Гравитация судьбы: Как Вэй Ин, Сичень и Хуайсан мир перевернули

Гуанъяо на башне коварства плел сеть, Заставив полмира под дудку реветь. А рядом Хуайсан за веером ныл: «Ой, птичка сбежала! Я свиток забыл!» Яо-гэ улыбался: «Ты глупый, А-Сан!» А тот подливал ему в чашечку рвань. Не яд, не наркотик — лишь слух и намек, Чтоб Яо сам прыгнул на острый клинок. В храме Гуаньинь догорали свеча, Гуанъяо не ждал от А-Сана подвоха. «Берегись, Цзэу-цзюнь!» — крикнул мелкий малец, И Лань Сичэнь Яо проткнул... ну, конец. Гуанъяо упал, кровь течет по рукам: «Хуайсан, ты же трус! Ты же верил богам!» А Не веер сложил, взгляд внезапно остыл: «Брата я помню. А тебя — не простил». На совете глав Не снова плакал в платок, Мол, бюджет утек в песок и в поток. А сам в рукаве держит шапку Мен Яо: «Кто тут дурак? Ну, теперь-то моё!» Не смейся над тем, кто не знает азов, Кто ищет в лесу только редких дроздов. Когда ты решишь, что ты бог и титан, Тебя подсечет тихий Не Хуайсан. ***** Сичень медитировал, глядя в окно, Всё в мире казалось ясным давно. Яо — добряк, Хуайсан — дурачок... Вдруг чувствует: в сердце застрял крючок. Сичень говорил: «А-Яо не лжёт! Он просто политику тонко ведёт!» Хуайсан из угла: «Ой, глядите, рука... Чья это, братцы? Из того сундука?» Меч в руке дрогнул, пронзая атлас, Слеза покатилась из искренних глаз. Яо хрипит: «Я тебя не предал!» Сичень в этот миг смысл жизни терял. Сичень на Хуайсаня с надеждой взирал: «Ты видел? Ты знал? Ты его подставлял?» А Не веер вскинул: «Я? Что вы, глава! Я просто гулял, закружилась глова...» Один лучший друг — император вранья, Другой — режиссер мирового нытья. Сичень запер дверь и ушел в медитацию: «Ну нафиг такую в семье ситуацию!» Сичень больше верить не хочет в людей, Везде ему чудится хитрый злодей. Ванцзи подошел: «Брат, поешь сухари?» «Они с цианидом? В глаза мне смотри!» (Да сичень совсем разочаровался в жизни) Сидят в тишине двое — выживший и «трус», У дружбы былой — пепелища вкус. Яо в гробу, Не — на троне интриг, А Лань Сичень просто... постарел в один миг. ***** ​Вэй Ин в тихий домик к Сиченю пролез: «Чего ты грустишь? У меня тут прогресс! Зачем медитировать, глядя в ту стенку? Пойдем, подрисуем усы Лань Цижэню!» ​ ​Сичень на диете из горя и слез, Вэй Ин под халатом кастрюлю принес. «Попробуй супец, оживляет сердца!» — Сичень полыхнул, не доев до конца. ​ «Сичень-гэ, ты бледный, как призрак в ночи, От жизни ключи ты в вине поищи! Вон Лань Чжань не пил — был суров и велик, А выпил — и сразу нормальный мужик!» ​«Ну, предал А-Яо, ну, Не наебал — Зато какой яркий случился финал! Давай сочиним про них пару баллад? Сичень-гэ, ну ты что не очень-то рад?» ​ ​Вэй Ин через крышу насыпал кролей: «Смотри, как пушисто! Стань капельку злей! Они размножаются быстро, как ложь, Смотри на них долго — и Яо поймешь». ​ Сичень закричал: «Ванцзи, забери!!! Его оптимизм жжет меня изнутри!» Ванцзи подошел, взял Вэй Ина за пояс: «Брат хочет страдать. У него своя совесть». ​ ​Ушел Вэй Усянь, прихватив пирожок, Сичень запер двери на пятый замок. Подумал: «Предательство — это фигня, Лишь бы Усянь не лечил бы меня!» ***** ​Вэй Ин Хуайсану подмигнул у реки: «А ты непрост, парень, наперекор и вопреки! Я мертвых поднял, чтобы мир содрогнулся, А ты лишь прикинулся, что лоханулся». ​ ​Хуайсан веер сложил: «Ну, Вэй-сюн, посмотри, У нас ведь похожие раны внутри. Ты ради любви шел на смерть и на риск, А я ради брата устроил огрызк... (в смысле, ГМП по частям)». ​ ​«Сичень заперт в доме, как старый сундук!» «Поможем!» — воскликнул Вэй Ин, верный друг. «Я выбью все окна, ты — в двери поной, Ванцзи пусть за стенкой стоит как немой». ​ ​Пришли к домику: Вэй Ин с флейтой в руках, Хуайсан со слезой на невинных глазах. «Сичень-гэ, выходи! Там на поле дрозды! Иначе Вэй Ин даст всем... просто еды!» (очень хотелось написать п*зды) ​ ​Вэй Ин пел частушки про дядюшку Ланя, Хуайсан причитал про бюджет и гаданья. «Глава, посмотрите! Я свиток купил!» — Сичень за дверями в отчаяньи выл. ​ Не выдержал Лань, распахнул он засов: «Да в мире не хватит на вас кандалов! Дайте мне тишины, дайте мне пустоты!» А Вэй ему в руки — живые кроли! ​ ​Хуайсан его обнял: «Ну, полно, глава, От этой печали лишь сохнет трава. Пойдемте в трактир, там Вэй Ин угощает, Ванцзи за всех нас по счетам заплатит!» ​Идут по тропе: Нефрит, Птица и Шут, Их в Облачных Глубинах, конечно, не ждут. Цижэнь увидал их и в обморок пал — Такой «терапии» никто не желал! ***** ​Цзян Чэн подошел, заискрился Цзыдянь: «Сичень, ты ведешь себя просто как дрянь! Вставай и иди, или всыплю плетей, У нас в Юньмэне не любят соплей!» ​ ​Ванцзи посмотрел на брата в упор, Закончив их давний немой разговор. Он молча поставил ведро с ледяной... «Брат, смой эту горесть. Очнись, ты живой». ​Мадам Юй взглянула: «И это Нефрит? Смотрите, как нежно у парня болит! Фэнмянь, принеси-ка ему помело, Чтоб мысли дурные из кадра смело!» ​ ​Один материт, а другой льёт воду,э Мадам Юй проклянет мировую погоду. Сичень прикрывается белым платком: «Верните А-Яо! Уж лучше с врагом!» ​ ​ Цзян Чэн рявкнул громко: «Пошли на банкет!» Ванцзи кивнул кратко: «Отказов здесь нет». Мадам Юй подтолкнула Сиченя в плечо И сердце Нефрита билось так горячо (от ужаса). ​ Сидят в ресторане, Сичень ест лапшу, Боится сказать даже «тихо дышу». Цзян Чэн доволен: «Смотри, оживел! А то в затворе совсем посерел». ​Сичень по тропинке бежит впереди, Кричит: «Помогите! Спасите! Уйди!» А трио за ним — Цзыдянь, гуцинь, гнев... Сичень исцелился, едва не сгорев. ***** ​Сичень от Мадам еле как удрал, К Усяню в объятья в кусты он упал. А там — Хуайсан с бутылкой вина: «Глава, заходите! У нас тут весна!» ​Сидят на причале: Нефрит и два беса, Вдали от семьи и рабочего стресса. Вэй Ин варит суп, Хуайсан машет веером, Сичень наконец-то не кажется деревом. ​ «Смотри, Сичень-гэ, — поучал Вэй Усянь, — Жизнь — это просто веселая дрянь! Забудь про приличия, правила, боль...» Сичень робко спросил: «А какая мне роль?» ​Вэй Ин — за идеи и общий разгром, Хуайсан — чтобы всё обернулось добром. А Лань Сичень нужен им для прикрытья: «Глава одобряет любое событие!» ​ ​Цижэнь увидал их и сразу ослеп: Сичень пьёт вино, превращаясь в прицеп! Вэй Ин его учит свистеть в два пальца, Хуайсан подбирает для Ланя словца. ​ ​Ванцзи подошел, посмотрел на троицу: Брат в лодке плывет, за спиною — разбойница (Вэй Ин). «Брат, ты же Лань!» — прозвучало в тиши. Сичэнь крикнул: «Лань Чжань, не мешай для души!» ​Один — Старейшина, мастер Тьмы и огня, Второй — «Я не знаю», за веером броня. А третий — Нефрит, что открыл в себе драйв... Втроем они ловят единственный кайф. ​Теперь в Поднебесной легенда пошла: Троица эта — сильнее, чем мгла. Где смех, интрига и белое платье — Там Сичень нашел свое вечное счастье. ***** Лань Цижэнь на пороге застыл, как скала, Из рук его выпала пачка тепла (свитков). Сичень на столе в обнимку с вином, Вэй Ин и Хуайсан подпевают вдвоём. Фэнмянь поглядел, улыбнулся слегка, Хоть дернулась нервно у сердца рука. «Смотри-ка, Цижэнь, твой Нефрит засиял... Правда, Лань Ванцзи он в кусты закопал». ​ ​«Мой старший! Мой гордость! Мой чистый исток!» — Цижэнь задыхался, как старый сурок. Фэнмянь прошептал: «Ну, хотя бы он весел, А не сидит, как мешок, среди кресел». ​ ​Цижэнь закричал: «В наказанье — пять тысяч!» (Он лично готов был их розгами высечь). Но Сичэнь икнул и ответил: «Дядя, Мы правила Ваши пустили на... пряди!» ​ ​Фэнмянь за плечо Лань Цижэня берет: «Смирись, дорогой, это новый черед. Когда Не Хуайсан и Вэй Ин заодно — Нам остается лишь пить с ними дно». ​ ​Вэй Ин подбежал: «Дядя Лань, не кричите! Сичень-гэ теперь — наш великий учитель! Он выучил танец 'Безумный Дракон'!» Цижэнь издал тихий, предсмертный лишь стон. ​ ​Фэнмянь отошел, чтоб не видеть финал, Он Юй Цзыюань вдалеке увидал вот. «Цижэнь, извини, мне пора уходить, Тут матушка Юй идет всех... лечить». ​ Лежит Цижэнь в травке, бородка дрожит, Над ним Хуайсан с состраданьем жужжит. А Сичень смеется: «Жизнь — это игра!» И Лань Цижэнь понял: на пенсию пора. ***** Вэй Ин юниоров в кружок собрал, Сичень им вино по ночам разливал. «Смотрите, детишки, — шептал Хуайсан, Как сделать так, чтоб не всыпали брань». ​ ​Сыджуй, что был кротким и тихим всегда, Вдруг понял: приличия — это бурда. Сичень научил его «взгляду Нефрита»: Когда ты косячишь, но морда умыта. ​Цзинъи с Вэй Ином — это атомный взрыв, У Ланей случился культурный разрыв. «Кричать запрещено?» — Лань Цзинъи уточнил, И матом на гуля в лесу завопил. ​ ​Цзинь Лин за веер учился держаться, Чтоб в дядю Цзяна мечом не кидаться. «Запомни, племяш, — наставлял Хуайсан, — Просто ной 'Я не знаю', и в кукустики ляг ​ ​Сидят в кабаке: три главы и три чада, Для Лань Цижэня — это девять кругов ада. Сичень учит Сыджуя, как пить и не падать, А Вэй Ин Цзинь Лина — как лотосы красть бы. ​Цзинъи матерится, Сыджуй пьет вино, Цзинь Лин интригует — всё как в кино. Вэй Ин умиляется: «Гордость берет!» Сичень подтверждает: «Прекрасный народ!» ​ Пришли два папаши за сыновьями, Нашли их в беседке с пустыми жбанами. Лань Ванцзи в шоке: «Брат, ты Сыджуя сгубил!» А Брат лишь в ответ: «Я его... пробудил!» ​ Цзян Чэн за Цзинь Лином погнался с кнутом, Но Не Хуайсань преградил путь зонтом. «Не трогай ребенка, он учит маневр!» — И в Пристани Лотоса взрыв и маневр. ***** Вэй Ин план чертил на обрывке листа, Хуайсан проверял всю охранну до дня. Сичень дал ключи: «Я, мол, здесь ни при чем, Но дядя в три ночи спит крепким сном». ​ ​Сыджуй и Цзинъи прокрались в архив, Услышав Сиченя призывный мотив. Три тысячи правил — в колодец, в мешок! А вместо них — чтиво, чтоб вызвать бы шок. ​Цижэнь встал пораньше, качнул головой, Открыл первый свиток с привычной тоской. А там — не «Запреты», а «Хроники лжи», Где в спальне в Наньчане поют соловьи. ​ ​«Что это?! — Цижэнь задрожал, как тростник. Где 'Пить запрещено'?! Где 'Траура крик'?!» Читает:«Пан Мин развязала свой пояс...» У Ланя из глаз полились кровавые слёзы. ​ ​Цзинь Лин из кустов наблюдал за лицом, Цзинъи задыхался, прикрыв рот руковом. Сыджуй всё шептал: «Дядя, дальше читай, Там Гравитация — истинный рай!» ​Сичень подошел: «Дядя, что за конфуз? Неужто в душе вашей чувственный груз? Вы сами велели нам 'сердцем внимать', Зачем же теперь на Пан Мин вам кричать?» ​ Цижэнь на страницу пролил свой настой, Вэй Ин закричал: «Это порча, постой! Там сцена в карете — шедевр и экстаз!» И борода Лань Цижэня... отклеилась враз. ​ ​Бежит Лань Цижэнь по горам и лесам, За ним — шестерка, не веря глазам. А Не Хуайсан пишет новый роман: «Как триста адептов ушли в ресторан». **** Шестёрка безумцев собрала узлы, Им горы Гусу стали слишком малы. Сичень возглавил лихой караван, За ним — Вэй Усянь и хитрец Хуайсан. ​Цзинь Лин, Лань Цзинъи и покорный Сыджуй Сказали: «Ордена, мы целуем вас... все!» Умчались туда, где экстрим и туман, Где нет дисциплины и сломан Цзыдянь. ​ ​Цижэнь поутру вышел в сад, как герой, Бородка на месте, а в душе — покой. Никто не подменит трактат на роман, Не прыгнет на шею, не вгонит в обман. ​Лань Чжань на горе одиноко сидит, На кроликов грустно и долго глядит. Тишина хороша, когда в сердце покой, Но скучно без мужа с его ерундой. ​ ​Он струны задел — раздался мотив, Который Вэй Ин пел, на крышу вскочив. Лань Чжань вздохнул: «Тихо слишком в Гусу... Пойду хоть вина я в кусты отнесу». (Для памяти, конечно). ​ ​«Ванцзи, ты чего?!» — дядя строго спросил. «Скучаю по шуму... нет больше сил». Цижэнь поперхнулся: «Вернись в медитацию! Я не переживу ещё раз ту итерацию!» ​ А в дальних краях — дым стоит коромыслом, Там «Шестерка» воюет со здравым-то смыслом. Сичень учит Сыджуя играть на камнях, А Вэй ловит монстров в одних... сапогах. ​ ​В Гусу тишина, как в глубокой могиле, Цижэнь наконец-то в ресурсе и силе. Ванцзи на стенке рисует Вэй Ина, Ждёт, когда же вернется его... половина. ***** ​«Привет из-за моря! У нас всё путём! Мы в джунглях живём и верблюдов пасём. Сичень-гэ нашел здесь какой-то кристалл — Теперь он сияет, как диско-портал». ​«Лань Чжань, мой любимый, скучаю до слез! Тут как-то Сыджуй обезьяну принес. Она на тебя так похожа лицом — Такая же гордая, но с бубенцом!» ​ ​«Учитель, не злитесь, я свитки нашел, Которые древний монах перевел. Там сказано: правила — это лишь дым! Мы их сожгли, чтобы греться сухим». ​ «Цзинь Лин стал вождём у местных племён, Цзинъи научился кричать в унисон. А Сыджуй... ну, Сыджуй просто смотрит на нас И пьёт каждый вечер какой-то фугас». ​«Сичэнь по ночам вслух читает роман, Про ту китаянку и наньчанский обман. Он говорит, что Пан Мин — это мать Всех тех, кто умеет красиво страдать!» ​ ​Ванцзи прочитал, и слеза задрожала: «Верблюды? Бубенчик? Мне их не хватало!» Цижэнь же, дойдя до строки про костёр, Бородку свою в кулаке перетёр. ​«Они не вернутся!» — Цижэнь закричал. «Они едут к нам!» — Лань Ванцзи прочитал. В приписке внизу, в самом нижнем углу: «Мы будем к субботе. Готовьте еду!» ​ ​Цижэнь запер двери, забил их доской, Ушел в монастырь за великой тоской. Ванцзи же на кухню пошел за вином: «Суббота близко. Порядок — потом!» ***** В ворота Гусу зашёл караван, Возглавил его «окрылённый» Сичень. На нём не халат, а какой-то кафтан, В руках — тот кристалл, что сияет как день. ​Вэй Ин прискакал на горбатом звере: «Лань Чжань, открывай поскорее все двери! Верблюд — это транспорт для сильных душой, Он плюнул в Цижэня? Ну, он всей к нему душой!» Сичень соскочил с золотого седла: «О, дядя! Смотрите, как жизнь расцвела! Я больше не Нефрит, я — Сверкающий Лорд, И вера в Гравитацию — мой натюрморт!» ​ Цзинь Лин за собой вёл ручную пантеру, (Цзян Чэн за кустами лишился манеру). Цзинъи в татухах: «Свобода иль смерть!» Сыджуй просто шепчет: «Не надо смотреть...» ​Хуайсан развернул расписной чемодан: «Для Вас, мой учитель, из дальних мы стран Привезли новый томик — 'Пан Мин в облаках', Там всё о высоких и нежных страхах!» ​ Ванцзи подошел, не меняясь в лице, Но сердце стучало как в страшном конце. Вэй Ин спрыгнул вниз: «Ну, скучал без меня?» Лань Чжань лишь кивнул, уводя верблюда. ​ ​Цижэнь посмотрел на пантеру и лорда, На то, как Хуайсан улыбается гордо. «Ванцзи, выгоняй их! Закрой на засов!» Но Ванцзи уже... снял один из узлов. ​ Сидят в тишине, а точней в галдеже, Верблюд доедает траву в цветнике. Сичень учит дядю заморским словам, А Вэй подливает «Улыбку» кролям. ***** Сыджуй вышел в центр, халат распахнул, Лань Цижэнь от ужаса в чай свой нырнул. Он плавно снимает один слой за другим... «Сыджуй, ты же Лань! Ты же всеми любим!» А тот подмигнул: «Это танец души, Дядя, не злись, а монеты кроши!» ​ ​ Цзинъи подошел к симпатичной служанке, Не как оборванец в дырявой портянке. «Твой папа не гуль? Тогда чей это свет В глазах твоих блещет, как утренний бред?» Сичень за спиной ставит зачет за маневр, Цзинъи в обольщении — истинный повар. ​ ​Цзинь Лин объяснял, куда делись мечи, И почему ночью горели сычи. Он врал так красиво, изящно и складно, Что даже Цзян Чэну казалось — всё ладно. «Я не воровал, я спасал их от тьмы!» — И все зарыдали, включая тюрьмы. ​ Вэй Ин умилялся: «Смотри-ка, растут! Сыджуй — просто секс, а Цзинъи — баламут!» Хуайсан покивал: «А племянник-то твой В пиздеже превзошел даже нас с тобой!» Сичень лишь кристалл свой покрепче зажал: «Этой науке их лично я обучал!» ​ ​Цижэнь закричал: «Вон из дома, содом! Верните верблюдов и рушьте свой дом!» Шестёрка вздохнула: «Нас манят края, Где нет бороды и где жизнь — колея!» ​ ​Сыджуй на прощанье на стол заскочил, Цзинъи комплиментом врагов замочил. Цзинь Лин рассказал, что они — короли, И скрылись в закате, в дорожной пыли. ​ ​Лань Чжань посмотрел на пустой пьедестал, Где только что Сыджуй «искусство» казал. «Вэй Ин, подожди! Я пойду вместе с вами... Хочу научиться... махать рукавами!» (Ну, или чем там Сыджуй махал). ​ ​Сидит Лань Цижэнь, в тишине и бреду, Читает «Пан Мин», заклиная беду. А в небе над Гусу — сиянье и звон: Шестёрка ушла покорять горизонт. ***** Вэй Ин закричал: «Здесь еда — чистый яд! Но губы от перца так дивно горят!» Хуайсан присмотрелся к местным шелкам: «Сичень-гэ, это к Вашим невинным глазам!» Сичень взял палитру, забыл про покой, Навёл «смоки-айс» он лёгкой рукой. «Я больше не прячу за маской печаль, Теперь на ресницах — густая вуаль!» ​ ​Сыджуй в Таиланде нашел свой Эдем, В искусстве мейкапа он — бог и тотем. Надел он корону, расшитый корсет, И в танце затмил весь полуденный свет. «Сыджуй, ты — богиня!» — Цзинъи проорал, Пока на подиум малый вступал. ​ ​Цзинъи сбрил виски, подвел ярко бровь: «Подкаты — вчера, а сегодня — любовь! Я леди, я мачо, я — всё и ничто!» Местный монах сулил ему сто (бат). ​ Цзинь Лин в сарафане, с цветком в волосах, Рассказывал сказки в ночных небесах. «Я — дочь императора с дальних широт!» И верил ему весь тайский народ. Он пиздел так красиво про древний закон, Что даже в Паттайе открыли салон. ​ ​Вэй Ин примерил латекс и стразы: «Лань Чжань бы скончался от этой заразы! Хуайсан, подкрась мне вот здесь уголок, Чтоб каждый прохожий влюбиться бы смог!» ​ Выходят на сцену: в перьях Сичень, Сыджуй — в бриллиантах сияет как день. Хуайсан за веером прячет усы, Цзинь Лин в декольте неземной красоты. ​ ​Цижэнь развернул золотистый конверт, А там — на платформе Сичень, как десерт. В губной помаде, в чулках и в тату... Цижэнь прошептал: «Я сейчас упаду...» ​ ​Ванцзи посмотрел на портрет мужа в гриме, В кокосовом масле, в каком-то экстриме. Собрал чемодан, меч и старый гуцинь: «Я еду в Бангкок. Дядя Лань, ты остынь». Сцена сияет, повсюду цветы, Сичень в алом шёлке неземной красоты. На шпильках высоких, с кристаллом в руке, Он шепчет роман на чужом языке. ​ ​Сичень зачитал: «Позолота и ложь...» И в зале по коже почувствовали дрожь. «Пан Мин обняла гравитацию чувств!» — И в воздухе замерло танго искусств. ​ ​Сыджуй в перьях павлина выдал такой шпагат, Что рухнул бы в обморок весь Ланьлин-Гат. Цзинъи подмигивал всем из угла, А ложь Цзинь Лина рекой потекла: «Мы — феи заката! Мы — дети зари!» (И зритель бросал им в корзины баты) ​ ​Вдруг двери открылись. В сиянии луны Вошёл человек небывалой длины (ну, статный очень). Белые ленты, суровый оскал... Лань Чжань посреди кабаре вдруг восстал. ​ ​Затихла флейта, присел Хуайсан, Сичень поперхнулся: «О, брат, это дань... Мы тут... изучаем культуру и грим!» Но Лань Чжань стоял, словно бог, недвижим. ​ ​Он медленно поднял свои взоры на мужа: Вэй Ин в мини-юбке, вокруг — грим и лужа. Ванцзи подошел, взял помаду со стола, И молча нарисовал на лбу два крыла. «Вэй Ин, — произнёс он, поправив рукав, — Ты в этом корсете чертовски неправ. Он жмёт в пояснице. Возьми мой халат...» И зал закричал: «Это лучший подкат!» ​Сичень и Ванцзи (один в стразах, другой — в белом) Сплясали под «гуцинь» решительно и смело. А Сыджуй сзади крутил фуэте: «Смотрите, два папы — в полной красоте!» ​ Стоят на мечах: перья, веера, мечи, Лань Чжань изучает «Пан Мин» в ночи. «Вэй Ин, — он шепнул, когда скрылся Бангкок, — А в макияже ты... очень ок». ***** Приехали в степь, ветер свищет в ушах, Сичень в тонком шёлке — и холод, и страх. Но вышел батыр, дал им шубу из волка: «Забудьте про стразы, от них здесь нет толка!» Принес им хозяин огромный табак, Вэй Ин пригляделся: «А что это, как?» «Конина! — сказал Не Хуайсан со знаньем. — Ешь, Вэй, наслаждайся степным мирозданьем!» Сичень съел казы, запил всё кумысом, И стал он джигитом с пронзительным смыслом. ​Сыджуй вместо стриптиза теперь на коне, Стреляет из лука, летя по стерне. Вместо корсета — шапан и малат, Он больше не нежный, он — воин-солдат. Цзинъи научился седлать аргамака, Теперь его подкат — это «Эй, забияка!» ​ ​Цзинь Лин в соболиной огромной ушанке Рассказывал сказки в степной глухоманке. Он пиздел аксакалам про древних волков, Что он — их потомок из прошлых веков. Те дали ему пять овец и коня: «Ну, малый, ты — гений! Родня ты, родня!» ​Сичень взял домбру, подкрутил колки: «Послушайте, братья, мои огоньки!» И вместо Пан Мин он запел про простор, Забыв про Наньчан и про старый раздор. Кристалл его в юрте мерцает, как жир, Он понял: кочевник — вот истинный мир! ​ ​Ванцзы за столом восседает, как хан, В руках не гуцинь, а с шубатом казан. Вэй Ин подмигнул: «Ну, как мясо, любимый?» Ванцзи прошептал: «Вкус — невообразимый! Но дядя Цижэнь не поймет наш рацион...» Вэй Ин хохотнул: «Пусть жует свой газон!» ​Мороз минус сорок, а банда в строю, Они закалили здесь душу свою. Сичень больше не плачет о лжи и любви, У него теперь — кумыс во крови! Цзинъи загорел, Сыджуй стал широк, В плечах — мощь Сарыарки, в глазах — огонек. ​ ​Устроили скачки, устроили пир, Шестерка теперь — это степной ориентир. Уходят на запад под звон серебра, В карманах — курт, в душах — горы добра. ***** В ворота Гусу, где покой и уют, Джигиты на скакунах диких прут. Сичень в малахае, в руке — камча, Кричит: «Эгей, открывай, каланча!» ​ ​Цижэнь вышел в садик, поправил очки, И тут же упал — подвели старика почки. Вместо племянника в белых шелках — Хан в волчьей шкуре и в сапогах! Сичень соскочил: «Дядя, хватит грустить, Пора нам конину в котлах поварить!» ​ ​Цзинь Лин на лихом аргамаке летит, У него под шапаном — степной аппетит. Цзинъи вместо «здравствуй» кричит: «Салам!» — И дарит курт всем испуганным Ланям. Сыджуй — не танцор, а суровый сарбаз, Смотрит так грозно, что дергается глаз. ​ ​Вэй Ин из мешка вынул жирный казы: «Смотрите, учитель, без лишней фразы! Это не зелень, не корень лотоса, Это — еда для мужского голоса!» Цижэнь побледнел: «Это... лошадь была?» Вэй хохотнул: «И очень вкусно ушла!» ​Лань Чжань за конями ведет табун, Он теперь в Гусу — главный трибун. Он выпил кумыса, закинул курт: «Брат, — говорит, — это лучший курорт. Зачем нам три тысячи правил сухих, Когда есть простор для сердец молодых?» Не Хуайсань за юртой (которую вмиг Поставили там, где рос старый чертополох) Пиздит адептам: «Я — хан этих гор!» И те отдают ему весь свой фарфор. Сичэнь на домбре «Лань Ванцзи» заиграл, И дух кочевника в скалы призвал. ​ Теперь в Гусу не едят шпинат, Каждый адепт — настоящий номад. Цижэнь в малахае сидит на скале, Мечтает о мире и о кобыле. Пан Мин забыта, Наньчан— суета, Когда в котелке шкварчит доброта! ​ Подняли пиалы с парным молоком: «За волю! За степь! За наш новый дом!» Сичэнь подмигнул: «Гравитация — ложь, Когда ты в степи на батыра похож!» ***** Пришли в Мурим, где парят в небесах, Где каждый второй — со звездой в волосах. Сичень посмотрел на гору Куньлунь: «Ну что, пацаны, тряхнем стариной под июнь?» ​ ​Вэй Ин не стал учить долгий «Путь меча», Он создал технику «Пьяного скрипача». Сыджуй вместо перьев взял боевой веер: «Я мастер стиля 'Соблазн и Потеря'!» А Цзинъи, познавший подкатов азы, Теперь бьет врагов в стиле «Гром и Тазы». ​ ​Сичень медитировал ровно три дня, Пока не познал всю суть бытия. «Зачем мне мечи? Зачем мне кристаллы? Я мастер Искусства 'Нас всё задолбало'!» Он выпустил ауру — и горы легли, Все старцы Мурима сбежать не смогли. ​ ​Цзинь Лин объявил, что он — Сын Небес, И в нем пробудился столетний бес. Он пиздел так складно про «Древний Исток», Что главы всех фракций принесли ему сок. «Я — властелин Золотого Дракона!» — И Мурим склонился у его трона. ​ ​Хуайсан за кулисами строит интриги, Меняя местами все тайные книги. «Ой, мастер Ли, вы забыли удар?» — И мастер взлетел, испытав сильный жар. Пока все дерутся за «Свиток Небес», Хуайсан его съел — такой вот прогресс. ​ ​Вышел против них мастер Стальной Кулак: «Уйдите с дороги, я ваш злейший враг!» Но Лань Чжань лишь глянул, кониной дыша, И мастер ушел, не найдя ни гроша. А Вэй Ин добавил: «Эй, старый сморчок, Хочешь кумыса? Отхлебни-ка, дружок!» ​ Собрались все школы, готовят мечи, А наши — в халатах, едят казы. Сыджуй сделал «па», Цзинь Лин заболтал, Сичэнь на домбре «Гравитацию» дал. Мурим содрогнулся, Мурим пал ниц: «Мы не видели раньше таких наглых лиц!» ​ ​Теперь в Муриме новый закон: Кто громче пиздит — тот и чемпион. Сичень — Патриарх, Сыджуй — Лорд Ночей, А Вэй Ин ворует мечи у врачей. **** В небесный чертог, где покой и туман, Вознёсся верхом на мече Хуайсан. За ним — вся шестерка, в пыли и в тату, Сказали богам: «Разгоняй пустоту!» ​Сичень подошел к трону Бога Небес, В глазах его — мудрость, в кармане — прогресс. «Слушай, старик, твой устав — ерунда, Пан Мин написала: жизнь — это вода! Дай мне корону, подержи-ка кристалл, Я в этом Муриме чертовски устал». ​ ​Сыджуй в облаках свой шест развернул, Богиню Луны в реверанс согнул. Он выдал такой вертикальный маневр, Что Бог Состраданья забился в ковер. «Это искусство!» — Сыджуй прошептал, И ангельский хор за ним повторял. ​ ​Цзинь Лин оглядел золотые мосты: «У вас тут воруют! Повсюду кусты! Я, зампредседателя Вечной Звезды, Давайте налоги, иначе — кранты!» Пиздел так мощно про «Гнев Вышины», Что боги отдали ему все штаны. ​ ​Цзинъи подошел к Богу Грома в упор: «Эй, молния — слабость! Слыхал про подбор? Твои облака — как дырявый халат, Пойдем-ка за тучу, покажу тебе мат!» И Бог Грома плакал, конину жуя, Поняв, что вся жизнь его — просто ничья. ​ ​Вэй Ин нацедил в кубок «Эликсир Смерти»: «Лань Чжань, посмотри, как беснуются черти! Боги — скучны, им бы только сиять, Пора их немного... подредактировать, мать!» Ванцзи кивнул, взяв гуцинь под рычаг: «Брат, запевай. Начинаем аншлаг». ​Они подменили Небесный Закон На том «Позолоченных нитей» (пардон). Теперь небожители вместо молитв Читают про страсть и наньчанский конфликт. Сичень дирижирует: «Глубже вздыхай! Пан Мин говорила: люби и страдай!» ​ ​Боги сбежали на землю, в леса, Лишь бы не слышать их голоса. Сичэнь на престоле, в веночке из роз, Цзинь Лин вымогает у звезд их навоз. Вэй Ин и Лань Чжань пьют нектар из ведра... Небеса осознали: пришла им хана! ***** Врата распахнулись с ужасным хлопком, Вошёл Вэй Усянь с боевым поводком. «Эй, черти, здорово! Заждались гостей? Мы к вам притащили вагон новостей!» ​ ​Сичень подошел к трону из черепов: «Владыка, Ваш стиль — для седых дураков. Зачем эти пытки? Зачем этот стон? Давайте устроим в Аду... марафон!» Он вынул кристалл, подмигнул мертвецам, И те потянулись к свету и танцам. ​ ​Сыджуй оглядел раскалённый котёл: «Ну нет, это грубо! Какой здесь прокол! Зачем кипятить, если можно... крутить?» Он заставил грешников стриптиз изучить. Теперь вместо стонов в девятом кругу — «Асса!» и шесты на крутом берегу. ​ ​Цзинъи натравил на охранников мат, Он в Аде устроил такой перекат! «Твой кнут — это нитка! Твой крик — чепуха! Послушай подкат — отлетит требуха!» И демоны плакали в темном углу, Поняв, что Цзинъи — это пик по злу. ​ ​Цзинь Лин взял реестр со списком грехов: «Так, здесь приписали! А здесь — для лохов! Я — аудитор из высших миров, Я пизжу так честно — не надо оков!» Он вычеркнул всех, кто умел танцевать, Янь-ло пришлось инвентарь продавать. ​ ​Вэй Ин на котле разложил шашлыки: «Лань Чжань, подливай! Мы здесь не слабаки! Конина в аду — это лучший десерт, Пусть Янь-ло подпишет нам вечный концерт!» Ванцзи на гуцине сыграл «Упокой», И Ад превратился в кабак со стрельбой. ​ ​Они на котлах написали «Пан Мин», Сичень зачитал про наньчанский сплин. Грешники плакали: «Хватит любви! Верните нам лучше костры и угли!» Но семёрка сурова: «Страдайте красиво! В Гравитации чувств — ваша главная сила!» ​Янь-ло убежал в Облачные Глубины, Просить у Цижэня хоть каплю малины. А в Аде — неон, кабаре и кумыс, И каждый покойник — великий артист. Сичень дирижирует хором чертей, Нет места прекрасней и нет веселей! ***** На солнце сверкают семь лысых макушек, Забыты казы и гора побрякушек. Сичень потирает свой голый затылок: «Брат, в этом есть смысл... без вин и бутылок». ​ ​Сыджуй, что шестом на шесте зажигал, Теперь этим древком полы подметал. Ни перьев, ни страз — лишь оранжевый лён, Он в чистую карму теперь влюблён. (Но в каждом движенье — стриптиза фантом, Когда он метёт под косым углом). ​Цзинь Лин, чей язык города разрушал, Обет тишины в этот раз подписал. Он хочет пиздеть, он краснеет от мук, Но лишь издает «Оммм...» — единственный звук. А в мыслях плетет интриги веков: Как сдать настоятеля в плен для врагов. ​ ​Цзинъи вместо матов учит ката, В его кулаках — чистота и свята. Но если случайно ударит об стол, Он «Оммм...» говорит, заменяя глагол. Он ищет подкат к просветленной душе: «Твой лотос расцвел в моем шалаше?» ​ ​Вэй Ин в медитации замер, как пень, Ему не мешает ни солнце, ни тень. Лань Чжань рядом сел — два лысых яйца... Тьфу, то есть — два чистых и ясных лица. Вэй Ин прошептал: «Лань Чжань, посмотри, У нас одинаково... лысо внутри». ​ ​Сичень осознал: Пан Мин была права, Всё — тлен, и наньчан, и былая трава. Ему не нужны ни мечи, ни чины, Он ловит вибрации вечной луны. На лысине муха сидит, как на троне, Сичень улыбается — он в бастионе. ​ ​Хуайсан без волос стал похож на яйцо, Смиренно скрывает под маской лицо. «Я мастер 'Не знаю', я — пустота», А сам под халатом рисует кота. И вместо веера машет рукой, Даря прихожанам небесный покой. ​ ​Они не ломают уклад и канон, В Шаолине теперь — благости тон. Никто не пиздит, не танцует в карете, Они — самые тихие люди на свете. Но если в монастырь завалится враг... Шесть семь голов сделают: «БАК!» ***** Семь лысых теней по ступеням идут, В Гусу наступил окончательный суд. Ни лент, ни заколок — лишь голый рефлект, Цижэнь у ворот испытал спецэффект. За сердце схватился: «Опять?! Почему?!» А Лань Чжань в ответ: «Дядя, мир — есть тюрьму». ​ ​«Правила — в бездну! — Сичень произнёс. — Дисциплина — в костях, а не в ворохе роз!» Теперь не читают три тысячи строк, Теперь каждый вдох — это вечный урок. Проспал на минуту? Вставай на кулак! И лысина светит, как мощный маяк. ​Сыджуй больше не крутит стриптиз у шеста, Его медитация — смерть и черта. Он замер на пике на десять часов, Не слыша молитв и чужих голосов. А если адепт хоть ресницей моргнул — Сыджуй его взглядом в нирвану согнул. ​ ​Цзинъи теперь — мастер суровых молчаний, Никаких подкатов и лишних взываний. Он просто подходит и смотрит в глаза, И в душах адептов стихает гроза. А если кто пискнет — Цзинъи даст щелбан, И лысина звякнет, как медный казан. Цзинь Лин не пиздит — он глаголет закон, Короткий и ясный, как колокола звон. «Ешь. Спи. Тренируйся. Умри и воскресни». Адепты рыдают и учат те песни. Он честен настолько, что стены дрожат, И черти в аду от него улетят. ​ ​Вэй Ин не смеется, не пьет, не поет, Он чистую энергию вечности пьет. Ванцзы рядом с ним — как скала, как гранит, Их парная лысость полмира слепит. Цижэнь шептал: «Вэй Ин, ну хоть раз согреши!» Вэй Ин лишь ответил: «Нет в эго души». ​ ​Весь орден в депрессии, орден в шоке: «Верните верблюдов! Дайте нам сроки! Пусть Вэй матерится, пусть Лань пьет вино, Лишь бы не это святое говно!» Но семь демонов, лысых и мудрых, Следят за порядком в молитвах подспудных. ​Смотрит Цижэнь на племянников бритых, На семь дисциплиной и дзеном пробитых. «Когда же вы кончите мир реформить?!» А Сичэнь: «Пора бы нам горы оформить... В один монолитный, сияющий шар!» И дядя упал, испытав сей удар. ***** Цзян Чэн ждал племянника, злясь и ворча, Готовил Цзыдянь и рубил сгоряча. Но въехал Цзинь Лин — лыс, смиренен и тих, И в Юньмэне внезапно весь гомон затих. ​«Где кудри?! Где спесь?! Где твой пафосный вид?!» — Цзян Чэн от увиденного просто горит. А Цзинь Лин в ответ: «Дядя, гнев — это яд», И кротко отвел свой сверкающий взгляд. ​ ​Цзян Чэн закричал: «Мать бы вас порешила! Вас в этом Шаолине корова слизнула?» А лысый Сыджуй подошел к нему вплотную: «Глава, соблюдайте тишину гробовую». ​Цзян Чэн замахнулся, но дзен был сильней: Сизюй лишь моргнул — и Цзыдянь стал слабей. «Мы больше не демоны, мы — чистота», И в Пристани Лотоса вскрылась пустота. ​Старейшины Цзинь собрались на совет, Ждали, что Лин принесёт им ответ. Но вместо заносчивого пацана Пришло «Существо», чья душа холодна. ​«Где золото?! Где наш роскошный прикид?!» Цзинь Лин промолчал, он — гранит и монолит. Он сел на ковер, лысиной золотясь, И вмиг оборвалась с богатствами связь. ​ ​Хуайсань в своем Цинхэ веер сжег на костре, Он лысый теперь, как яйцо на горе. Его подчиненные в полном отказе: «Глава, вы в какой-то дурной ипостаси!» ​А он им: «Не знаю... и волос не знаю. Я в лысом пространстве теперь обитаю». И весь орден Не, чтобы быть в унисон, Побрился под ноль — вот такой гарнизон. ​ ​Собрались главы. Тишина — хоть ори. Семь лысых сидят, как в лесу сухари. Никто не пьет вина, не шутит про Тьму, Все ищут ответ: «Это как? Почему?» ​Цзян Чэн не выдержал: «Брат! Вэй Усянь! Ты был раздолбаем, а стал как лань... (лысая)». Вэй Ин лишь кивнул: «Дисциплина, мой друг. Побрейся и ты — разомкнешь этот круг». ​ ​Весь мир осознал: это хуже конины. Когда вместо драйва — сплошные глубины. Цзян Чэн запер двери: «Не пущу ко двору! Я лучше от скуки в кудрях умру!» ​А семь «мудрецов» в Облачных Глубинах Стирают грехи на адептских спинах. Гусу теперь — это сталь и покой, Где каждый второй — со сверкающей головой. ​ ​Цижэнь посмотрел на зеркальный парад: «Я думал, верблюды — это был ад... Но эта святость... этот дзен без конца... Верните мне, боги, Вэй Ина-лжеца!» ***** Встало солнце над Гусу, озарив не спеша Семь голов, где проснулась живая душа. 10 мм бархата, жестких, как сталь, Унесли бесконечную, пресную даль. Лань Чжань потянулся: «Вэй Ин, посмотри, У нас есть... текстура! И снаружи, и внутри». ​ ​Сброшен льняной мешок, забыт оранжевый цвет, Вэй Ин нацепил бирюзовый жилет. Сичень — в нежно-голубом, Хуайсан — в золотом, И легкий шелк вьется за каждым кустом. Дисциплина осталась, но гнет отступил, И дзен стал не мукой, а источником сил. ​ ​Цижэнь вышел в сад, ожидая удар, Но увидел племянников — нежный загар. С короткой щетиной, в шелках до земли... «О, боги! Неужто они ожили?!» Он схватился за сердце (теперь от любви), И в бороде его заиграли угли. ​ ​Сыджуй больше не медитирует пнем, Он тренируется с веером солнечным днем. Шелк развевается, «ежик» блестит, В каждом движенье — опасный магнит. Адепты вздохнули: «Наш Лорд стал живым! Но взгляд его всё же остался стальным». ​Цзинъи подошел к адептке тайком, Провел по ёжику своею рокой: «Мои 10 мм — как твой нежный взгляд, Колются больно, но в сердце летят». Вэй Ин за кустами одобрил маневр: «Цзинъи воскрес! Он снова готов!» ​ ​Цзинь Лин в Ланьлине в шелковом халате Сказал старейшинам: «Хватит о злате! Пиздеть я не буду, но правду скажу: Дисциплина важна, но и жизнь я держу». Он больше не ангел, он — мудрый глава, В ком дзен Шаолиня и степи трава. ​ ​Собрались в Гусу. На столе — не трава, А казы из степей (но без лишнего рва). Кумыс подливают, шелка шелестят, И семь «бархатных» глав друг на друга глядят. Хуайсань вынул веер (новый, из шелка): «Ну что, пацаны, в этом была толка!» ​Цзян Чэн ворвался с Цзыдянем наперевес, Готовый рубить этот лысый процесс. Но замер у входа: семь «ежиков» в ряд, В шелках, с кумысом, и дзен в них горят. ​«Вы... волосатые?! — он прошептал в тишине. — Вэй Усянь, ты снова... пришел ко мне?» Вэй Ин подмигнул: «10 мм, брат. Это не хаос, но и не ад». ​ ​В Облачных Глубинах — идеальный баланс: Есть жесткий уклад, но есть и романс. Шелка шелестят, дисциплина крепка, И борода Цижэня — легка и мягка. Семерка бархатных — это оплот, Который Поднебесную к миру ведет. ***** Шелка в Гусу хороши для жары, Но здесь от мороза трещат комары. Сичень обернулся в медвежью доху: «Пан Мин не писала про эту труху! Где Гравитация? Здесь только лёд! И в бороде застывает налёт». ​ ​Вэй Ин зашел в избу, почуяв тепло, Где дед за столом потирал помело. «Попробуй, милок, — дед подносит стакан. — Это не чай и не ваш там шафран». Вэй Ин глотнул — и в глазах зацвело: «Лань Чжань, я вижу... небес полотно!» ​ ​Сыджуй, чей шест покорял небеса, Увидел, как девки плетут тут леса (косы). Он взял балалайку, ударил по струнам, И дзен Шаолиня поплыл по трибунам. Вприсядку пошел, развевая меха: «Смотрите, я — сокол! Прощай, требуха!» ​ ​Цзинъи подошел к румяной девице, В собольей шапке, в цветной рукавице: «Твой кокошник сияет, как дзен в облаках, Хочешь, прокатимся на тех лошадях? Мой ёжик замерзл в этом лесу, Согрей мою душу, я в Гусу внесу!» ​ ​Цзинь Лин на пиру, обнимая калач, Рассказывал всем про «степной перескач». Он пиздел про драконов, про золото гор, И мужики затевали задор: «Ты, малый, видать, из заморских князей!» А он им: «Я — хан! Наливай, не жалей!» ​ ​Хуайсан присмотрелся к плетеной обувке: «Веер — в топку! Это не шутки! Лапти — вот истинный символ пути, В них по Муриму удобней идти!» Он скупил весь запас, заложил инвентарь, И стал в деревне как главный звонарь. ​ ​Сичень нырнул в прорубь — святой человек! Вынырнул лысым (почти) сквозь сугроб и снег. «Я понял! — кричит. — Гравитация — в бане! Там, где береза хлестает по ткани!» Он вышел из пара, румян и высок: «Теперь я — Первый Нефрит... и снежок!» ​ ​Забыты интриги, забыты посты, Шестёрка печет на углях бересты. Они закалились — и дух, и тела, Их «ежик» замерз, но душа расцвела. Вернутся в Гусу, привезут самовар, И дядя Цижэнь испытает кошмар. ***** Ворота Гусу распахнулись с трудом, Ворвалась шестерка в косоворотках, гуськом. Вэй Ин на плече тащит бочку с «Живой водой», Орет: «Эх, полна, полна коробушка, Лань Чжань, дорогой!» ​Сыджуй на ходу выбивает чечетку, А Хуайсан зажал самовар под подбородком. Сичень в шапке-ушанке, румян и высок: «Дядя! Я понял, где дзен и где сок!» ​ ​Цижэнь вышел в сад, ожидая покой, Но встретил... парад со славянской душою. Косоворотки, баранки, меха... «Это что?! — он вскричал. — Опять чепуха?!» ​Но Сичень подошел, водрузив самовар: «Это для Вас, дядя, небесный отвар! Там, на Руси, мы познали тепло, И Гравитацию... в бане, назло!» ​ ​Ванцзи подошел к мужу, суров и прям, Вэй Ин подмигнул: «Это всё — только нам! Живая вода из таежных лесов, Выпьешь — и вмиг долетишь до богов!» ​Лань Чжань посмотрел на бочонок с опаской, Но в сердце его заиграли краски. Вэй Ин обнял мужа: «Скучал по тебе, Но водка... Лань Чжань, это сила в судьбе!» ​ ​А за Цзинъи, прижимаясь к плечу, Шла девица Краса. «Я с тобой, не шучу!» Цзинъи огляделся: «Вот наш Гусу! Я дзен здесь нашел, я здесь и спасу». ​Настасья поправила косу рукой: «Какой-то твой орден... больно худой. Я вам тут напеку пирогов да калачей, Чтоб лица сияли, как тысячи свечей!» ​ ​Адепты застыли, Цижэнь побледнел: «Она... иностранка! Это беспредел!» Цзинъи по щетине провел: «Дядя Лань, Ее пироги — это лучшая дань! Я подкатил так, что она до зари Оставила избу, лес и цари!» ​ ​Сидят за столом. Самовар закипел. Цижэнь с недоверием калач осматривал, робел. Вэй Ин подливает Ванцзи «Живой воды», Хуайсан выбивает дзен из орды баранок. ​А Цзинъи и Настасья сидят у окна, Она его «ежик» гладит, ласкова и нежна. «Какой же ты дивный, мой Лань Цзинъи, Твои 10 мм — как искры зари!» ​ ​В Гусу тишина теперь с русским акцентом. Настасья учит адептов печь блины с цементом (тьфу, с маком). Цижэнь в косоворотке сидит на горе, И думает: «Дзен — это в самоваре, в жаре». ​Шестерка бархатных — это оплот, Который Поднебесную к миру ведет. С самоваром, казы, живой водой и Настасьей — Жизнь стала в Гусу настоящим счастьем! ***** Султан Сулейман на диване сидел, На карту Империи хмуро глядел. Вдруг двери — бабах! И влетает толпа: «Салам, Сулейман! Как твои тут стопа?» ​ ​Хюррем прищурилась: «Кто эта дева? Откуда пришла эта... королева?!» Настасья баранку достала из кос: «Я — Настя из Руси! Утри-ка свой нос! Мой Лань Цзинъи — самый лучший джигит, У него 10 мм на сердце горит!» ​ ​Сичень подошел, потирая висок: «Султан, твой гарем — это просто песок. Пан Мин написала: любовь — это плен! Познай Гравитацию, чувственный дзен!» Сулейман удивился: «Ты лыс и в шелках... Но мудрость твоя — не в коврах и стихах!» ​ ​Вэй Ин затащил Ибрагима в подвал: «Слышь, Паша, ты водяру когда-то видал? Святая вода! Из таежных глубин!» И через час Ибрагим — как рубин, Поет про лотосы, пляшет вприсядку, Забыв про султана и про распорядок. ​ ​Цзинъи оглядел наложниц в саду, Настасья сказала: «Глаза отведу — И сразу получишь калач в поясницу!» Цзинъи прошептал: «Я люблю лишь царицу! Мой подкат — только твой, мой славянский цветок, Турция — тень, а ты — мой восток!» ​ ​Цзинь Лин взял счета на шелка и щербет: «Здесь пиздят так много, что золота нет! Я — мастер с ланьлина, я выведу вор!» И евнухи в страхе полезли в забор. Он пиздел так сладно про «Небо и Ранг», Что Сулейман отдал ему свой бумеранг. ​ ​Хуайсан примерил огромный тюрбан: «Вот это — интрига! Вот это — обман! Под ним можно спрятать сто вееров в ряд!» И тут же создал новый модный отряд. ​ ​Смешались кумыс, пахлава и водяра, Хюррем и Настасья танцуют чечетку. Сичень Сулейману читает «Пан Мин», А Вэй Ин поджег в тронном зале камин. ​Султан прошептал: «О, великий народ! Откуда у вас этот лысый обход?» А Лань Чжань в Гусу (представляя сей пир) Вздохнул и купил пять турецких рапир. ​ ​Шестерка уходит, Настасья — за ними, Сулейман в косоворотке сидит на гриме. Он выбрил виски (оставил лишь клок) И дзен изучает, смотря на восток. ****** В песках, где Сфинкс охраняет покой, Появилась шестерка с русской душой. Настасья в кокошнике, Вэй Ин в шелках, Сыджуй с новым блеском в невинных глазах. ​ ​Царица на троне пила свой нектар: «Кто эти люди? Какой в них пожар?» Но вышел Сыджуй, встряхнул головой, Его мягкий «ежик» — как бриз над водой. ​Клеопатра застыла, упал ее кубок: «Какой... рельеф! Какая форма губок!» Она, что видала Цезаря и Марка, Впервые почувствовала, что ей стало жарко. ​ ​Сыджуй подошел, не снимая меча, Его аура дзен — как огонь у плеча. «Царица, твой Нил — это просто вода, Познай Гравитацию — раз и навсегда! Мои 20 мм мягче, чем шелк, В этом искусстве я знаю толк». ​Клеопатра вздохнула: «Забудь про Египет! Мое сердце от нежности дико хрипит!» Она подцепилась на дзена крючок, И Сыджуй ее взял под свой локоток. ​ ​Вэй Ин залез в гробницу к жрецам: «Слышь, парни, я мастер по мертвым сердцам! Зачем бинтовать? Зачем этот клей? Дайте им водки — и будет ок’ей!» Он научил мумий плясать «Калинку», И в храме Амона устроил вечеринку. ​ ​Настасья учила египетских дам: «Ваша сурьма — это просто срам! Вот свекла для щек! Вот калач для боков! А не эти ваши полоски жуков!» И скоро гарем, позабыв про папирус, Надел сарафаны — славянский вирус! ​ ​Цзинъи загляделся на танец жриц, Настасья схватила его за шкириц: «Ты, ежик мой бритый, смотри лишь на мать! А то будешь в Ниле рыбок пугать!» Цзинъи прошептал: «Настя, солнце мое, Тут жарко, но сердце — только твое!» ​ ​Сичень сел у Сфинкса и начал читать: «Пан Мин завещала — не надо страдать!» Сфинкс слушал-слушал, а потом подмигнул, И лапой каменной в дзен заглянул. «Гравитация, — Сфинкс пробасил из песка, — Это когда у царицы тоска...» ​ ​Клеопатра собрала узлы и духи: «Сыджуй, я иду! Прощайте, грехи! Я буду адепткой в Облачных Далях, Хочу медитировать в легких сандалиях!» ​ ​Лань Ванцзи на входе прикрыл глаза рукой: «Вэй Ин... Настасья... теперь и Клеопатра с тобой?» Цижэнь посмотрел на царицу в шелках, На Сыджуя с помадой на бритых висках. ​«Ванцзи, — простонал он, — неси конину... Я больше не верю в мужскую кручину. У нас теперь — Клеопатра и Настя, Облачные Глубины — филиал мирового счастья!» ***** На площади Гусу — великий скандал, Настасья кричит: «Я устрою привал! Здесь будет изба, самовар и уют!» А Клеопатра: «Здесь розы цветут! Я буду царицей, я Нил принесу!» Цижэнь задрожал: «Помогите Гусу...» ​ ​Вдруг двери в Цзинши распахнулись с ноги, Выходит Вэй Ин — придержите мозги! На нем — полупрозрачный черный шелк, В волосах (те самые 20 мм) — бархатный толк. В руках не Чэньцин, а веер Клеопатры, А на поясе — баранки, как символ театра. ​ ​«Так, дамы! — Вэй Ин улыбнулся хитро. — Поставьте на место свое ведро! Кто тут хозяйка? Кто сердце горы? Кто знает Ванцзи потайные миры?» ​Он глянул на Клео: «Твой Нил — это лужа, Пока ты не видела Лань Чжаня-мужа!» Глянул на Настю: «Твой ближний калач — Ничто перед тем, как я пущусь вскачь!» ​«Я здесь — закон! Я здесь — Гравитация! Я — главная в Гусу галлюцинация! Лань Чжань принадлежит только мне одному, А вы... вы идите-ка к дяде моему!» ​ ​Ванцзи подошел, обнял мужа за стан, В глазах его вспыхнул любовный вулкан. «Вэй Ин — мой Хозяин. Вэй Ин — мой покой». И припечатал всё это мощной рукой. ​Настасья вздохнула: «Ну, против любви...» Клеопатра смахнула слезу: «C'est la vie...» Они поклонились Вэй Ину до пят: «Ты — главная сука! (В хорошем смысле, брат!)» ​Вэй Ин объявил: «Реформы пошли! Мы дзен и веселье в едино сплели! Клео — на кухню, делать массаж, Настасья — на вход, охранять наш этаж!» ​Сичень посмеялся: «Ну вот и финал, Вэй Ин наконец-то свой трон осознал». Хуайсан записал всё в секретный дневник: «Вэй Ин — королева, он к власти привык». ​ ​Цижэнь посмотрел на этот бардак: Вэй Ин на троне, в руках — пастернак. Клеопатра стирает носки для Ванцзи, Настасья коптит на костре казы... ​Дядя вздохнул и поправил меха: «Пойду я попью... из бочонка греха. Вэй Ин — госпожа, и спорить нет сил, Лишь бы он снова... нас не побрил!» ***** Они вошли в Мурим не как тени в ночи, А как те, у кого от всех истин ключи. 20 мм бархата, шелк и загар, За ними — Настасья, в руках — самовар. Клеопатра в папирусе чертит маршрут: «Где тут старейшины жадно живут?» ​ ​В долине Цветов, где застыл водопад, Шестерка наткнулась на дивный отряд. В центре, на тигре (или просто на страх), Сидела Госпожа с огнем в волосах. На Хва Ран — мастер стиля «Алая Тень», Она выбивала из воинов лень. ​ ​Цзинь Лин, чей язык был острее меча, Замолк, увидав ее блеск у плеча. Она посмотрела на лысый (почти) черепок: «Ты кто, малый воин? Откуда исток?» ​Цзинь Лин поправил свой шелк и значок: «Я — Лорд Золотой, я не просто сморчок! Мой дзен — из Шаолиня, мой дух — из степей!» И Хва Ран шепнула: «Ну, будь посмелей...» ​ ​Цзинь Лин не пиздел (впервые за век), Он действовал четко, как сверхчеловек. «Госпожа На Хва Ран, твой стиль — как гроза, Но видел ли ты мои... кхм... небеса? Я знаю секреты Пан Мин и любви, Пойдем, я покажу тебе искры в крови!» ​На Хва Ран усмехнулась, сжимая кинжал: «Таких, как ты, бархатных, мир не видал. Ты дерзок и странен, в тебе есть азарт...» И Цзинь Лин понял: это — фальстарт в ее сердце и в ее... карт-бланш. ​ ​Вэй Ин подмигнул из-за куста: «Смотри, Клеопатра, любовь — чистота! Наш племяш подцепил боевой лепесток, Теперь нам в Муриме открыт весь восток!» ​Настасья шепнула: «Девка — огонь! Нам бы такую в наш Гусу-загон. Будет с кем в бане веником бить, И боевому искусству учить!» ​ ​Сичень подошел к На Хва Ран с поклоном: «Госпожа, Вы сияете алым бутоном. Но знаете ли Вы, что Гравитация — ложь, Когда ты в Муриме на лысую кобру похож?» ​Хва Ран посмотрела на Первого Нефрита: «У вас тут у всех... крыша слегка подразмыта? Но парень в желтом (Цзинь Лин) — чертовски хорош, Возьму его в клан, коль он на мастера в доспехах не похож». ​Цзинь Лин теперь ходит под алым знаменем, Сердце его полыхает пламенем. На Хва Ран учит его «Технике Тени», А он ей — как правильно кушать пельмени. ***** Ворота Гусу задрожали от мощи, Впереди — Цзинь Лин, чьи глаза стали жестче. Рядом с ним, на тигре (или очень злой кошке), Едет На Хва Ран, в алом шелке и в брошке. За ними — шестерка, Настасья с ушами, И Клеопатра с египетскими чертежами. ​ ​Дядя вышел на крыльцо, потирая виски: «Ванцзи, скажи мне, что это — мазки... Что это картина, что это обман... Откуда у малого этот тиран?!» ​Цзинь Лин спрыгнул наземь: «Дядя, привет! Познакомься, На Хва Ран — мой авторитет! Она мастер Тени, она — мой огонь, Попробуй её только пальцем тронь!» ​ ​На Хва Ран спрыгнула с тигра, оправив доспех, Её алая аура — чистый успех. Глянула на Цижэня: «Старик, ты чего? Слишком много правил? Удали хоть одно! Я здесь буду строить боевой полигон, Чтоб каждый адепт был силен, как дракон!» ​Выходит Вэй Ин (напоминаю — Главная Мамочка), В черном шелке, в руках — бамбуковая палочка. «Так-так, — улыбнулся, — еще одна леди? На Хва Ран, дорогая, забудь о обеде! Здесь я — Хозяйка, здесь я — закон, Но в нашу гвардию ты впишешься в тон!» ​ ​Настасья подошла: «Слышь, Алая Тень, Будешь со мной дрова колоть каждый день?» Клеопатра добавила: «И маски из ила! Чтоб кожа твоя, как у Сфинкса, светила!» На Хва Ран усмехнулась: «Дрова? Я согласна! Но только если бить их мечом — это классно!» ​Ванцзи посмотрел на этот женсовет: Настасья, Клеопатра, Хва Ран — весь букет. Все под началом Вэй Ина шумят, И 20-миллиметровые «ежики» на солнце горят. Лань Чжань взял Вэй Ина за руку тихо: «Главное — вместе. Пусть кружится лихо». ​ ​Теперь в Облачных Глубинах — гремучая смесь: Дисциплина Шаолиня, степная спесь, Русский задор, египетский шик, И муримский алый, боевой блик. А во главе всего — Вэй Ин на престоле, В бархатном «ежике» и в главной роли. ​ ​Цижэнь ушел в пещеру, закрылся на ключ, Но слышит, как Настя поет «Ой, ты, луч...» Как Хва Ран тренирует адептов в саду, А Клеопатра мумифицирует еду... «Ну всё, — прошептал он, — Гравитация — ложь. Вэй Ин — королева, и против не попрешь!» ***** Вэй Ин пригубил свой хмельной эликсир: «Забудьте, девчонки, ваш прошлый кумир. Турция, Русь или Нила исток — Это Китай, детка! Это Восток! Здесь интрига — как воздух, а дзен — как броня, И слушать вы будете только меня!» ​ ​Не Хуайсан за веером скрыл свой оскал: «Вэй-сюн, этот клан мне порядком достал! Какой-то помещик из мелких широт Вчера перекрыл нам торговый проход. Глаза мазолит, не знает границ...» Вэй Ин усмехнулся: «Падет он ниц!» ​Сичень взял кристалл: «Я направлю поток, Чтоб их репутация — в пыль и в песок». Сыджуй и Цзинъи чертят схему атак, Где выставить ловушку, а где — кавардак. Цзинь Лин предложил: «Я пиздёж запущу, Что он в своем клане скрывает прыщу... (тьфу, Тьму!)» ​Дамы в восхищении ​Настасья, Клеопатра и На Хва Ран Смотрят на Вэй Ина — он их капитан! Клео прошептала: «Какой острый ум! Цезарь пред ним — как пустой каракум». Настя кивнула: «Вот это размах! Такой не утонет в российских снегах!» Хва Ран лишь сжала свой алый кинжал: «Хозяйка — огонь! Я — его арсенал!» ​ ​Вэй Ин расписал по минутам финал: «Сичень, ты — заслон. Хуайсань — твой кинжал. Юниоры подбросят им курт и казы, Чтоб те не отмылись от нашей проказы! А утром проснется тот мелкий глава — И вместо короны на нем... голова льва (из папье-маше)!» ​ ​Смех раздается над тихим прудом, Вэй Ин управляет великим судом. Лань Чжань из тени наблюдает, любя, Как муж его снова нашел в себе «Я». Интриги плетутся, шелка шелестят, И 20 мм на солнце горят! ***** Проснулся бедняга от странной прохлады, Как будто коснулись его тени ада. Глядит на подушку — и крик замер в глотке: Там мумия в древней, засохшей обмотке! И надпись на свитке (Вэй Ина рука): «Ты мазолил глазки нам слишком слегка!» ​Диверсия от Настасьи ​Рванул он на выход, позвать чтоб охрану, Но дверь заперта — вопреки всем планам. На ручках дверных — не замки, не засовы, А тонны баранок! Сплелись как оковы! И пахнет не магией, не резедой, А русской печью и «святой водой». ​Он в окна рванулся — а там, на заборе, На Хва Ран сидит в алом, грозном декоре. Она лишь сверкнула своим кинжалом, И знамя его вмиг осыпалось алом. «Твой клан, — прошептала, — теперь лишь зола», И тенью по крыше бесшумно ушла. ​А в городе слух распустил Хуайсан, Что этот глава — запредельная дрянь. Цзинь Лин подтвердил: «Он ворует коней! И кормит адептов хвостами свиней!» Цзинъи подложил ему в сейф кумыс, Чтоб каждый учуял — здесь спрятан сюрприз. ​ ​Сичень на горе заиграл на домбре, Чтоб звуки врага до костей пробрали. Глава выбегает — в шелках, но босой, А весь его двор... завален косой! (Травой, а не девичьей). На стенах — портрет Вэй Усяня в короне: «Привет от Хозяйки! Ты больше не в троне!» ​ ​Вэй Ин потянулся, попив из пиалы: «Ну что, Хуайсан, приутихли нахалы? Настасья, спасибо за прочность баранок, Клео — за мумию (лучший приманок!)» Сичень улыбнулся: «Он съехал в леса». И в Гусу опять расцвела бирюза. ***** На Хва Ран вышла, кинжалы звенят, В глазах её — пламя, в движениях — яд. «Сыджуй, не дрожи! Цзинъи, стань прямей! Яблоки на голову — и не смей быть слабей!» Она обернулась — сверкнула сталь, Яблоко в щепки! Умчалось вдаль. ​Цзинь Лин с красным плодом стоит как стена, Хоть в жилах его и застыла волна. Хва Ран три ножа запустила в полет — И каждый фрукт в воздухе сразу замрет! Настасья кричит: «Вот это размах! Такое не снилось в российских лесах!» ​Вэй Ин подмигнул: «А теперь — усложним! Сыджуй, ты не стой, мы тебя покрутим!» Он флейту достал — Гравитация в пляс, И яблоки кружатся в профиль и фас. На Хва Ран смеется: «Лови мой клинок!» И режет их в небе, как спелый пирог. ​ ​Клеопатра в шелках, поправляя венок, Шепнула: «Вэй Ин, ты в интригах — пророк! Сыджуй так прекрасен в полете своем, Давай их в Египет с собой заберем?» Но Вэй рассмеялся: «Они — мой гарем! То есть... мой орден, залог всех теорем!» ​ ​Настасья подносит поднос с пирожками, Хва Ран обтирает ножи лоскутками. Сичень и Хуайсан затевают игру: Кто больше набрешет к шестому утру? А Вэй Ин прижался к плечу Ванцзи: «Смотри, Лань Чжань, как сияют ножи!» ​В Гусу теперь — не устав, а мечта: Баранки, кинжалы и дзен-чистота. Вэй Ин дирижирует этим костром, Где каждый — герой, и где мир — это дом. Юниоры живы (хоть яблоки — нет), И 20 мм излучают их свет! ***** Над Поднебесной — звон и неон, В гробу закрутился почтенный канон. Минцзюэ в могиле дает обороты, Гуанъяо от зависти ищет вороты. Фэнмянь в ахуе, дядя Цижэнь — в забытьи, Такого расклада не знали пути! ​ ​Сичень, отработав в поселье «часок», Нашел там любви первозданный исток. Заклинательница — очи, как бирюза, В душе её — солнце, в руках — не гроза. Она не искала ни власти, ни чина, Лишь сердце Нефрита — её величина. ​ ​Пришли они в Гусу, в предверии дня, Сичень под уздцы подгоняет коня. Супруга его — грация, свет, Она перед Вэйем склонилась в привет. «О, Мамочка Гусу! О, мудрость небес! Я в твое королевство вхожу под навес. Твой трон неподвластен, твой блеск — идеал, Я буду крылом, чтоб ты здесь процветал!» ​Вэй Ин подмигнул, поправляя шелка: «Ну что ж, под крыло! Моя воля крепка. Раз трон не крадешь — значит, будем дружить, Будешь мне маски для морды варить!» ​ ​А тут из тумана — Хуайсан на легке, С веером новым в изящной руке. «Племянник, бери этот гребаный пост! Я в Гусу ушел, на казенный помост. Не мастер я войн, не ценитель меча, Я буду интриги плести сгоряча!» Он бросил печать и запер сундук, Теперь он — навеки «Хозяйкин» фундук. ​И сели они — три великих ума, Которым не страшна любая тюрьма. Сичэнь при жене, при узлах и делах, Вэй Ин — королева в заморских шелках, Хуайсань — серый кардинал при дворе, В Гусу наступил вечный май на горе! ​Настасья печет им горой пироги, Клеопатра втирает в них дзен-порошки. На Хва Ран гоняет юнцов по кустам, А Настя и Клео — по их пятам. Цзинь Лин, Сыджуй и Цзинъи при делах, А старшие — тонут в вине и мечтах. ​ ​Цижэнь на террасе приобнял кроля: «Вокруг — содомия, внутри — чистота. Племянники дома, Вэй Ин присмирел... Ну, то есть, он всех под себя подмять смел!» ​Живут они долго, не зная преград, Вэй Ин дирижирует — мир ему рад. Интриги, любовь, 20 мм волос, И в Гусу решен окончательно спрос! Гравитация — в сердце, в бокале — вино, Тройка в нирване. Так быть и должно! ***** На скале, где туман обнимает рассвет, Где правил былых испарился и след, Сидят три фигуры в тончайших шелках, С улыбкой на лицах и с кубком в руках. ​ ​Вэй Ин потянулся, расправив плечо: «Ну что, братья мои, припекает горячо? Мы мир провернули на старой оси, От Китая, Мурима и до Руси. Я — ваша Хозяйка, я — ваш идеал, Кто б думал, что Гусу таким бы вот стал?» ​Сичень рассмеялся, пригубив вино: «Я «мужем на час» отпахал всё равно! Зато теперь дома — любовь и уют, И жены под крылышком Вэя поют. Мой дзен безупречен, мой молот в чехле, Я самый счастливый на этой земле». ​Хуайсан шелестит золотым веером: «А я — со своим окончательным выбором! Зачем мне чины и зачем мне мечи? Я здесь, в тишине, при зажженной свечи. Племянник пусть правит, а я посижу, На ваши интриги в мире я погляжу». ​ ​Они смотрят вниз, где в долине цветы, Где нет больше лжи и пустой суеты. Лишь бархат волос (тех заветных длин), И трое великих — как горных вершин. ​Вэй Ин подмигнул: «Гравитация — миф! Мы сами создали свой сказочный мир. Без лишних реформ, без дурацких оков, Мы — тройка безумцев и тройка богов». ​Сичень обнял братьев, Хуайсан подлил хмель, В Гусу улеглась вековая метель. Лишь «Улыбка» искрится в лучах золотых, Конец этой сказки — для сердца троих. ​Без лишних свидетелей, дам и юнцов, В сиянии вечном своих венцов, Они остаются — вне времени, сна, В Китае, где вечно царит их весна.