Диагност

Ночь была чёрной и липкой, как нефть. Весенний дождь прекратился, но воздух остался влажным, тяжёлым от запаха мокрого асфальта и просыпающейся земли. Диана не спала. Она лежала в постели, глядя на то, как уличный фонарь чертит на потолке жёлтую полосу. Тишина квартиры была не успокаивающей, а настороженной. Как будто дом затаил дыхание перед ударом. Телефон зазвонил в 03:14. Резкий, пронзительный звук в ночной тишине показался сиреной. Диана схватила трубку мгновенно. Рефлекс, как у врача скорой помощи, который она, казалось, давно забыла. — Да? — Диана... Голос Джозефа был неузнаваемым. Сорванным. Хриплым. Как будто он кричал несколько часов подряд или, наоборот, молчал годами. — Джозеф? Что случилось? — Анна. Одно имя. И в нём — весь спектр катастрофы. — Где ты? — В «Мотоле». В реанимации. — Я еду. Она не стала спрашивать «жива ли», «что произошло». Она просто встала. Оделась в темноте. Джинсы, свитер, пальто. Очки остались на тумбочке. Она не подумала о них. Ей не нужна была защита. Ей нужна была скорость. Больница «Мотол» ночью напоминала космическую станцию из фильма ужасов. Бетон, стекло, бесконечные коридоры, залитые холодным люминесцентным светом. Запах хлорки, кофе и беды. Диана нашла его в зале ожидания отделения токсикологии. Джозеф сидел на жёстком пластиковом стуле. Он был в том же пиджаке, что и вчера на работе, но теперь пиджак казался мятым, чужим, словно снятым с вешалки в секонд-хенде. Рубашка расстёгнута. Очки лежали на коленях. Он крутил их в руках, снова и снова, бессмысленным механическим движением. Вокруг никого не было. Только автомат с газировкой гудел в углу. Диана подошла тихо. Села рядом. Не касаясь. Не нарушая его вакуум. Он не повернул головы. Он смотрел в стену перед собой, на плакат о вреде курения. — Передозировка, — сказал он. Голос был ровным, лишённым интонаций. Клиническим. — Опиоиды. Плюс бензодиазепины. Смесь. — Она жива? — В коме. На ИВЛ. Врачи говорят... прогноз осторожный. Гипоксия мозга. Неизвестно, сколько она лежала, пока её нашли. Он замолчал. Пальцы сжали дужку очков так, что пластик скрипнул. — Её нашли в сквоте. В Жижкове. Кто-то вызвал скорую и убежал. Анонимно. Диана почувствовала, как холод проникает под свитер. Жижков. Сквот. Грязь, шприцы, матрасы на полу. Дочь профессора психиатрии, автора книг о травме. — Я знал, что это случится, — сказал Джозеф. — Я знал. Я ждал этого звонка шесть лет. Каждый раз, когда телефон звонил ночью, я думал: «Вот оно». Он повернулся к Диане. Его глаза были сухими, воспалёнными. В них не было слёз. В них был ужас человека, который увидел свой личный ад и понял, что он выглядит именно так, как он себе представлял. — Я думал, я буду готов. Я прорабатывал это с супервизором. Я читал статьи. Я знал стадии горя. Он усмехнулся. Страшно. — Всё это дерьмо собачье, Диана. Теория не работает. Когда это твой ребёнок, ты не психиатр. Ты просто кусок мяса, который хочет выть. Диана протянула руку. Накрыла его ладонь своей. Его рука была ледяной. — Ты не один, Джозеф. — Я один. Я всегда был один. Я и мой контроль. Я думал, если я буду всё делать правильно, если я буду лечить других, я куплю ей жизнь. Как индульгенцию. Он выдернул руку. Встал. Прошёлся по коридору. Три шага туда, три обратно. Его походка была шаткой, стариковской. — Я лечил других, — бормотал он. — Я спасал Матея. Я спасал тебя. А она умирала. Там, в грязи. Пока я пил чай в своём кабинете и рассуждал о границах. — Ты не мог её спасти, — сказала Диана твёрдо. — Мог! — он развернулся к ней. Лицо исказилось. — Я мог запереть её! Я мог увезти её силой! Я мог быть отцом, а не «понимающим терапевтом»! — И она бы возненавидела тебя. — Пусть бы ненавидела! Но она была бы жива! А теперь... теперь она овощ. Овощ, Диана! Моя Аня. Которая рисовала. Которая знала Рильке наизусть. Он сполз по стене на пол. Сел на корточки, закрыв лицо руками. Его плечи затряслись. Но звука не было. Немая истерика. Диана встала. Подошла к нему. Она не стала поднимать его. Не стала говорить: «Встань, ты же врач». Она села рядом. Прямо на грязный больничный линолеум. Плечом к плечу. Она вспомнила, как сидела возле шкафа в 1996 году. Как её отец плакал в темноте. Тогда она была ребёнком. Она испугалась. Она хотела, чтобы он перестал быть слабым. Сейчас она была взрослой. Она не боялась его слабости. Она принимала её. — Я здесь, — сказала она. — Уходи, — прохрипел он. — Не смотри на меня. Фраза из её детства. «Не смотри на меня!» — Я буду смотреть, — ответила она спокойно. — Я не уйду. Ты имеешь право сломаться, Джозеф. Ты человек. Он отнял руки от лица. Посмотрел на неё. В его взгляде было удивление. Смешанное со стыдом и благодарностью. — Я жалок. — Ты отец, у которого дочь в реанимации. Это не жалко. Это чертовки больно. В коридоре появилась медсестра. Молодая, в синем костюме. — Пан доктор? — она обратилась к Джозефу, узнав его. Или просто по привычке называя всех мужчин в галстуках докторами. — К ней можно. Но только на пять минут. Джозеф вздрогнул. Он попытался встать, но ноги не слушались. Диана подхватила его под локоть. Помогла подняться. Он опирался на неё тяжело, всем весом. — Я пойду с тобой, — сказала она. — Нет. Я должен сам. — Должен. Но не обязан. Они пошли по коридору. Двери реанимации открылись с тихим шипением. В палате было темно, только мониторы светились зелёным и красным, рисуя кривые линии жизни. Кровать стояла в центре. Вокруг — стойки с капельницами, аппарат ИВЛ, который дышал за человека: пшшш-вых, пшшш-вых. Анна лежала под белой простынёй. Она была маленькой. Пугающе маленькой. Лицо серое, заострённое. Трубка во рту. Пластырь на веке. Её руки лежали поверх одеяла. Тонкие, с исколотыми венами, с грязными ногтями. Джозеф подошёл к кровати. Он не плакал. Он замер. Он смотрел на неё так, словно пытался запомнить каждую черту, каждую тень под глазами. Он протянул руку. Коснулся её лба. Осторожно, одним пальцем, как касаются святыни или бомбы. — Аня, — прошептал он. — Анечка. Монитор пискнул. Ритм сердца был ровным, механическим. Диана стояла у двери. Она видела не пациента. Она видела дочь. И она видела отца, который потерял свою броню. Джозеф, который всегда знал ответы, который цитировал Ялома и Франкла, который учил её держать границы... сейчас он был просто стариком, который гладил волосы умирающего ребёнка. Он наклонился к её уху. — Прости меня, — сказал он. — Прости, что я не был там. Прости, что я был правильным. Диана почувствовала, как слёзы подступают к горлу. Горячие, злые. «Правильность». Это была их религия. Религия отца Дианы. Религия матери. Религия Джозефа. Религия самой Дианы. Будь правильным — и ты спасёшься. Ложь. Правильность не спасает от смерти. Правильность не спасает от боли. Правильность — это просто способ красиво оформить своё бессилие. Медсестра тронула Диану за плечо. — Время. Диана подошла к Джозефу. — Нам пора. Он не двигался. Он держал руку дочери. — Джозеф. Он повернулся. Его лицо было мокрым. — Она тёплая, — сказал он с удивлением. — Она ещё тёплая. — Пойдём. Она вывела его из палаты. В коридоре он остановился. Прислонился лбом к холодному стеклу окна. За окном начинался рассвет. Серый, мутный рассвет над промзоной. — Что теперь? — спросил он. — Теперь мы будем ждать. — Я не могу ждать. Я сойду с ума. — Не сойдёшь. Я не дам. — Ты? — он посмотрел на неё. Без очков её глаза казались огромными. — Ты сама едва держишься, Диана. Я вижу. Твоя спина... ты стоишь, как будто у тебя лом в позвоночнике. — Моя спина держит меня, — сказала она. — И тебя удержит. Это была смена ролей. Окончательная. Бесповоротная. Учитель пал. Ученик встал на его место. Не потому, что победил. А потому, что больше некому было стоять. — Иди домой, — сказал Джозеф. — Тебе на работу к девяти. — Я возьму отгул. — Нет. Ты пойдёшь и будешь работать. Кто-то должен работать в этой чёртовой клинике, пока я... пока я здесь. — Хорошо. — И ещё, Диана... — Да? — Не говори никому. Гавелу. Кларе. Никому. — Я могила. Он кивнул. Надел очки. Трясущимися руками, криво, но надел. Попытка вернуть себе лицо. — Иди. Диана пошла к лифту. Её шаги отдавались эхом в пустом коридоре. Левая нога не болела. Спина не болела. Тело мобилизовалось. Оно знало: сейчас не время для слабости. Слабость — это роскошь, которую может позволить себе только один. И сегодня это был Джозеф. Она вышла из больницы. Утро было холодным. Ветер пах гарью и лекарствами. Диана села в такси. — Винограды, — сказала она водителю. Она смотрела в окно на просыпающийся город. Люди шли на работу. Трамваи звенели. Жизнь продолжалась. Безжалостная, равнодушная машина жизни. Она достала телефон. Открыла переписку с Ханой. «Джозеф сорвался. Дочь в реанимации. Я в порядке. Я держусь.» Она не отправила. Стёрла. «Я держусь». Это была ложь. Она не держалась. Она каменела. Снова. Чтобы быть опорой для того, кто рухнул. Она вспомнила слова из дневника отца: «Если я ослабну, они увидят, что я боюсь». Теперь она понимала его ещё лучше. Иногда ты обязан быть сильным не ради себя. А ради того, кто слабее. Но цена... цена этой силы была страшной. Диана посмотрела на свои руки. Они не дрожали. Пока. Такси въехало на Виноградскую. Солнце пробилось сквозь тучи, ударив в стёкла клиники «Особых случаев». Здание сияло, как храм науки и успеха. Внутри этого храма не было места для передозировки, грязи и отчаяния. Там было место только для диагнозов. Диана вышла из машины. Глубокий вдох. Выдох. Доктор Морген вернулась на пост.