Се Лянь.

В маленьком портовом городке Люйшуне, где пыль въедалась в стены домов, а море пахло солью и потом, у чайной с потрёпанной жизнью вывеской и потрескавшейся побелкой на стенах жизнь текла так же, как и всегда. Здесь и в мирные времена было только два занятия: работа и сплетни, что уж говорить о временах нынешних. Шла война. Времена были тяжёлые, но жизнь людей в этом месте не сильно изменилась. По крайней мере, основные её аспекты. Город был отдалён и от боевых действий, и от столичной суеты. По узким, вымощенным камнем улочкам свободно разгуливали бездомные коты. Зверушки радовали глаз и не были агрессивны, что в смутные времена говорило о достатке городка. А место действительно было неплохим: на плантациях сажали рис и овощи, прибрежные воды обеспечивали жителей рыбой и прочими дарами моря. Очень удачное для жизни место, где осенью собирали обильный урожай, а весной цвели прекрасные сливы. В общем, нетронутые войной флора и фауна были второй достопримечательностью этого места. Однако большинство людей здесь далеко нельзя было назвать такими же замечательными. Их длинные языки то и дело изворачивались, выплёвывая различного рода гадости друг про друга. Чуть ли не каждый проживающий в Люйшуне понимал, что лишний раз лучше не нарываться на конфликты, не говорить лишнего, не провоцировать и быть вежливым — лучше излишне, чем недостаточно, — иначе в скором времени его имя уже обрастёт новыми невероятными историями, с которыми человек и в помине не мог сталкиваться. Но это мало кого интересует. Неизвестно, как после такого может сложиться жизнь и удастся ли выбраться из бесконечного круговорота ненависти и осуждения. А вот, непозволительно гордо, шествовал по улице чуть ли не главный объект обсуждений местных сплетниц и сплетников и одновременно первая местная достопримечательность. Юноша ростом чуть выше среднего прошёл мимо небольшой компании молодых людей, не одарив ни одного из них даже мельком взглядом. Его янтарные глаза холодно скользили по окружающим, стоящим у зданий, людям. Он с абсолютно прямой спиной и поднятой головой шёл прямо по центру улицы, длинные тёмные волосы ниспадали на плечи, обрамляя прекрасное молодое лицо с правильными, аристократичными чертами. Юноша уже завернул за угол, но за ним остался шлейф различных разговоров. Его имя ещё неоднократно повторится среди населения здешних улиц. Группа из трёх человек осталась стоять у небольшой чайной. Один из них — самый высокий, всем своим корпусом, чуть ли не падая, тянулся к окнам заведения, подслушивая местных сплетников. Второй, в чёрных одеждах, худой, как тростинка, с не по-детски выпирающими ключицами и скулами, напротив, не обращал никакого внимания на говорящих, а просто жевал аппетитную белую булочку — баоцзы, купленную в пекарне неподалёку. Последний же, со скрытым повязкой правым глазом, стоял, оперевшись о стену, скрестив руки на груди, и хмурился, недовольный чужими сплетнями. На его левом запястье была повязана красная нить — на удачу. Взглядом единственного угольно-чёрного глаза он провожал прошедшего юношу, пока тот не скрылся из виду. Хуа Чен. Он был негласным главарём этой компании. Ему было четырнадцать, он носил одежды с чужого плеча и презирал местных сплетников. Волей-неволей ему приходилось так или иначе вариться в этом гнилом болоте, периодически впитывая грязь чужих слов. В любом случае, одобрения и веры во все эти россказни у него никогда не было. Его дни тянулись медленно — сигареты на площади, игры в карты, пьяные разговоры с парнями, жизнь текла мутной рекой, и Хуа Чен плыл по течению. Он был с компанией: Хэ Сюанем — тем, что в больших ему в плечах чёрных обносках, и Пэй Мином — самым старшим из них, заядлым ловеласом и сплетником. Всё как обычно, всё как всегда. Он-то уже отпрянул от окон и чужих разговоров и повернулся к компаньонам. Хуа слегка склонил голову в его сторону, а Хэ Сюань даже не дрогнул: всё его внимание было обращено к еде. — Хо. А вы уже знали, что сын Изменника Се снова в городе? Пэй Мин заговорил о свежих сплетнях, на что Хуа Чен огрызнулся: — А то мы в глаза долбимся. — цокнул юноша. — Говорят, мать и вовсе от горя слегла. Её даже жалко, такая женщина красивая… — протянул в своей традиционной манере Пэй. Здесь даже Хэ не удержался, по привычке закатив глаза, не испытывая особого удивления такому заявлению. Всё-таки не зря местные сплетники звали его «кабелем-Пэем». Он пускал слюни на каждую проходящую мимо особу женского пола вне зависимости от возраста и социального статуса. — Лучше б заткнулся. — не отрывая взгляда от угла, за которым едва ли успела скрыться фигура, процедил Хуа. — Ой, цыганенок, сам рот закрой, а то муха залетит, — хохотнул Пэй Мин, толкая его локтем, скорее шутливо, чем обиженно. — Сам-то вон как на него пялишься! Тебе же плевать на эти россказни? Хуа Чен и правда стоял, как заворожённый, глядя на него. На Се Ляня, юношу в белом, что прошёл мимо, даже не взглянув в их сторону. В этом городе все носили белое по умершим, но на нём траур выглядел иначе, не так, как на ком бы то ни было другом. — Карась, а ты что думаешь? — повернулся уже конкретно к Хэ Сюаню их старший товарищ. — Красивый, — чуть менее равнодушно, чем обычно, выдохнул Хэ Сюань, цокая языком. — Заткнись, — коротко бросил Хуа Чен. Он уже не смотрел в сторону того парня, но мысли его будто унеслись вслед за ним. Он перестал слушать Пэя, теперь разглагольствовавшего о своих похождениях, тему которых тот успел сменить. Он уже ни о чём не думал. Через неделю Хуа Чен увидел его снова. Се Лянь сидел на месте преподавателя за тёмно-зелёным деревянным столом и делал вид, что читает, хотя Хуа было заметно, что он на самом деле лишь смотрит куда-то в сторону моря. Сейчас у класса было время самостоятельной практики написания сочинений, потому старший мог просто посидеть, погрузившись в собственные мысли. Класс был смешанным, так как из-за войны количество учителей и учебных заведений резко поредело: все младшие учились вместе, а все старшие пытались научить их тому, чему могли. — Какая у нас тема? — шёпотом спросил Хэ Сюань, выуживая из кармана очередную горсть тыквенных семечек. Он вообще никогда не слушал, только жевал. Но Хуа Чен всегда слушал и смотрел. Смотрел, как вошедший через окна ветер треплет край белой рубашки Се Ляня, как тонкие пальцы переворачивают страницы, как утреннее солнце падает на тёмные волосы и как тень от ресниц ложится на бледную щёку. — Цыганенок, — хохотнул Пэй Мин, — да у тебя слюни текут! Хуа Чен резко отвернулся и уткнулся в собственные записи, где вместо иероглифов был тонкими линиями выведен полупрофиль их учителя. Взгляд его снова поднялся к преподавателю. Но Се Лянь не замечал этого.