пытаясь почувствовать тепло, которого там не было. — Дура, — прошептала я вслух. — Какая же я дура. Слезы текли сами собой, я даже не пыталась их вытирать. Они капали на экран, и мне приходилось вытирать его рукавом, чтобы видеть ее лицо. Почему я не боролась? Почему, когда она сказала, что нам нужно расстаться, я просто кивнула? Почему не закричала, не спросила "зачем", не вцепилась в нее мертвой хваткой? Потому что гордость? Потому что думала, что это временно? Потому что надеялась, что она одумается? Она не одумалась. А я сгнию здесь от этой боли. Я набрала ее номер. Не знаю, зачем. Вино ударило в голову, пальцы набрали комбинацию сами, на автомате, пока мозг еще пытался соображать. Я смотрела на экран, на ее имя, подсвеченное ярко-белым, и сердце пропустило удар. Нажала отбой. Потом снова набрала. И снова отбой. На третьем круге я замерла, глядя на кнопку вызова. Большим пальцем водила над экраном, не решаясь нажать. Что я ей скажу? "Я скучаю"? "Я люблю тебя"? "Кто этот парень в столовой"? Я представила ее голос. Холодный, вежливый, отстраненный. Как тогда, в коридоре. И поняла, что не вынесу этого. Еще одна порция ее равнодушия — и я просто рассыплюсь на части, которые уже не собрать. Я уронила телефон на пол и закрыла лицо руками. В комнате было темно. Только свет фонарей пробивался сквозь тонкие шторы, рисуя на полу бледные полосы. Я сидела в этом полумраке, пьяная, разбитая, и слушала, как за стеной кто-то смеется. Чужая жизнь текла мимо, а моя застыла в точке расставания, как заевшая пластинка. Утром я проснулась с дикой головной болью и чувством, что внутри меня ничего нет. Пустота. Сухая, выжженная пустыня, по которой гуляет ветер. Я посмотрела на телефон. Три пропущенных. Все на ее номер. И ни одного ответа. Она даже не перезвонила. Даже не спросила, зачем я звонила. Ей было все равно. Я села на кровати, обхватила голову руками и долго сидела так, глядя в одну точку на стене. А потом встала, умылась, оделась и пошла на пары. Потому что надо было жить дальше. Потому что надо было делать вид, что я тоже не скучаю. Потому что если я остановлюсь — я просто упаду и больше не встану. В коридоре я снова ее увидела. Она стояла у расписания, водя пальцем по строчкам, ища свою группу. Я замерла в конце коридора, вжавшись в стену, надеясь, что она меня не заметит. На ней была другая кофта. Волосы распущены. Она грызла колпачок ручки, задумавшись. Я смотрела на ее профиль, на то, как хмурятся брови, как она кусает губу, и чувствовала, как сердце снова разгоняет кровь по венам, оживая. Оно билось так громко, что, казалось, она должна услышать. Она нашла нужное, убрала руку от расписания и развернулась, чтобы уйти. И снова наши взгляды встретились. На этот раз я не успела отвернуться. Она смотрела прямо на меня. И в ее глазах... мне показалось, или там что-то мелькнуло? Какая-то тень, какое-то движение? Или это просто игра света? Длилось это мгновение. Одно короткое, бесконечное мгновение. А потом она отвела взгляд, поправила лямку рюкзака и пошла в другую сторону. Спокойно. Ровно. Не оглядываясь. Я осталась стоять у стены, прижимая к груди учебники, и смотрела, как она уходит. В ушах шумело. Внутри все дрожало. Мне показалось или нет? Был там хоть намек на что-то, кроме пустоты? Или я просто выдумала это, потому что мне отчаянно хотелось верить, что я для нее еще хоть что-то значу? Я не знала. Наверное, уже никогда не узнаю. Когда я начала видеть их — это было похоже на пытку, которую кто-то специально для меня придумал. Раньше я могла пересекаться с Джимин раз в пару дней, случайно, краем глаза. Теперь же она попадалась мне на каждом шагу. И он был рядом. Всегда. Его звали Джунхо. Я узнала случайно, услышав, как она окликнула его на лестнице. Джунхо. Обычное имя. Обычное лицо. Обычные руки, которыми он имел наглость прикасаться к ней. Я ненавидела его с такой силой, что это чувство заполняло меня всю, вытесняя боль, тоску, пустоту. Оставалась только ненависть. Густая, вязкая, горячая. Она кипела где-то в груди, поднималась к горлу, когда я видела их, и мне приходилось сглатывать, чтобы не закричать. Он учился на старшем курсе, кажется, на инженерном. Высокий. Темные волосы вечно падали на лоб, и он убирал их нервным движением, от которого меня тошнило. Носил дурацкие клетчатые рубашки, расстегнутые сверху, и дурацкие кеды, и дурацкую улыбку, которой он улыбался ей. Я хотела стереть эту улыбку с его лица. Библиотека. Я пришла готовиться к семинару, села в дальнем углу, уткнулась в учебник. А когда подняла глаза — они сидели через три стола от меня. Она что-то писала, склонив голову, и прядь волос упала ей на лицо. Он потянулся и убрал эту прядь за ее ухо. Медленно. Нежно. Так, как когда-то делала я. У меня свело челюсть. Я сжала ручку так сильно, что она хрустнула и сломалась, оставив на пальцах синюю полосу. Я смотрела на его руку, которая только что касалась ее волос, и представляла, как отрываю эту руку. По суставам. С мясом. Они о чем-то тихо разговаривали, склонившись друг к другу. Она улыбалась. Не так широко, как тогда в столовой, но улыбалась. Кивала. Смотрела на него. Я не могла отвести взгляд. Сидела, вцепившись в обломки ручки, и смотрела, как он наклоняется к ее уху и что-то шепчет. Она толкнула его в плечо, засмеявшись. Тихим смехом, который эхом отозвался у меня в груди. Я встала. Резко, задев стул, который противно скрипнул по полу. Несколько человек обернулись. Джимин тоже подняла голову. Наши глаза встретились. В этот раз я не отвела взгляд. Пусть видит. Пусть знает, что я здесь. Пусть видит, как мне больно. Пусть видит, как я ненавижу. В ее глазах снова мелькнуло что-то. Быстрое, неуловимое. Тень? Испуг? Сожаление? А потом она опустила ресницы и снова повернулась к нему. К нему. Я вылетела из библиотеки, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. В коридоре остановилась, прислонилась лбом к холодной стене и зажмурилась. В голове билась только одна мысль: убью. Я хотела убить его. Не фигурально. Не в переносном смысле. Я реально представляла, как толкаю его на рельсы в метро. Как подсыпаю что-то в кофе. Как просто беру и бью, бью, бью, пока его лицо не превратится в кровавое месиво, пока он перестанет дышать, перестанет смотреть на нее, перестанет существовать. Меня трясло. Я сползла по стене на корточки, обхватила голову руками и сидела так, пока не пришла в себя. А когда пришла — пошла в магазин за вином. Как бы я не пила, мне было лишь хуже. Но дальше было намного хуже. Они стали появляться в моей жизни, как сорняки. Я шла в столовую — они сидели за моим любимым столиком у окна. Я шла во двор — они курили на лавочке, хотя Джимин раньше не курила. Она курила с ним. Прикуривала от его зажигалки, вдыхала дым и выпускала его в сторону, щурясь от солнца. Я смотрела на сигарету в ее пальцах и чувствовала, как внутри что-то обрывается. Это была не моя Джимин. Моя Джимин ненавидела запах табака. Моя Джимин морщила нос, если я пахла дымом после вечеринки. Моя Джимин... Она больше не была моей. Однажды я шла по коридору и услышала за спиной его голос. Я замерла. Сердце забилось где-то в горле. Они догоняли меня. Я слышала ее шаги. Слышала ее дыхание. И его голос, который говорил какую-то ерунду про лекции. Я заставила себя идти дальше. Не оборачиваться. Не смотреть. Но когда они поравнялись со мной, когда он проходил мимо, его плечо случайно задело мое. Я дернулась, как от удара током. Он даже не извинился. Даже не посмотрел. Прошел мимо, продолжая что-то говорить ей. А она... Она на секунду повернула голову. Наши глаза встретились. На этот раз я успела увидеть. Я успела увидеть что-то в глубине ее зрачков. Что-то живое. Что-то настоящее. Боль? Тоску? Я не знаю. Но это длилось мгновение, а потом она отвернулась. И ушла с ним. Я стояла посреди коридора, глядя им вслед, и чувствовала, как ненависть закипает с новой силой. Но вместе с ней пришло что-то еще. Сомнение. Если она смотрит на меня так, может быть... может быть, она тоже чувствует? Может быть, она тоже не забыла? А потом я увидела их в парке. Я не следила. Честно. Я просто шла в магазин, сокращая путь через аллею. И увидела их на скамейке. Он сидел слишком близко. Его рука лежала на спинке скамейки, почти касаясь ее плеча. Она сидела, поджав ноги, и смотрела куда-то вдаль. А потом он повернулся к ней, что-то сказал, и она повернула голову. И он поцеловал ее. Я видела это. Видела, как его губы коснулись ее губ. Видела, как она замерла. Видела, как его рука переместилась со спинки скамейки ей на плечо. Мир вокруг исчез. Я перестала слышать птиц, шум машин, ветер. Я видела только это. Его губы на ее губах. Его руку на ее плече. Ее — в его объятиях. Внутри меня что-то взорвалось. Я не знаю, что это было. Боль? Ненависть? Отчаяние? Все вместе смешалось в адский коктейль и ударило в голову. Я сделала шаг вперед. Потом еще один. Я не знала, что сделаю. Подойду? Закричу? Ударю его? Ее? Но в этот момент она открыла глаза. Поверх его плеча. И посмотрела прямо на меня. Я замерла. В ее взгляде не было испуга. Не было вины. Там было что-то другое. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание. Что-то, похожее на мольбу. А потом она закрыла глаза и ответила на поцелуй. Я развернулась и побежала. Бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни, обдирая локти о кусты. Бежала, пока не вылетела на дорогу, пока не остановилась, хватая ртом воздух, посреди тротуара. Люди обходили меня, кто-то что-то говорил, но я не слышала. Я слышала только одно: как внутри меня что-то умирает. В тот вечер я напилась так, как не пила никогда. Я сидела в комнате, обняв бутылку, и смотрела в стену. Юна пыталась со мной говорить, но я не отвечала. Я просто сидела и смотрела. А перед глазами стояла она. Ее лицо. Ее взгляд поверх его плеча. Ее губы, которые он целовал. Я не знала, что именно сделаю. Не знала, как. Но я должна была его остановить. Должна была заставить его исчезнуть. Потому что без него у меня еще был шанс. Без него она могла бы вспомнить. Могла бы вернуться. Я оделась, умылась, причесалась. Впервые за долгое время посмотрела на себя в зеркало. Увидела там чужую девушку с пустыми глазами и темными кругами под ними. Но внутри у этой девушки горел огонь. Огонь ненависти. Я не помню, как это случилось. Правда. Я пыталась восстановить хронологию потом, когда сидела в своей комнате и смотрела на руки, но память отказывалась выдавать картинку. Только обрывки. Вспышки. Ощущения. Помню лишь, как ждала его у ворот. Темнело. Фонарь над головой мигал, раздражая глаза. Я стояла, прислонившись к столбу, и сжимала в кармане то, что взяла с собой. Не нож. Я не настолько сошла с ума. Просто тяжелый камень, завернутый в тряпку. Бита показалась бы слишком очевидной. Камень — другое дело. Камень можно уронить. Можно сделать вид, что нашел. Помню, как он вышел. Один. В своей дурацкой клетчатой рубашке, с рюкзаком на одном плече, с телефоном в руке. Он кому-то писал. Улыбался экрану. Я представила, что он пишет ей. Что она сейчас прочтет его дурацкие сообщения и улыбнется в ответ. Ненависть плеснула через край. Я пошла за ним. Не пряталась, просто шла сзади, держась в тени. Он ничего не замечал. Слишком занят своим телефоном, своей жизнью, своим счастьем, которое украл у меня. Дальше — провал. Я помню только его глаза. Мы стояли лицом к лицу. Когда это случилось? Когда я оказалась перед ним? Он смотрел на меня удивленно, непонимающе. Открыл рот, чтобы что-то спросить. Может быть, узнать. Может быть, сказать, что знает меня, видел в университете. А потом удар. Тяжесть в руке. Хруст. Звук, который я не забуду никогда, — мокрый, дробный, страшный. Он упал на колени. Телефон выскользнул из руки и отлетел в сторону, экран разбился. Он смотрел на меня снизу вверх, и в его глазах был не гнев. Удивление. И боль. Настоящая, живая боль. Я ударила снова. И еще. И еще. Пока он не перестал двигаться. Пока не перестал дышать. Пока не исчез. А потом я стояла над ним, сжимая в руке камень, и смотрела. Лужа под его головой росла, темная, почти черная в свете далекого фонаря. От него пахло железом и чем-то сладковатым, тошнотворным. Я бросила камень. Он упал в траву с глухим стуком. Я вытерла руки о джинсы, развернулась и пошла прочь. Не бежала. Шла спокойно, ровно, как будто ничего не случилось. Внутри было пусто. Абсолютно, космически пусто. Три дня я не выходила из комнаты. Юна приносила еду, ставила на тумбочку и уходила, не говоря ни слова. Я не ела. Я лежала лицом к стене и смотрела на обои, на их дурацкий рисунок, и думала о том, что теперь будет. Страха не было. Только странное оцепенение, будто я смотрела на себя со стороны. На ту, которая убила человека. На ту, которая сделала это ради любви. На четвертый день я пошла в университет. Не знаю, зачем. Наверное, потому что не пойти значило бы привлечь внимание. Потому что надо было делать вид, что я живу дальше. Потому что я хотела увидеть ее. В коридорах было тише, чем обычно. Или мне казалось. Люди перешептывались. Я ловила обрывки фраз: "убили", "нашли в парке", "третьекурсник", "Джунхо кажется". Я прошла мимо, не останавливаясь. Лицо не выдавало ничего. Внутри же сердце билось ровно, спокойно, будто и не было ничего. Будто это не я. А потом я увидела ее. Она сидела на подоконнике в дальнем конце коридора, там, где мы любили раньше прятаться от всех. Сжалась в комок, обхватив колени руками. Лица не было видно — только волосы, закрывающие все. Я остановилась. Ноги отказались идти дальше. Я стояла посреди коридора, смотрела на нее и чувствовала, как внутри что-то начинает просыпаться. То, что было заморожено после того вечера. То, что я прятала глубоко-глубоко. Она подняла голову. Я увидела ее лицо. Осунувшееся, бледное, с красными глазами и темными кругами. Она плакала. Плакала так, как умеют плакать только те, кто потерял что-то действительно важное. По нему. По нему она плакала. Во мне что-то щелкнуло. Боль? Ревность? Злорадство? Я не знаю. Но я смотрела на ее слезы и думала: если бы не я, она бы не плакала. Если бы не я, она бы улыбалась ему, целовала его, спала с ним. А теперь она плачет. Плачет по нему. Она посмотрела на меня. Мы смотрели друг на друга. Коридор был пуст. Только мы, только расстояние в несколько метров, только тишина, нарушаемая далекими голосами. Я ждала. Чего? Не знаю. Обвинения? Вопля? Она не могла знать. Не могла. Я была осторожна. Камень вытерла. Перчатки сожгла в парке, в другой урне. Никто не видел. Она просто смотрела. И в ее глазах было что-то, от чего у меня сжалось сердце. Не обвинение. Не горе. Вопрос. Она смотрела на меня и спрашивала без слов. Спрашивала то, на что я никогда не смогла бы ответить. Я сделала шаг вперед. Она не двинулась с места. Только смотрела, не отрываясь, не моргая, будто пыталась заглянуть мне в душу, прочитать там правду. Еще шаг. Мы были в паре метров друг от друга. Я могла протянуть руку и коснуться ее. Могла сказать что-то. Могла упасть перед ней на колени и признаться во всем. Могла спросить, помнит ли она меня. Могла... Она опустила глаза. Медленно, будто через силу, она отвела взгляд и уставилась в пол. Плечи ее дрогнули. Она снова заплакала, тихо, беззвучно, пряча лицо в коленях. Я замерла. Рука, которую я уже начала поднимать, чтобы протянуть к ней, безвольно упала вдоль тела. Я стояла и смотрела, как она плачет. По нему. По нему, которого больше нет. По нему, которого убила я. Развернулась и пошла прочь. Шаги гулко отдавались в пустом коридоре. Я не оглянулась. Не могла. Потому что если бы я оглянулась, если бы увидела ее еще раз, я бы сломалась. Я бы все рассказала. Я бы рухнула к ее ногам и умоляла простить. Но прощать было не за что. Я убила человека. Я убила того, кого она любила. Прошла неделя. Университет гудел. Полиция приходила, опрашивала, составляла фотороботы, но у них ничего не было. Камер в том парке не было. Свидетелей тоже. Дело затихало, уходило в долгий ящик. Я ходила на пары, делала вид, что живу. Но на самом деле я существовала в каком-то параллельном мире, где была только одна точка отсчета — она. Я видела ее каждый день. Она похудела. Стала носить черное. Перестала улыбаться. Перестала собирать волосы в пучок — они вечно падали на лицо, закрывая его от мира. Она ходила одна, ни с кем не разговаривала, ни на кого не смотрела. Кроме меня. Иногда я ловила ее взгляд. Короткий, быстрый, испуганный. Она смотрела на меня и сразу отводила глаза, будто боялась, что я замечу. Будто боялась меня. Я думала: она знает? Чувствует? Видит во мне убийцу? Или она просто скучает по нему и ищет во мне утешение, которого я не могу дать? Однажды мы оказались в лифте вдвоем. Двери закрылись, и мы остались в тесной коробке, лицом к лицу, на расстоянии вытянутой руки. Я чувствовала ее запах. Тот самый, ваниль и сандал. Он ударил в голову, лишая рассудка. Я смотрела на ее губы, на ее шею, на ее руки, которые дрожали, сжимая ремешок сумки. Она смотрела в пол. Воздух между нами вибрировал. Я чувствовала это кожей — напряжение, страх, желание, боль. Все смешалось в этом маленьком пространстве, и я задыхалась от этого коктейля. Я хотела заговорить. Хотела сказать: "Прости". Хотела сказать: "Я люблю тебя". Хотела сказать: "Я сделала это для нас". Но я молчала. Она молчала. Лифт остановился. Двери открылись. Она вышла первой, даже не взглянув на меня. Я смотрела, как она уходит по коридору, как её фигура становится все меньше и меньше. И поняла: между нами теперь всегда будет он. Мертвый. Кровавый. Тот, кого я убила. Мы никогда не заговорим. Не потому что не можем. А потому что если заговорим — рухнет все. Иллюзия нормальности. Иллюзия невиновности. Иллюзия того, что мы еще можем быть вместе. А может, мы просто не хотим знать правду. Она — не хочет знать, что я сделала. Я — не хочу знать, простит ли она меня, если узнает. Мы ходим по одним коридорам, дышим одним воздухом, смотрим друг на друга украдкой. Но между нами стена. Прозрачная, невидимая, но прочная, как сталь. Я убила его. И этим убила всё, что могло быть у нас. Но я убила не всё. Я не считала дни. Они слились в одну серую массу, где утро ничем не отличалось от вечера, а ночь — от дня. Я ходила на пары, потому что надо было. Ела, потому что организм требовал. Спала, потому что без сна начинались галлюцинации. Она мне снилась. Каждую ночь. Иногда живая, смеющаяся, с распущенными волосами на нашей старой постели. Иногда — с пустыми глазами, стоящая над телом Джунхо. Иногда — с вопросом во взгляде, тем самым, из коридора. Я просыпалась в холодном поту и долго смотрела в потолок, слушая, как колотится сердце. Юна перестала со мной разговаривать. Просто жила рядом, иногда оставляла еду на столе, но избегала смотреть в глаза. Я ее не винила. От меня, наверное, несло смертью. В университете все стихло. Джунхо похоронили, дело закрыли за неимением улик, жизнь вошла в свою колею. Только две вещи напоминали о том, что случилось: пустое место в аудитории, где он сидел, и она. Джимин в свое время превратилась в тень. Худая, бледная, с потухшим взглядом. Она почти не выходила из своей комнаты, а если выходила — прятала глаза. Но иногда, очень редко, я ловила на себе её взгляд. Длинный, тягучий, полный чего-то, что я боялась расшифровывать. Я думала, это пройдёт. Думала, время сотрёт всё. Думала, мы разойдёмся, как корабли в океане, и никогда больше не пересечёмся. Я ошибалась. Это случилось в пятницу. Я сидела в своей комнате, тупо глядя в стену, когда в дверь постучали. Не Юна — у той был ключ. Кто-то чужой. Я не хотела открывать. Вообще не хотела никого видеть. Но стук повторился, настойчивее, громче. Я встала, подошла к двери, приоткрыла. И замерла. На пороге стояла она. Я не узнала её сначала. Растрёпанная, с размазанной тушью под глазами, в мятой футболке, накинутой поверх чего-то лёгкого. От неё пахло алкоголем. Дешёвым виски, смешанным с чем-то приторно-сладким. Она смотрела на меня. В упор. Не отводя взгляда. — Минджон, — выдохнула она. Её голос. Боже, её голос. Я не слышала его так долго, что он показался мне чужим и родным одновременно. Он ударил под дых, выбивая воздух из лёгких. — Ты... — я не знала, что сказать. Горло перехватило спазмом. Она шагнула внутрь, не дожидаясь приглашения. Прошла мимо меня, задев плечом, и остановилась посреди комнаты. Огляделась. Посмотрела на мою кровать, на стол, на пустые бутылки в углу. — Ты всё так же пьёшь, — сказала она. Не вопрос. Утверждение. Я закрыла дверь. Руки дрожали. — Что ты здесь делаешь? Она повернулась ко мне. В глазах — шторм. Боль, злость, отчаяние. И ещё что-то, от чего у меня внутри всё перевернулось. Желание. — Я не знаю, — прошептала она. — Я не знаю, зачем я здесь. Я напилась. Я хотела... я не знаю, чего я хотела. Она сделала шаг ко мне. Потом ещё один. — Я вижу тебя каждый день, — её голос дрожал. — Каждый день ты проходишь мимо, и делаешь вид, что меня не существует. А я... я схожу с ума. — Ты не одна сходишь с ум... — Замолчи! — выкрикнула она. — Не тебе ведь говорить о потере, Ким. Внутри меня что-то щёлкнуло. Терять? Она говорит мне о потере? — Не мне говорить? — мой голос прозвучал хрипло, страшно. — Джимин, это ты ушла от меня. Это ты бросила меня. Это ты выбрала его. — Я не стала перекрикивать её. Я просто. Устала ей что-то доказывать. — Не смей — она замахнулась, но я перехватила её руку. Мы замерли. Близко. Слишком близко. Я чувствовала её дыхание, видела каждую ресницу, каждую слезу, застывшую на щеке. Её кожа под моими пальцами была горячей. — Отпусти, — прошептала она. — Нет. Я сама не знала, что делаю. Рванула её на себя, прижимая так сильно, что она вскрикнула. Вдохнула запах её волос. Тот самый. Ваниль и сандал. Он ударил в голову, лишая последних остатков рассудка. — Ты не представляешь, — зашептала я куда-то в её макушку, — как я скучала. Как я умирала без тебя. Что я сделала... что я сделала ради тебя... Она вырывалась. Била меня по груди, по плечам, выкрикивая что-то злое, пьяное, бессвязное. — Почему? Почему каждый твой взгляд доводил до истерик? Почему ты бросила меня? Почему не пыталась? — Я пыталась! — Нет! Ты смотрела на меня пустыми глазами и делала вид, что я пустое место. А я... я ждала. Каждый день ждала, что ты подойдёшь. Что ты скажешь хоть слово. Что ты сделаешь хоть что-то! Она вырвалась, отступила на шаг, тяжело дыша. — А теперь его нет, — голос сорвался на всхлип. — Он умер. И ты... ты единственная, кто у меня остался. А ты даже не смотришь на меня. Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри разрывается что-то важное. Она ждала. Она ждала меня. А я убила его. Я убила человека, который был ей дорог, думая, что возвращаю её себе. — Ты не понимаешь, — выдохнула я. — Ты никогда не поймёшь. — Чего не пойму? — она шагнула ко мне, вцепилась в мою футболку. — Объясни мне! Скажи хоть что-то! Почему ты молчала все эти недели? Почему ты смотрела на меня так, будто я виновата в том, что жива? — Потому что я убила его! Это вырвалось само. Я не хотела. Я не планировала. Но слова вылетели, повисли в воздухе между нами, тяжёлые, необратимые. Джимин замерла. Её руки разжались. Она отступила на шаг. Ещё один. На лице — полное непонимание. Шок. — Что? — прошептала она. Я молчала. Смотрела на неё и молчала. — Что ты сказала? — её голос стал тихим, страшным. — Минджон, что ты… ты ведь сейчас не серьезно, да? — Я... — Ты правда? — она побледнела так, что стала похожа на призрака. — Это ты убила его? В её глазах разворачивался ад. Осознание. Ужас. И боль. Такая сильная, что я физически чувствовала её кожей. — Джимин, я... — Боже.. Она бросилась на меня. Кулаки застучали по груди, по плечам, по лицу. Я не сопротивлялась. Я заслужила это. — Ты убила его. Ты убила единственного, кто был со мной, когда ты меня бросила! Как ты могла, Минджон?! — Я люблю тебя! — закричала я в ответ, перехватывая её руки. — Я сделала это ради нас! — Ради нас?! — она рассмеялась. Страшным, истеричным смехом. — Нет никаких нас! Ты убила человека! Ты даже не представляешь, насколько сильно ты меня ранила лишь своим существованием.. Сначала твои взгляды, чувство вины из-за тебя, а сейчас, ты его убила! Она вырвалась, отбежала к столу. Её руки шарили по поверхности в поисках чего-то. Телефона? Ножа? Я не знала. Я видела только её спину, её дрожащие плечи, слышала её всхлипы. — Я вызову полицию, — прошептала она. — Я скажу им всё. Ты сядешь в тюрьму. Нет. Эта мысль ударила в голову, вытесняя всё остальное. Нет. Только не это. Я не для того убивала, чтобы потерять всё. Чтобы она сдала меня. Чтобы она ненавидела меня вечно. — Джимин, не надо. Я подошла к ней сзади. Положила руки на плечи. Она дёрнулась, попыталась вырваться, но я держала крепко. — Отпусти! — закричала она. — Не трогай меня! — Послушай... — Нет! Ты.. Ты просто маньячка! Она развернулась. В её глазах была такая ненависть, какой я никогда не видела. Настоящая, жгучая, уничтожающая. Она смотрела на меня, как на врага. Как на чудовище. И я не выдержала. Я толкнула её. Не сильно. Просто хотела, чтобы она замолчала. Чтобы перестала смотреть на меня так. Чтобы хоть на секунду в её глазах появилось что-то другое. Она пошатнулась. Задела ногой стул. Потеряла равновесие. Я видела это как в замедленной съёмке. Как её руки взметнулись вверх, пытаясь ухватиться за воздух. Как глаза расширились от испуга. Как она падает назад. Удар. Её голова ударилась об угол стола. Страшный, мокрый, дробный звук. Такой же, как тогда, в парке. Она замерла. Я стояла, не в силах пошевелиться. Смотрела, как из-под её головы медленно расползается тёмное пятно. Красное. Очень красное на светлых досках пола. — Джимин? — мой голос прозвучал тихо, жалко. — Джимин, вставай. Она не двигалась. Я подошла ближе. Опустилась на колени. Перевернула её. Её глаза были открыты. Смотрели в потолок. Пустые. Абсолютно пустые. — Нет, — прошептала я. — Нет, нет, нет... Я прижалась ухом к её груди. Тишина. Приложила пальцы к шее. Тишина. Она не дышала. Я убила её. Я убила Джимин. Я села на пол, глядя на неё, на кровь, которая всё ещё текла, пропитывая мои джинсы. В голове было пусто. Абсолютно, космически пусто. Ни мыслей, ни чувств, ни боли. Только тишина. Не знаю, сколько я так просидела. Может, минуту. Может, час. Потом до меня донеслись шаги в коридоре. Чей-то смех. Обычная жизнь за дверью, где лежала мёртвая Джимин. Я посмотрела на свои руки. В крови. Её кровь. Я убила её. Ту, ради которой убила его. Ту, которую любила больше жизни. Ту, без которой не могла дышать. Я убила её собственными руками. Медленно, очень медленно я поднялась. Подошла к двери. Заперла её. Вернулась к Джимин. Села рядом, взяла её руку в свою. Холодная. Уже холодная. Я прижала её руку к своей щеке. Закрыла глаза. И впервые за долгое время, я ощутила хоть малейшие тепло.