Спасённый шалфей

Месяц пролетел как один длинный, наполненный запахами день. Хуа Юн вжился в роль омеги идеально. Он носил мягкие свитера, улыбался нужным людям, позволял Вэньланну собственнически класть руку на плечо при посторонних и даже пару раз изобразил смущение, когда кто-то из отдела продаж сделал комплимент их «трогательной паре». Но настоящая игра шла не на публику. Она шла в приемной. Гао Ту. Хуа Юн наблюдал за ним, как биолог за подопытным, но с каждым днем все меньше как ученый и все больше — как человек, которого затягивает. Гао Ту приходил первым. Уходил последним. Никогда не жаловался, никогда не просил помощи, никогда не позволял себе лишнего движения или слова. Он был сама эффективность — документы сортировались с хирургической точностью, встречи планировались до минуты, кофе Вэньлану подавался ровно в 8:45, чуть теплее, чем тот любил, потому что альфа вечно отвлекался и давал ему остыть. Но Хуа Юн видел другое. Видел, как дрожат пальцы Гао Ту, когда он перебирает бумаги. Как он опирается рукой о стол, вставая, будто боится, что ноги не удержат. Как заваривает себе имбирный чай вместо обеда, потому что на нормальную еду то ли нет времени, то ли денег, то ли сил ее переваривать. И запах. Господи, этот запах. Шалфей под слоем химии становился с каждым днем все горче, все отчаяннее. Хуа Юн чувствовал его даже сквозь собственный плотно сжатый аромат орхидеи. Он чувствовал, как омега угасает. — Гао Ту, идите домой, — сказал он как-то вечером, когда стрелки перевалили за девять. — Еще отчеты, — не поднимая головы, ответил тот. Голос был сиплым, почти безжизненным. — Они никуда не денутся до завтра. — Господин Шэнь просил к утру. Хуа Юн вздохнул, подошел и просто закрыл крышку его ноутбука. Гао Ту поднял на него удивленные глаза — в них плескалась такая глубокая усталость, что у энигмы сжалось сердце. — Я закончу, — сказал Хуа Юн мягко. — Иди. Правда. Ты зеленый. Гао Ту хотел возразить, но вместо этого просто кивнул, будто у него не осталось сил спорить. Поднялся, пошатнулся, схватился за край стола. — Осторожно, — Хуа Юн поддержал его под локоть. Сквозь тонкую ткань рубашки он чувствовал жар — и в то же время дрожь. — Спасибо, — выдохнул Гао Ту, высвобождаясь. И ушел, оставив после себя призрачный шлейф умирающего шалфея. Хуа Юн смотрел ему вслед и думал: «Как ты вообще держишься?» Он начал помогать незаметно. Сначала просто брал часть бумаг. Потом — оставлял на столе Гао Ту закрытый стакан с горячим супом, купленным внизу, и исчезал до того, как тот возвращался. Потом — «случайно» оказывался рядом, когда Гао Ту тащил тяжелые коробки с архивными папками, и перехватывал их, улыбаясь: «Давайте я, мне все равно в ту сторону». Гао Ту смотрел на него с благодарностью и легким недоумением. Он явно не понимал, почему этот «хрупкий омега» (как он, видимо, считал) так возится с ним. А потом Гао Ту улыбнулся ему в первый раз. Просто уголки губ дрогнули, когда Хуа Юн в очередной раз «случайно» принес ему две палочки рисовых конфет — «лишние, угощайся». И в этой робкой, усталой улыбке было столько тепла, что Хуа Юн понял: все, пропал. Он влюблялся в этого измученного, скрытного, бесконечно сильного человека. И видел, как тот смотрит на Вэньлана. Взгляд Гао Ту, когда альфа входил в приемную, был полон такой тихой, безнадежной нежности, что у Хуа Юна сводило скулы. Гао Ту не ревновал. Он смотрел на Хуа Юна и Вэньлана вместе и… радовался. — Вы очень подходите друг другу, — сказал он как-то, когда они остались вдвоем разбирать почту. Так просто, будто констатировал погоду за окном. — Я рад за господина Шэня. Он давно заслужил счастье. Хуа Юн тогда чуть не поперхнулся чаем. — Ты… ты правда так думаешь? — Да, — Гао Ту поправил очки. — Вы делаете его мягче. Это хорошо. И в его глазах не было ни капли горечи. Только искренняя, слепая радость за того, кого он любил. «Боже, — подумал Хуа Юн. — Как можно быть таким?» Состояние Гао Ту ухудшалось с геометрической прогрессией. Хуа Юн, с его энигматическим чутьем, чувствовал приближение бури за несколько дней. Воздух вокруг секретаря стал тяжелым, насыщенным. Запах шалфея прорывался сквозь ингибиторы все чаще, все отчаяннее, как крик о помощи, который никто не слышал. Сам Гао Ту словно таял. Скулы заострились, глаза ввалились еще глубже, а на висках пульсировала тонкая голубая сетка вен. Он стал пить воду литрами и почти перестал есть. Даже те перекусы, что Хуа Юн подсовывал ему, оставались нетронутыми или съедались через силу, кусочек за кусочком. — Гао Ту, — не выдержал Хуа Юн в пятницу, застав его в подсобке за очередной инъекцией. Шприц с прозрачной жидкостью выпал из ослабевших пальцев, когда энигма вошел. — Это не то, что ты думаешь, — Гао Ту побледнел еще сильнее, пытаясь спрятать руки за спину. — Это витамины, я… — Не надо, — Хуа Юн подошел ближе, поднял шприц, понюхал воздух возле иглы. Его передернуло. — Ты себя убиваешь. Ты же понимаешь? — Я должен, — голос Гао Ту сорвался. — Еще немного. Просто пережить эту неделю. Какую неделю? И тут Хуа Юн понял. Течка. У него должна была начаться течка. И он глушил ее ударными дозами, пытаясь заставить организм молчать. — Вэньлань должен знать, — выдохнул Хуа Юн. — НЕТ! — Гао Ту вцепился в его руку с неожиданной силой. — Пожалуйста. Ты не понимаешь. Он… он ненавидит омег. Если он узнает, что я врал все эти годы… я потеряю всё. Работу. Его. Единственное, что у меня есть. — Но ты же умираешь, — Хуа Юн сжал его ладонь в ответ. — Буквально умираешь у него на глазах, а он не видит. — Он видит меня как друга, — прошептал Гао Ту. — Этого достаточно. Хуа Юн молчал. Но внутри него уже созрело решение. Он попытался поговорить с Вэньланом. Аккуратно, осторожно. — Ты замечал, что Гао Ту в последнее время плохо выглядит? — Он всегда плохо выглядит, — отмахнулся Вэньлань, не отрываясь от отчета. — Вечно на диетах, вечно уставший. Перерабатывает много, я ему говорил, но он упертый. — Вэньлань, я серьезно. От него пахнет… — Хуа Юн запнулся. — От него пахнет болезнью. — От всех бет пахнет по-разному, — альфа наконец поднял глаза. — Слушай, я знаю Гао дольше, чем ты. Он всегда был таким. Худым, бледным, вечно ноющимся со своими таблетками. Это его стиль жизни, привычка. Если ему станет плохо, он скажет. Он же мужик, не омега капризная. Последняя фраза резанула Хуа Юна, как ножом. Вот оно. Вот как Вэньлань относится к таким, как Гао Ту. Как к «капризным». И если он узнает правду… Но медлить было нельзя. Это случилось в понедельник, ближе к вечеру. Они втроем оказались в кабинете Вэньлана — альфа подписывал срочные бумаги, Гао Ту стоял у стола, перебирая папки, а Хуа Юн сидел в кресле у окна, делая вид, что читает новости. Гао Ту покачнулся. Едва заметно, но Хуа Юн увидел. Схватился за край стола, стиснул челюсть, выравнивая дыхание. Со лба скатилась капля пота. — …и этот отчет нужно переделать, цифры скачут, — Вэньлань продолжал говорить, даже не поднимая головы. — Ту, ты меня слышишь? — Да, господин Шэнь, — голос Гао Ту был ровным, но каким-то ватным. — Я понял. Он сделал шаг к выходу и нога подломилась. Хуа Юн вскочил раньше, чем Гао Ту коснулся пола. Подхватил, усадил обратно в кресло, в которое тот почти упал. — Все, — сказал он жестко, глядя на Вэньлана. — Хватит. — Что случилось? — Вэньлань наконец оторвался от бумаг, нахмурился. — Ту, ты чего? — Переутомился, — выдохнул Гао Ту, пытаясь встать. — Я в порядке, господин Шэнь, простите… — Сиди, — Хуа Юн надавил ему на плечо, не давая подняться. И посмотрел на Вэньлана. — Просто посмотри на него. Не отворачивайся. Посмотри. Вэньлань посмотрел. И впервые за долгое время, кажется, действительно увидел. Бледное, заостренное лицо. Тени под глазами, похожие на синяки. Губы, обметанные сухостью. Руки, которые дрожали, даже когда просто лежали на подлокотниках. — Ты… болеешь? — спросил Вэньлань неуверенно. — Нет, — начал Гао Ту. — Да, — перебил Хуа Юн. — И я сейчас докажу. Он не думал, что сделает это. Решение пришло спонтанно, на инстинктах. Он ослабил контроль. Всего на мгновение. На чуть-чуть. Его феромон — прохладный, изысканный аромат орхидеи — коснулся воздуха. Хуа Юн направил его тонкой струей прямо на Гао Ту, не агрессивно, а призывающе. Как энигма призывает омегу раскрыться, показать правду. Эффект превзошел все ожидания. Гао Ту выгнулся в кресле, хватая ртом воздух. Его зрачки расширились, затопив радужку чернотой. С губ сорвался сдавленный стон, и в ту же секунду… Вэньлань отшатнулся, будто его ударили. Запах шалфея ударил в комнате, как взрывная волна. Горький, пряный, отчаянный, безумно мощный — такой, каким он должен был быть, не будь он заперт годами подавления. Он смешался с орхидеей, вспыхнул, закрутился в диком танце и… погас. Гао Ту обмяк в кресле, голова запрокинулась, веки сомкнулись. Он потерял сознание. — Что… — Вэньлань смотрел на него, округлив глаза. — Что это было? Это… это же омега. Это омежий запах! — Да, — Хуа Юн уже склонился над Гао Ту, щупая пульс. Слабый, нитевидный, но есть. — Это Гао Ту. Он омега. Он скрывал это больше десяти лет, травил себя подавителями, чтобы быть рядом с тобой. — Чтобы быть… — Вэньлань побелел. — Он врал мне. Все это время врал! Друг детства, надежный секретарь — и всё ложь?! — Он не врал, он выживал! — Хуа Юн поднял на него злые глаза. — Он любит тебя, идиот! Десять лет любит и молчит, потому что знает, что ты ненавидишь таких, как он! А ты… — Замолчи, — голос Вэньлана зазвенел сталью. — Я не просил его жертв. Я не просил лжи. Убирайся. Оба убирайтесь. Он развернулся и вышел. Дверь с грохотом влетела в стену, чудом не выбив стекло. Хуа Юн смотрел ему вслед пару секунд, потом перевел взгляд на Гао Ту. Тот был бледен до синевы, дыхание едва угадывалось. — Ну уж нет, — прошептал Хуа Юн. — Ты не умрешь. Я не позволю. Он склонился к самому лицу Гао Ту. Коснулся губами его губ — сухих, горячих, безответных. И медленно, осторожно начал передавать свой феромон. Орхидея текла в шалфей, как живительная влага в иссохшую землю. Стабилизирующий, успокаивающий поток. Хуа Юн не знал, сработает ли, но другого выхода не было. Через минуту Гао Ту вздохнул чуть глубже. Веки дрогнули, но не открылись. Этого достаточно. Хуа Юн подхватил его на руки — тот оказался пугающе легким — и понес к лифту. Вниз, на улицу, в такси, в больницу. Он не отпускал его всю дорогу, держал за руку и мысленно молился всем богам, в которых не верил. В больнице было светло и стерильно. Гао Ту увезли на каталке, а Хуа Юн остался в коридоре, вцепившись в свои ладони так, что побелели костяшки. Он ждал час. Два. Три. Наконец вышел врач — немолодой альфа с усталыми глазами. — Вы сопровождающий? — Да, — Хуа Юн вскочил. — Как он? — Плохо, — прямо сказал врач. — Феромонный дисбаланс критической степени. Истощение организма на фоне многолетнего приема подавителей. Если бы вы не привезли его сегодня… — он покачал головой. — Дальнейшее использование блокаторов невозможно. Организм просто не выдержит. Ему нужна феромонная терапия. Регулярная, длительная. И нужен донор со стабильным, мягким фоном, желательно энигма или альфа с высоким контролем. Хуа Юн выдохнул. Чуть не рассмеялся от облегчения. — Я энигма. Я подойду. Врач внимательно посмотрел на него. — Вы понимаете, что это значит? Это не просто уколы. Это близкий контакт, регулярное присутствие, совместное пребывание. По сути, вы станете его феромонным якорем. Это серьезная ответственность. — Я согласен, — без колебаний ответил Хуа Юн. — Я… — он запнулся, но решил сказать правду. — Я люблю его. И я не дам ему умереть. Врач кивнул, что-то пометил в планшете. — Тогда оформляйте документы. Он будет в сознании через пару часов, можете его навестить. И… — он чуть улыбнулся. — Спасибо, что привезли. Еще немного — и мы бы не успели. Месяц в больнице тянулся бесконечно — и пролетел как один миг. Хуа Юн был рядом каждый день. Приносил фрукты, книги, смешные открытки, чтобы поднять настроение. Сидел у кровати, читая вслух, когда Гао Ту был слишком слаб, чтобы говорить самому. Держал за руку во время процедур. Феромонная терапия работала. Медленно, но верно. Запах шалфея переставал быть горьким и умирающим — он наполнялся жизнью, теплом, становился тем, чем должен был быть: глубоким, пряным, уютным ароматом. Гао Ту отъедался. На щеках появился слабый румянец, глаза перестали быть проваленными, а взгляд — пустым. Он начал улыбаться — осторожно, будто заново учился этому. — Зачем ты это делаешь? — спросил он однажды вечером, когда Хуа Юн поправлял ему подушку. — Что именно? — Всё. — Гао Ту обвел рукой палату, цветы на тумбочке, самого Хуа Юна. — Ты бросил работу, сидишь здесь, платишь за лечение… Ты же меня почти не знаешь. Хуа Юн сел на край кровати, взял его руку в свои. — Я знаю о тебе достаточно. Я знаю, что ты десять лет терпел боль ради человека, который даже не замечал тебя. Я знаю, что ты отдавал последнее сестре. Я знаю, что ты улыбаешься, когда тебе плохо, и помогаешь другим, когда сам нуждаешься в помощи. — Он сжал его пальцы. — Этого достаточно, чтобы понять, какой ты человек. Гао Ту смотрел на него, и в глазах блестели слезы. — Вэньлан… он уволил меня, да? Хуа Юн вздохнул. — Да. Прости. Я пытался… но он не захотел слушать. — Я знал, что так будет, — Гао Ту отвернулся к стене. — Я всегда знал. Поэтому и молчал. Но все равно… больно. — Знаю, — Хуа Юн погладил его по плечу. — Но теперь ты не один. День выписки выдался солнечным, будто сама природа решила подарить Гао Ту новый старт. Хуа Юн встретил его у входа с пакетом — новым, легким, но теплым пальто. — Надень, на улице ветер. — У меня есть свое, — начал Гао Ту. — Я его выкинул, — спокойно сказал Хуа Юн. — Оно было на три размера больше и с протертыми локтями. Теперь у тебя будет новая одежда. По размеру. Гао Ту моргнул, но послушно надел пальто. Оно село идеально. Они сели в такси, и Гао Ту только через полчаса понял, что едут они не в его район. — Мы куда? — насторожился он. — Ко мне, — Хуа Юн смотрел в окно, делая вид, что любуется пейзажем. — То есть, к нам. — Что? — Я перевез твои вещи. Ну, те немногие, что стоило сохранить. Остальное… давай будем честны, там было нечего спасать. — Хуа Юн повернулся к нему. — Гао Ту, я не отпущу тебя обратно в ту дыру, где ты убивал себя. Я не позволю тебе снова колоть эту дрянь и умирать от течки в одиночестве. Ты будешь жить со мной. — Но… я не могу, — Гао Ту растерянно заморгал. — Я тебе должен за лечение, за больницу, теперь за это… У меня нет денег, я без работы… — Твоя работа уже ждет тебя, — Хуа Юн достал из кармана визитку. — В моей компании. Должность — мой личный секретарь. Оклад в два раза выше, чем у Вэньлана, соцпакет и обязательное трехразовое питание. Гао Ту смотрел на визитку, не в силах поверить. — Ты… ты серьезно? — Абсолютно. — Хуа Юн накрыл его ладонь своей. — Но это не главное. Главное — вот это. Он помолчал, собираясь с духом. — Гао Ту, я люблю тебя. Не знаю, когда это началось — может, в тот первый день, когда ты улыбнулся мне за рисовые конфеты, может, когда я увидел, как ты сражаешься за свою жизнь. Но я люблю. И я хочу, чтобы ты был счастлив. Чтобы ты больше никогда не чувствовал себя брошенным, ненужным или жалким. Ты — самое сильное существо из всех, кого я встречал. И я хочу быть рядом. Если ты позволишь. Гао Ту молчал долго. Так долго, что Хуа Юн начал нервничать. А потом Гао Ту улыбнулся. Впервые по-настоящему — светло, открыто, с блеском в глазах. — Ты правда думаешь, что после всего, что ты для меня сделал, я смогу сказать «нет»? Он потянулся и осторожно, будто все еще боясь, коснулся губами щеки Хуа Юна. — Спасибо. За то, что увидел. Хуа Юн обнял его — крепко, надежно, вдыхая чистый, живой запах шалфея, в котором больше не было горечи. — Всегда, — прошептал он. — Теперь я всегда буду тебя видеть. Такси везло их в новый дом. Где Гао Ту ждала не просто комната — его собственное пространство, заботливо обустроенное, теплое. Где на столе уже стояли свежие цветы и лекарства, аккуратно разложенные по дням. Где в холодильнике была еда, а в шкафу — одежда его размера. Где его ждали. Ждали по-настоящему. — Я не знаю, что сказать, — прошептал Гао Ту, когда они вошли в квартиру. — Ничего не говори, — Хуа Юн обнял его со спины, уткнувшись носом в макушку. — Просто будь здесь. Просто будь. И шалфей вдохнул полной грудью впервые за долгие годы.