Диагност

Зима вернулась в Прагу резко, без предупреждения, словно кто-то наверху захлопнул дверь тепла. Снег, начавшийся в ночь на первое декабря, засыпал Жижков по самые крыши, превратив грязные мостовые в чистый белый лист. Трамваи ползли медленно, прорезая метель желтыми глазами фар, а воздух пах углем и морозом — тем самым запахом, который Диана помнила с детства в Мюнхене. Она шла домой. Месяц. Тридцать дней с того звонка и тридцать дней без него. Это было ничтожно мало. Время не лечило, оно только растягивалось, превращая каждую минуту в испытание. Снег скрипел под ботинками. Диана шла быстро, спрятав лицо в воротник пальто. Левая нога, которая годами служила ей барометром тревоги, теперь ныла от холода, напоминая о том, что тело живое, даже если душа кажется мертвой. Внезапно позади себя она услышала рев автомобиля, инстинктивно повернула голову на звук, заметив черный Audi R8, который пронесся мимо нее и скрылся за переулком. На секунду мысли о Матее заглушила другая, совершенно выбивающаяся из привычного потока: эта машина совершенно не подходящая для зимы и Праги, но она здесь, в этом городе и в такую погоду. Наверное, ее владелец действительно хочет здесь быть. Диана наконец добралась да квартиры. Дома было тихо. Не ой благоговейной тишиной, которая стояла здесь летом, когда они с Матеем молчали вдвоем. Это была тишина вакуума. Воздух казался разряженным. На вешалке все еще висела его куртка. Диана не убрала ее. Она пока не могла. Убрать куртку означало признать, что он больше никогда ее не наденет. А она пока была готова признать это только головой, но не руками. Она прошла в спальню, не включая свет. Она знала каждый сантиметр этой темноты. Открыла шкаф. Нашла на ощупь его серую толстовку. Ту самую, в которой он помог донести ей коробку отца. Она достала ее, прижала к лицу и втянула воздух. Запах почти исчез. Остался только слабый, призрачный след — сандал, стиральный порошок и что-то теплое, живое, что она помнила кожей. Память — жестокий хранитель. Она стирает запахи первыми, оставляя только фантомные боли. Волна одиночества накрыла ее с головой. Острая, физическая, невыносимая тоска. Ей захотелось закричать. Упасть на пол. Сжаться в комок и не двигаться, пока этот месяц не кончится, пока этот год не кончится, пока жизнь не кончится. Замереть. Включить старый, проверенный механизм: не чувствуй, не будь, стань льдом. Отец учил ее этому неосознанно. «Если больно — замри». Но она осталась стоять. Она сжимала толстовку в руках, чувствуя грубую ткань. — Мне больно, — сказала она в темноту. Голос дрогнул, сорвался. — Черт возьми, Матей, как же мне больно. Она не стала прятать вещь обратно, а надела ее. Толстовка была огромной, рукава свисали ниже пальцев. Диана утонула в ней, как в объятии. Она подошла к зеркалу. В полумраке на нее смотрела женщина с тенями под глазами, в чужой, и вместе с тем, родной одежде. Неидеальная. Разбитая. Она пошла в гостиную. Включила торшер. На полке стоял дневник отца. Тот самый, последний. Она взяла его. Руки не дрожали. Открыла. «20 ноября 2011. Первый снег. Я смотрю в окно и боюсь, что он засыплет нас. Хельга говорит, что я придумал угрозу. Но я знаю: угроза внутри. Если я перестану контролировать периметр, хаос войдет в дом». Диана провела пальцем по строчкам. Он боялся снега. Он боялся жизни. Он умер от страха, что не сможет удержать стены своего бункера. А она... она стояла посреди руин, ее бункер был разрушен прямым попаданием, но она дышала. — Ты ошибался, папа, — прошептала она. — Хаос уже здесь. И я все еще жива. Она закрыла дневник. Положила его обратно. Рядом стояла фотография Матея. Не парадная, с кубком. Обычная, сделанная на телефон, когда они ездили на озеро. Он щурился от солнца и смеялся. Она коснулась стекла рамки. Холодное. Стекло всегда холодное. Телефон на столе зазвонил. Резкий звук разрезал тишину. Диана вздрогнула. На экране: «Мама». Хельга. Она не звонила с тех пор, как Диана вернулась из Мюнхена. Диана смотрела на экран. Она могла не отвечать. Имела право. У нее траур, горе по любимому. Но она нажала «принять». — Алло? — Диана... — Голос матери был неуверенным, тихим. — Здравствуй. Я... я узнала. — Откуда? — спросила Диана. — Из газет. В интернете писали. Про аварию. Про капитана. И там... там упоминали тебя. Как его девушку. — Да. — Мне очень жаль, дочка. Эти слова прозвучали странно. Хельга никогда не умела сочувствовать. Она умела паниковать, умела обвинять, умела прятаться. Но сочувствие требовало смелости. — Спасибо, мама. — Как ты? Вопрос повис в воздухе. Как она? Она в аду. Она в толстовке мертвого мужчины посреди пустой квартиры. Диана могла бы сказать: «Нормально». Закрыться. Но она выбрала правду. — Мне плохо, мама. Мне очень плохо. Я скучаю по нему так, что не могу дышать. В трубке повисла тишина. Диана слышала, как мать дышит. Тяжело, с присвистом. — Я знаю, — сказала Хельга вдруг. И голос ее изменился. Стал глубже. — Первый месяц — это ад. Когда отец умер... я думала, что сердце остановится. Физически. Я не могла встать с кровати. — Но ты встала. — Да. Потому что нужно было идти в магазин. Потому что жизнь... она наглая. Она требует своего. — Я не хочу идти в магазин. Я хочу, чтобы он вернулся. — Он не вернется, Диана. Никогда. И это... это нужно принять. — Ты приняла? — Я... думаю да, со временем, через боль, но смогла. Диана присела на подлокотник кресла. Это был первый честный разговор с матерью за всю ее жизнь. Смерть Матея сломала не только Диану. Она сломала лед между Мюнхеном и Прагой. Горе сделало их равными. Две вдовы. Одна — своего тирана, другая — своей любви. — Приезжай на Рождество, — сказала Хельга. — Если хочешь. Хотя бы на пару дней. Я испеку штрудель. Диана посмотрела в окно. Снег валил стеной. Она не хотела в Мюнхен. Не сейчас. Рана была слишком свежей, чтобы везти ее в дом с привидениями. Но она не чувствовала злости. — Я не могу, мама. Пока не могу. У меня клиника. Пациенты. И... я не готова. — Я понимаю. Хорошо. Просто... знай, что дверь открыта. — Спасибо. — Береги себя. — И ты. Диана положила телефон. Она сидела в темноте, слушая, как ветер бьет снегом в стекло. Она не простила мать. Прощение — это долгий путь. Но она перестала ее ненавидеть. Ненависть требует сил. А у нее не было сил на ненависть. Все силы уходили на то, чтобы делать вдох и выдох. Она встала. Пошла на кухню. Налила воды в стакан. Кактус на подоконнике выпустил крошечный, ярко-зеленый отросток. Прямо из жесткого, старого тела. Жизнь продолжалась. Бесстыдно, упрямо, вопреки всему. Диана сделала глоток. Вода была холодной и чистой. Она была одна. Но она больше не чувствовала себя замороженной. Ее боль была горячей. И это значило, что она все еще здесь и продолжает жить вопреки всему.