Диагност

Тишина в квартире на Виноградах стала другой. Раньше, летом, это была тишина покоя, теплая, наполненная запахами еды и присутствием. Теперь, с приходом ноября и возвращением Елены, тишина стала стеклянной. Любой звук — звон упавшей вилки, скрип половицы, вибрация телефона — мог разбить ее вдребезги, оставив после себя лишь острые осколки напряжения. Матей замкнулся. Он не кричал, не бил посуду, не устраивал сцен. Он просто уходил в себя, как подводная лодка погружается на глубину, где нет света. Он приходил с тренировок измотанным, но не здоровой, физической усталостью, которая лечится сном и горячим ужином. Это была тяжелая, невыносимая усталость человека, который тащит на себе невидимый груз. Его плечи ссутулились, движения стали резкими, экономными, словно он боялся задеть что-то хрупкое в пространстве вокруг себя. Диана видела это. Видела, как он замирает перед зеркалом в ванной, глядя на свое отражение так, будто смотрит на чужака. Она видела, как он часами сидит на кухне, глядя в окно на мокрый асфальт, и его глаза при этом остаются пустыми, безжизненными. Он был здесь, в их доме, но его мысли бродили где-то далеко, по темным переулкам совести, куда ей не было доступа. Он перестал прикасаться к ней первым. Секс исчез, уступив место вежливой, осторожной дистанции. Словно он боялся, что его прикосновение может испачкать ее, заразить той тьмой, которая жила в нем. — Ты снова надел броню, — сказала она однажды вечером, когда он молча убирал посуду со стола. Матей замер с тарелкой в руках. Не обернулся. — Я просто устал, Диана. — Ты не устал. Ты прячешься. — Я пытаюсь защитить нас. — От кого? От Елены? Ее нет в нашем доме. — От меня. Он поставил тарелку в раковину. Звук удара фарфора о металл прозвучал как выстрел. — Я смотрю на тебя и думаю: имею ли я право быть здесь? Имею ли я право быть счастливым, спать в тепле, есть вкусную еду, когда из-за меня человек сходит с ума? — Ты не можешь отвечать за ее психику, Матей. — Я запустил этот процесс. Стал детонатором. И теперь я вижу, как взрывная волна идет на тебя. Это письмо... — он сжал кулаки, опираясь о столешницу. — Она пытается добраться до тебя. Она использует тебя, чтобы сделать мне больно. И у нее получается. — Мне не больно, — солгала Диана. Ей было больно. Но не от писем Елены. Ей больно от того, что она вынуждена была наблюдать, как теряет его. Того живого, теплого, настоящего Матея, которого она узнала летом, и снова видела перед собой замерзшего капитана, готового принять любой удар на себя. — Тебе больно, — сказал он глухо. — Я вижу это. Ты снова начинаешь щуриться, как будто хочешь надеть очки. Ты напряжена. Ты ждешь удара. И этот удар наношу я. Своим существованием. Он вышел из кухни, не дав ей ответить. Диана осталась одна, слушая, как капает вода из крана, медленно по капле. Как отсчет времени до взрыва. Звонок Томаша раздался в четверг, в середине дня. Диана была в их с Джозефом клинике. У нее было окно между пациентами, и она пила чай, глядя на то, как ветер срывает последние желтые листья с деревьев во дворе. Матей был на тренировке. Телефон зазвонил у Джозефа. Он сидел за своим столом, работая с документами, снял трубку, послушал несколько секунд, и его лицо изменилось. Оно стало серым, угрюмым. — Да, — сказал он. — Да, я понял. Я передам. Он положил трубку и посмотрел на Диану. — Это был Томаш. Он не смог дозвониться до Матея. Диана почувствовала, как сердце пропустило удар. — Что случилось? — Елена в больнице. — Опять? — На этот раз серьезно. Токсикология. Она... она приняла таблетки. Много. Соседи вызвали скорую, когда услышали крики. Она не хотела умирать тихо. Видимо, хотела, чтобы все знали. Диана закрыла глаза. Это был не просто жест отчаяния, а был крик. Последний аргумент в споре, где у одной стороны есть все — успех, любовь, деньги, а у другой — только разрушенная жизнь. Теперь она перестала быть «сталкером», «помешанной», «проблемой». Она стала жертвой на грани смерти. И эта новая роль давала ей абсолютную, сокрушительную власть. — Она жива? — спросила Диана. — Да, но прогноз неясный. Томаш едет к Матею на арену. Диана встала. Ноги внезапно стали ватными. — Я должна быть там. — Нет, — Джозеф покачал головой. — Ты не должна. Это не твоя война, Ди. — Но это мой мужчина. — И это его крест. Если ты встанешь между ним и его виной, он тебя возненавидит. — Я не могу оставить его одного. — Он не один. У него есть ты. Но есть вещи, которые мужчина должен сделать сам. Вечером Матей приехал домой. Он не открыл дверь своим ключом. Он позвонил. Диана открыла и замерла. Он стоял на пороге, мокрый от дождя, хотя до машины было два шага. Вода стекала с его волос, по лицу, капала с носа. Он не вытирал ее. Он выглядел как человек, который только что вынырнул из ледяной проруби и еще не понял, жив он или уже нет. — Ты знаешь? — спросил он. — Да. Джозеф сказал. Он вошел. Не стал разуваться. Прошел в гостиную в грязных ботинках, оставляя на паркете мокрые следы. Остановился посреди комнаты. — Она написала записку, — сказал он. Голос его был пустым, лишенным тембра. — Одно слово. Мое имя. Диана подошла к нему. Она хотела обнять его, согреть, снять с него эту мокрую куртку, но от него исходил такой холод, такое отчуждение, что она остановилась в шаге. — Я должен поехать, — сказал он. — Куда? — К ней. В больницу. — Зачем? Она в тяжелом состоянии, Матей. — Я должен быть там, когда она очнется. — Это опасно. Ты понимаешь? Это именно то, чего она добивалась. Она хотела вытащить тебя. — Мне плевать, чего она хотела! — закричал он вдруг, и этот крик был страшным, звериным. — Мне плевать на ее манипуляции! Она пытается умереть, Диана! Из-за меня! Он схватил себя за голову, сжимая волосы кулаками. — Я не могу с этим жить. Я не могу есть , спать, быть с тобой, зная, что в этот момент она лежит под капельницей с сожженными внутренностями. Я должен посмотреть ей в глаза. Я должен сказать ей... — Что? Что ты скажешь? «Прости»? Ты думаешь, это ее вылечит? — Я должен извиниться. По-настоящему. Не через адвокатов и не деньгами. Я должен встать перед ней на колени и сказать, что я виноват. Что я убийца. — Ты не убийца! — Я сжег ее душу! А теперь добиваю тело! Он замолчал, тяжело дыша. Его грудь ходила ходуном. Диана смотрела на него. Она видела перед собой человека, который дошел до предела. Его вина стала больше его самого. Она заполнила все его существо, вытеснив логику, инстинкт самосохранения, даже любовь. Если она сейчас запретит ему... если она встанет в дверях и скажет: «Не пущу»... он останется. Физически. Но ментально он уйдет навсегда. Он возненавидит ее за то, что она не дала ему искупить грех. Эта ненависть вырастет между ними стеной, которую не пробить ничем. — Ты хочешь спасти ее? — спросила она тихо. — Нет. Я знаю, что не могу ее спасти. Я еду не спасать ее. — Тогда зачем? Он поднял на нее глаза. В них была такая бездонная, черная тоска, что Диане стало страшно. — Я еду, чтобы перестать быть трусом. Я всю жизнь убегал. От отца, тренеров, ответственности. Я убежал из того номера в отеле, от ее писем. Я спрятался за тобой, за нашим счастьем. Но больше бежать некуда. Я должен встретиться с этим лицом к лицу. Иначе я не смогу жить с тобой. Я буду видеть ее лицо вместо твоего. Диана поняла. Это был не выбор между ней и Еленой. Это был выбор между жизнью и существованием в аду совести. Ему нужно было пройти через этот огонь, чтобы либо сгореть, либо очиститься. Она подошла к нему. Взяла его ледяные руки в свои. — Хорошо. Он вздрогнул. — Ты... ты отпускаешь меня? — Я не держу тебя в плену, Матей. Ты свободный человек. Если тебе нужно ехать — езжай. — Ты не боишься? — Боюсь. — Она посмотрела ему в глаза. — Я боюсь до смерти. Я боюсь, что она заберет тебя. Что ты увидишь ее боль и решишь, что должен остаться с ней, чтобы искупать свой грех вечно. — Я люблю тебя, Диана. — Я знаю. Но вина порой сильнее любви. Она отпустила его руки. — Поезжай. Сделай то, что должен. Скажи ей то, что должен. Но помни: я здесь. Я жду тебя. У нас есть дом и наша клиника. У нас есть жизнь, которую мы построили. Не разрушай ее ради прошлого. Матей кивнул. Медленно, как во сне. — Я вернусь к тебе. Обещаю. — Не обещай того, что не можешь точно исполнить. Просто попытайся. Он наклонился и поцеловал ее в лоб. Словно, поцелуй солдата, уходящего на фронт, с которого не все возвращаются. От него пахло дождем и бедой. — Я вернусь, — повторил он твердо. Он развернулся и вышел. Дверь закрылась. Диана осталась одна в коридоре, глядя на грязные следы его ботинок на паркете. Черные, мокрые отпечатки, ведущие к выходу. Она не стала их вытирать. Диана отправилась на кухню, села за стол и накрыла лицо руками. Слез не было. Была только пустота и понимание того, что сейчас, в эту минуту, судьба ее жизни решается не ею. Она сделала всё, что могла. Она отпустила, несмотря на то, что это было ужасно страшно. Теперь ход был за ним. И за той темной силой, которая гнала его в ночь, навстречу женщине, которая хотела его уничтожить.