Диагност

Июнь в Праге выдался жарким и пыльным. Воздух дрожал над брусчаткой Жижкова, пахнущей разогретым битумом и липовым цветом. Но внутри старого здания, которое когда-то было то ли складом, то ли ателье, пахло иначе — штукатуркой, свежей краской и надеждой. Диана стояла посреди главного зала. На ней были старые джинсы и футболка, волосы повязаны платком, чтобы защитить от вездесущей белой взвеси. Она держала в руках планшет с чертежами, но смотрела не на экран, а на стену, которую Джозеф сейчас красил в сложный, серо-зеленый оттенок шалфея. Джозеф работал медленно, но методично. Его рука с валиком двигалась вверх-вниз, закрашивая старую кирпичную кладку. Он снял пиджак, засучил рукава рубашки, и Диана впервые заметила, какими худыми стали его руки. Но в его движениях не было старческой слабости, была сосредоточенность ремесленника. — Левее, Джозеф, — сказала она. — Там проплешина. Он остановился, вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив на виске зеленую полосу. — Это не проплешина, это фактура, Ди. Мы же договорились: никакого стерильного евроремонта. Стены должны дышать. — Они должны быть покрашены, а не дышать пылью, — возразила она, но без обычной жесткости. В глубине зала, там, где раньше была груда строительного мусора, теперь стояли козлы и лежали доски для перегородок. Матей был там. Он работал с циркулярной пилой. Визг инструмента разрезал тишину, поднимая облако опилок. Он был в рабочей майке, пропотевшей на спине. Мышцы на руках бугрились, когда он подавал доску под диск. Диана смотрела на него. Капитан сборной. Человек, чьи руки были застрахованы на миллионы крон. Сейчас он стоял по колено в стружках и строил стены для ее клиники. Он не играл в строителя. Он работал. Тяжело, молча, как привык на тренировках. Пила затихла. Матей снял защитные очки, отряхнул футболку. Увидел Диану, улыбнулся. — Эй, прораб. Перерыв на обед будет? — Будет, — сказала она. — Я заказала пиццу. — Опять пицца? — притворно возмутился Джозеф, спускаясь со стремянки. — Мой гастрит подаст на тебя в суд. — В следующий раз готовь сам, — парировала Диана. Они сели прямо на пол, на расстеленный кусок полиэтилена. Коробки с пиццей легли в центр. Солнце падало через высокие, уже отмытые окна, расчерчивая пол золотыми квадратами. Это было странное чувство. Диана, Джозеф и Матей. Три человека, выброшенные из своих привычных орбит. Врач, потерявший статус. Наставник, потерявший дочь (пусть она была жива, но для него навсегда потеряна). Спортсмен, потерявший иллюзию неуязвимости. Они сидели в пыли, ели остывшую пиццу руками, и Диана поймала себя на мысли, что никогда не чувствовала себя более... на своем месте. — Завтра приедет юрист, — сказал Матей, откусывая кусок пиццы. — Привезет чистовик договора. Диана напряглась. Это был тот самый момент. Деньги. — Ты уверен, что хочешь это сделать? — спросила она. — Мы это уже обсуждали. — Это большие деньги, Матей. — Это инвестиция, — он посмотрел на нее серьезно. — Я вкладываюсь в то, во что верю. — А если мы прогорим? — спросил Джозеф, вытирая руки салфеткой. — Мы не бизнесмены, Матей. Мы врачи. Мы умеем лечить души, но мы паршиво считаем дебет с кредитом. — Для этого у вас будет бухгалтер, — ответил Матей. — А я буду молчаливым партнером. Я даю деньги, вы даете результат. Он достал из рюкзака папку. — Я попросил Томаша прописать в договоре пункт о форс-мажоре. — Какой? — спросила Диана. — Страховка. Если со мной что-то случится... на льду или где угодно... долг аннулируется. Деньги переходят в фонд клиники как безвозвратный грант. Диана замерла. Кусок пиццы застрял в горле. — Зачем? — Потому что я не хочу, чтобы ты была должна мертвецу, — сказал он просто. — И я не хочу, чтобы мои наследники, если они когда-нибудь появятся, отбирали у тебя дело твоей жизни. — Ты не собираешься умирать, — резко сказала она. — Никто не собирается. Но это бизнес, Диана. В бизнесе нужно учитывать все риски. Она смотрела на него. На его спокойное, немного уставшее лицо. На шрам. Он не красовался. Он просто заботился о ней. Так, как умел. Структурно. Надежно. Он строил ей не только стены. Он строил ей безопасность. Ту самую, которую не смог дать отец. Отец оставил ей страх. Матей оставлял ей свободу. — Хорошо, — сказала она. — Пусть будет этот пункт. Джозеф кашлянул. — Ну, раз уж мы заговорили о наследстве... Мой фикус переезжает сюда в понедельник. Если он сдохнет от этой пыли, я буду считать это производственной травмой. Они рассмеялись. Напряжение спало. После обеда работа продолжилась. Матей вернулся к пиле. Джозеф — к стене. Диана взяла тряпку и начала отмывать подоконник. Грязь поддавалась неохотно. Вековая копоть Жижкова въелась в дерево. Но Диана терла упрямо, сантиметр за сантиметром. Она думала о договоре. О пункте про смерть. Это пугало ее. Но это был честный страх. Взрослый. Не тот иррациональный ужас, который заставлял ее прятаться в шкафу. А понимание конечности всего. И ценности того, что есть сейчас, в эту минуту. Вечером, когда солнце уже село, они закрыли помещение. Джозеф уехал на такси. Диана и Матей сели в его машину. — Ты устала, — сказал он, заводя двигатель. — У меня штукатурка в волосах, — она провела рукой по голове. — Я чувствую себя грязной. — Пусть так. Зато ты чувствуешь себя живой, — поправил он. Он взял ее руку. Его ладонь была шершавой от работы, в мелких ссадинах. — Спасибо, — сказала она. — За деньги? — Нет. За то, что ты пилил эти чертовы доски. Он улыбнулся. — Мне нравится строить. В хоккее ты ничего не строишь. Ты просто бегаешь по кругу. А здесь... здесь останется стена. Они ехали по вечерней Праге. Диана смотрела на город. Он был красивым. И он был ее. Не потому что она его завоевала. А потому что она перестала с ним воевать. Она положила голову на плечо Матея. — Знаешь, — сказала она тихо. — Я никогда не думала, что буду счастлива среди пыли. — Пыль осядет, — ответил он. — А мы останемся. Диана закрыла глаза. Она верила ему. Впервые в жизни она верила, что «мы останемся» — это не угроза, а обещание.