Диагност

Диана вернулась в Прагу, когда зима начала сдаваться. Это не было похоже на весну из детских книжек — с цветами и пением птиц. Это была весна, похожая на вскрытие. Снег, который ещё недавно казался белым и чистым, превратился в грязную, ноздреватую кашу. Обнажился асфальт, покрытый солью и мусором. Вода текла отовсюду — с крыш, из водостоков, по тротуарам Виноград, создавая зеркальные лужи, в которых отражалось низкое, рваное небо. Город выглядел голым. И Диана чувствовала себя так же. Она шла к клинике пешком от станции «Намести Миру». «Ауди» осталась в гараже. Ей нужно было чувствовать землю под ногами, даже если эта земля была скользкой и ненадёжной. Боль в левой ноге изменилась. В Мюнхене, в той квартире, она исчезла, как будто её выключили. Здесь, в Праге, она вернулась, но стала другой. Не острой, не злой. Она была похожа на эхо — далёкое, глухое напоминание о том, что где-то там, внутри, всё ещё есть трещина. Диана остановилась перед входом в клинику. Стеклянные стены «Аквариума» больше не казались ледяным замком. Они были просто стеклом, забрызганным грязной водой от проезжающих машин. В отражении она увидела женщину в пальто, без очков. Очки лежали в кармане. Она не надела их, выйдя из поезда. Она вошла в здание. В холле было ярко. Весеннее солнце, холодное и беспощадное, било сквозь окна, высвечивая пылинки в воздухе, пятна на полу, усталость на лице Марие Конечны. — С возвращением, Диана, — сказала Марие, не поднимая головы от монитора. — У тебя окно до одиннадцати. Пациентка заболела. — Спасибо. Диана прошла к лифту. Двери закрылись, отсекая шум холла. В зеркале кабины она увидела свои глаза. Они были спокойными. Странно спокойными для человека, который три дня назад сбежал из дома матери. На третьем этаже, где находились кабинеты терапевтов, было тихо. Но эта тишина была не стерильной, а напряжённой. Как воздух перед грозой. Дверь кабинета 304 — кабинета Джозефа — была приоткрыта. Диана замедлила шаг. Она не собиралась заходить. Она хотела просто пройти мимо, к своему крылу. Но голос остановил её. — ...я сказал, хватит! Это был голос Джозефа. Но не тот мягкий, бархатный баритон, которым он успокаивал пациентов или философствовал за чаем. Это был резкий, металлический звук. Звук человека, у которого лопнуло терпение. Диана остановилась. Она знала, что подслушивать неэтично. Но её ноги словно приросли к паркету. — Вы не слушаете меня! — ответил другой голос. Подростковый, ломкий, полный вызова. — Вы такой же, как они. Вы просто сидите здесь и получаете деньги за то, что киваете! — Я сижу здесь, чтобы помочь тебе не разрушить свою жизнь, — ответил Джозеф. — Но если ты хочешь разрушить её — пожалуйста. Дверь открыта. Иди. Напейся. Укради что-нибудь. Докажи всем, что они правы. Диана замерла. Это было непрофессионально. Это была провокация. Опасная, граничащая с фолом. Джозеф всегда учил её: «Не вступай в борьбу. Будь зеркалом, а не стеной». Сейчас он был стеной. Бетонной стеной, о которую бился подросток. — Да пошли вы! — крикнул парень. Дверь распахнулась. Из кабинета вылетел мальчишка лет семнадцати — худой, в рваных джинсах, с крашеными волосами. Он чуть не сбил Диану с ног, но даже не заметил её. Пронёсся мимо, к лестнице, топая тяжёлыми ботинками. Диана осталась стоять в коридоре. Дверь кабинета 304 осталась открытой. Она увидела Джозефа. Он стоял у окна, спиной к двери. Его плечи были опущены. Руки висели вдоль тела. Он не смотрел вслед пациенту. Он смотрел на улицу, где таял грязный снег. Диана сделала шаг. Пол скрипнул. Джозеф не обернулся. Она вошла. Тихо. Осторожно. В кабинете пахло не книгами и табаком, как обычно. Пахло потом и электричеством — запахом ссоры. На столе Джозефа стояла бутылка вина. Открытая. И бокал. Наполовину пустой. В десять утра. В клинике. Диана посмотрела на бокал. Красное вино в лучах утреннего солнца казалось почти чёрным. — Джозеф? Он медленно повернулся. Он выглядел старым. Не мудрым старцем, каким она привыкла его видеть. А просто старым, уставшим человеком. Морщины вокруг глаз стали глубже, кожа — серой. Он увидел её взгляд, устремлённый на бокал. Усмехнулся. Криво. — Не смотри так, Ди, — сказал он. — Это не алкоголизм. Это анестезия. — У тебя сессия через пятнадцать минут, — сказала она. Голос прозвучал сухо, автоматически. Врач включился раньше человека. — Я отменил её. Он подошёл к столу, взял бокал. Рука его дрожала. Едва заметно. Мелкая, противная дрожь, от которой вино в бокале пошло рябью. Диана вспомнила дневник отца. «Дрожь в руках. Я сжал кулаки, чтобы они не увидели». Джозеф не сжимал кулаки. Он позволил ей увидеть. — Что случилось? — спросила она. — Ничего нового. — Он сделал глоток. — Просто ещё один мальчик, который думает, что саморазрушение — это свобода. — Ты кричал на него. — Я пытался пробиться. Иногда шёпот не работает. Иногда нужно кричать, чтобы тебя услышали сквозь шум в их головах. Он поставил бокал. Тяжело опустился в кресло. Диана подошла ближе. Она видела его лицо вблизи. Без очков оно было резким, изрезанным тенями. — Ты устал, — сказала она. — Я не устал, Диана. Я исчерпан. — Он снял свои очки, потёр глаза. Без них он выглядел совсем беззащитным. — Знаешь, что самое страшное в нашей работе? — Что? — Мы думаем, что мы спасаем. Мы тешим себя иллюзией, что мы — маяки. Но на самом деле мы просто смотрим, как корабли разбиваются о скалы. Мы можем посветить им, да. Но мы не можем повернуть штурвал за них. — Мы даём им карту, — возразила Диана. — Карту? — он рассмеялся. Звук был сухим, как кашель. — Кому нужна карта, если ты идёшь на дно? Этому мальчику, Петру, не нужна карта. Ему нужна любовь. А у него её нет. И я не могу ему её дать. Я врач, а не отец. Слово «отец» повисло в воздухе. Диана посмотрела на книжный шкаф. Там, среди томов Фрейда и Ялома, стояла маленькая фотография в рамке. Она стояла там всегда, но Диана никогда не вглядывалась. Ей казалось, это просто декор. Девочка лет десяти. С косичками. Улыбается, щурясь от солнца. Джозеф перехватил её взгляд. — Это Анна, — сказал он. Он произнёс имя так, словно оно было сделано из стекла. Хрупкого, тонкого стекла. — Твоя дочь? — спросила Диана. Она знала ответ, но ей нужно было услышать его. — Да. Он не добавил «была». Значит, жива. Но тон... Тон был таким, каким говорят о мертвецах. Или о потерянных душах. — Ты никогда о ней не говорил. — О некоторых вещах не говорят. Их носят. Как камни в почках. Он снова потянулся к бокалу, но не взял его. Просто коснулся ножки пальцем. — Некоторых детей невозможно спасти, Диана, — сказал он, глядя на вино. — Ты можешь быть лучшим терапевтом в мире. Ты можешь знать все теории привязанности. Ты можешь написать десять книг. Но когда это твой ребёнок... ты просто стоишь на берегу и смотришь, как он тонет. Диана почувствовала холод. Она вспомнила свою мать. Хельгу, стоящую за дверью спальни. Хельгу, которая слышала крик, но не вошла. Джозеф не стоял за дверью. Он стоял на берегу. Но результат был тот же. Бессилие. — Где она сейчас? — спросила Диана тихо. — Не знаю. — Он пожал плечами. — В Берлине. Или в Амстердаме. Или в канаве. Последний раз она звонила полгода назад. Просила денег. — Ты дал? — Нет. Он поднял глаза на Диану. В них была такая боль, что ей захотелось надеть очки. Спрятаться. Закрыться стеклом от этой радиации. Но очков не было. — Я сказал ей «нет», — продолжил он. — Я сказал: «Я не буду спонсировать твою смерть». Это было правильно. Терапевтически. Педагогически. Его голос дрогнул. — Но как отец... я убил её этим «нет». Я слышал, как она плакала. И я положил трубку. В кабинете стало тихо. С улицы доносился шум машин, плеск воды под колёсами. Прага таяла, обнажая грязь. Джозеф тоже таял. Его броня мудрого наставника, его профессиональная неуязвимость — всё это стекало с него грязной водой, обнажая живого, израненного человека. Диана подошла к столу. Она не знала, что делать. В протоколах не было инструкции на случай, если твой ментор пьёт вино с утра и признаётся в бессилии. Она взяла бутылку. Взяла пробку, лежащую рядом. Закрыла вино. Твёрдым, уверенным движением. Джозеф смотрел на неё. — Тебе нельзя пить здесь, — сказала она. — Гавел увидит. — Пусть видит. — Нет. — Диана убрала бутылку в ящик стола. — Ты нужен нам. Ты нужен этому мальчику, Петру. Даже если он орёт на тебя. — Я не могу ему помочь. — Ты не можешь его спасти, — поправила она. — Но ты можешь быть рядом, пока он не разобьётся. Или пока не выплывет. Она посмотрела на своё отражение в стеклянной дверце книжного шкафа. Бледная женщина без очков. Женщина, которая только что вернулась из своего ада. — Я была в Мюнхене, — сказала она. — Я видела мать. Джозеф поднял брови. — И? — Я не простила её. И не спасла. Я просто увидела её. И ушла. — Это победа? — Нет. Но это правда. Она подошла к окну, встала рядом с ним. Плечом к плечу. Она была ниже его, но сейчас чувствовала себя равной. Или даже старше. Потому что она только что прошла через то, в чём он застрял. — Ты винишь себя за Анну, — сказала она. — Я её отец. — Ты её отец, а не её бог. Ты не можешь контролировать её выбор. Джозеф усмехнулся. — Ты говоришь моими словами, Диана. Я учил тебя этому. — Теория легче практики, — ответила она. — Ты учил меня, потому что сам хотел в это поверить. Но ты не верил. Он замолчал. Посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. — Ты изменилась. — Я сняла очки. — Ты стала жёстче? — Нет. Я стала... прозрачнее. Джозеф вздохнул. Он выпрямился, расправил плечи. Дрожь в руках исчезла, или он просто спрятал её. — Спасибо, — сказал он. — За что? — За то, что спрятала вино. Он посмотрел на часы. — У меня группа через час. Надо умыться. — Иди. Я подожду здесь. Он кивнул и вышел в туалет, смежный с кабинетом. Диана осталась одна. Она подошла к столу. Посмотрела на фотографию девочки с косичками. Анна. Девочка, которую не спас лучший терапевт клиники. Диана поняла: Джозеф не был якорем. Он был таким же кораблём в шторме, как и она. Просто его шторм длился дольше. И, возможно, его корабль уже дал течь. Она посмотрела в окно. В луже на асфальте отражалось небо. Серое, рваное, но с просветами синевы. Весна. Грязная, мокрая, честная весна. Диана почувствовала странное ощущение в груди. Не боль. Не страх. Тяжесть. Тяжесть чужой тайны, которую она теперь несла. Джозеф был слаб. И впервые в жизни это не вызвало у неё желания отвернуться. Это вызвало желание остаться. Она села в его кресло. Оно было тёплым. Она будет ждать его. Потому что никто не должен оставаться один, когда лёд тает.