Спасённый шалфей

Курс феромонной терапии подходил к концу. Гао Ту чувствовал это кожей — буквально. Его собственный запах, больше не задавленный химией, крепчал с каждым днем. Шалфей больше не был горьким и умирающим — он цвел, насыщенный, глубокий, с теплыми древесными нотами, которые появились после месяцев жизни с Хуа Юном. Организм просыпался. Возвращался к нормальной жизни. И вместе с этим возвращалось то, что Гао Ту десять лет глушил ударными дозами ингибиторов. Естественный цикл. — Тебе нечего бояться, — говорил Хуа Юн, когда они обсуждали это впервые. — Я буду рядом. Все будет хорошо. — Я не помню, как это, — признался Гао Ту, теребя край одеяла. — Последний раз... мне было шестнадцать. Тогда я и начал колоть эту дрянь. Я не знаю, что со мной будет. — Что бы ни было — я справлюсь, — Хуа Юн поцеловал его в висок. — Мы справимся. Но теория теорией, а реальность нагрянула внезапно. Утром Гао Ту проснулся один — Хуа Юн уехал на важные переговоры, обещал вернуться к вечеру. Встал, потянулся, и вдруг... Жар. Он накрыл его волной, выбивая воздух из легких. Гао Ту схватился за край кровати, чувствуя, как дрожат колени. Запах — его собственный запах — ударил в ноздри с такой силой, что закружилась голова. — Нет, — выдохнул он. — Только не сейчас. Паника накрыла следом за жаром. Гао Ту заметался по спальне, не зная, за что хвататься. Тело горело, мысли путались, и где-то глубоко внутри просыпался древний инстинкт — инстинкт, который он подавлял больше десяти лет. Гнездо. Нужно гнездо. Он не думал, просто делал. Схватил футболку Хуа Юна, оставленную на стуле — вдохнул запах орхидеи и чуть не застонал от облегчения. Потом еще одну. Потом свитер, в котором Хуа Юн ходил на прошлой неделе. Потом наволочку с его подушки. Он тащил всё это на кровать, сооружая безумную конструкцию из ткани, которая пахла его энигмой. Руки дрожали, дыхание сбивалось, но внутри разгоралось странное успокоение — стены гнезда росли, запах любимого становился плотнее, и это помогало держаться. К тому моменту, когда Хуа Юн открыл дверь квартиры, Гао Ту уже два часа лежал в своем убежище. Хуа Юн понял всё сразу. Запах ударил в прихожей — густой, пряный, сводящий с ума шалфей, замешанный на отчаянии и желании. Сердце пропустило удар. — Ту? — позвал он, сбрасывая обувь на ходу. — Ту, ты где? Тишина. А потом — тихий, надломленный звук из спальни. Хуа Юн влетел в комнату и замер на пороге. Кровать превратилась в нечто невообразимое. Горы одежды — его одежды — были свалены в центре, образуя подобие чаши. И в этой чаше, свернувшись клубком, дрожа крупной дрожью, лежал Гао Ту. — Юн... — выдохнул он, поднимая мутные от течки глаза. — Юн, прости, я не хотел, я не специально, я просто... оно само... — Тсс, — Хуа Юн шагнул к кровати, но остановился у края. — Можно? Можно мне войти? Он знал правила. В гнездо омеги нельзя входить без приглашения. Даже мужу. Даже если этот омега — твоя пара. Гао Ту смотрел на него, борясь с инстинктами. Часть его хотела спрятаться глубже, защитить гнездо от любого вторжения. Другая часть — та, что знала этого человека, любила его, доверяла ему — тянулась навстречу. — Можно, — выдохнул он наконец. — Пожалуйста... зайди. Хуа Юн осторожно, почти благоговейно, перешагнул через ворох одежды и опустился рядом. Гао Ту тут же прижался к нему, вцепился в рубашку, зарылся носом в шею, где пахло орхидеей — чистой, спокойной, его. — Я думал, не доживу, — прошептал он в кожу. — Думал, умру здесь один. Прости, что так вышло, я не рассчитал, я... — Молчи, — Хуа Юн обнял его крепче, укутывая своим телом, своим запахом, своей защитой. — Я здесь. Я пришел. Больше ты никогда не будешь один. Гао Ту всхлипнул — то ли от облегчения, то ли от жара, который снова накрыл волной. Тело горело, инстинкты требовали, и он потянулся к Хуа Юну сам, вжимаясь, целуя куда придется — в подбородок, в щеку, в уголок губ. — Пожалуйста, — выдохнул он. — Не уходи. Будь во мне. Пожалуйста. — Не уйду, — пообещал Хуа Юн, начиная осторожно раздевать его. — Я никуда не уйду. Они провели вместе трое суток. Хуа Юн почти не спал — только проваливался в короткую дремоту, когда Гао Ту затихал в изнеможении. Он поил его водой, кормил с рук тем, что успел принести из кухни в перерывах между приступами течки, гладил по спине, успокаивал шепотом и поцелуями. Их запахи переплелись так тесно, что стали неразличимы. Орхидея проросла сквозь шалфей, шалфей впитался в орхидею. Гнездо пропахло ими обоими — теперь это было их общее пространство, их убежище. На третий день жар спал. Гао Ту лежал, обессиленный, но спокойный, впервые за долгие годы прожив свою течку так, как должно. Не в страхе и боли, а в руках любящего человека. — Как ты? — Хуа Юн коснулся губами его виска. — Разбит, — выдохнул Гао Ту с блаженной улыбкой. — В самом лучшем смысле. — Поспи, — Хуа Юн укрыл его одеялом. — Я рядом. Гао Ту уснул почти мгновенно, прижавшись к нему, и Хуа Юн еще долго смотрел на его расслабленное лицо, чувствуя, как сердце переполняет такая огромная, такая всепоглощающая нежность, что ей, кажется, нет названия. Прошла неделя. Гао Ту восстанавливался медленно, но верно. Хуа Юн настоял, чтобы он взял больничный и просто отдыхал — спал, ел, гулял по парку, если были силы. Гао Ту ворчал для вида, но втайне наслаждался возможностью просто быть, никуда не бежать, ничего не доказывать. Но потом началось странное. Сначала Гао Ту пропустил завтрак — сказал, что не голоден. Хуа Юн не придал значения. Потом он отказался от обеда — скривился, когда Хуа Юн принес его любимые рисовые конфеты. — Что-то не хочется, — пробормотал он, отворачиваясь. — Ты заболел? — нахмурился Хуа Юн, трогая его лоб. Температуры не было. — Нет, просто... — Гао Ту сглотнул. — От запаха как-то нехорошо. К вечеру его вывернуло в ванной. Хуа Юн нашел его сидящим на полу, бледного, с капельками пота на лбу. — Так, — сказал он жестко, не терпящим возражения тоном. — Завтра же едем в больницу. — Это просто несварение, — слабо возразил Гао Ту. — Я что-то не то съел... — Ты три дня почти ничего не ел, — отрезал Хуа Юн, поднимая его на руки. — Какое несварение? Завтра к врачу. Точка. В больнице Гао Ту чувствовал себя неуютно. Белые стены, запах антисептика, суетящиеся медсестры — всё это вызывало смутную тревогу. Хуа Юн держал его за руку, не отпуская ни на секунду. Врач — та самая, что вела Гао Ту после первого кризиса — долго изучала результаты анализов, хмурилась, перепроверяла. — Ну что там? — не выдержал Хуа Юн. — Что-то серьезное? Врач подняла глаза и вдруг улыбнулась. — Это зависит от того, что считать серьезным, — сказала она. — Гао Ту, поздравляю. Вы беременны. Тишина. Гао Ту смотрел на врача, не моргая. Слова не складывались в предложения. Беременен? Он? Мужчина-омега, который десять лет травил себя ингибиторами, который едва не умер от истощения, который только-только начал приходить в себя... — Что? — выдохнул он. — Примерно четыре-пять недель, — продолжила врач, явно довольная произведенным эффектом. — Учитывая ваше состояние во время течки и тот факт, что вы с супругом не предохранялись... вполне закономерный результат. Феромонная терапия восстановила вашу репродуктивную функцию даже лучше, чем мы ожидали. Хуа Юн молчал. Гао Ту медленно повернул голову, чтобы посмотреть на него, и увидел такое выражение лица, какого не видел никогда. Хуа Юн, всегда спокойный, всегда контролирующий себя, всегда знающий, что делать, — смотрел на него круглыми глазами, открыв рот. — Ты... — начал Гао Ту. — Ты как? — Я... — Хуа Юн сглотнул. — Я не знаю. Я... Он вдруг схватил Гао Ту за плечи и прижал к себе так крепко, что тот пискнул. — Ты слышал? — голос Хуа Юна дрожал. — Ты слышал, что она сказала? У нас будет ребенок! — Кажется, да, — растерянно ответил Гао Ту в его плечо. — То есть... я думаю, да. — Ребенок! — Хуа Юн отстранился, заглянул ему в лицо. — Ту, у нас будет ребенок! — Я понял, — Гао Ту вдруг почувствовал, как к горлу подступает тошнота — уже не от беременности, а от эмоций. — Я... это правда? — Правда, — подтвердила врач, улыбаясь еще шире. — Анализы не врут. Так что готовьтесь. — Ребенок, — повторил Хуа Юн, и лицо его медленно расплылось в такой счастливой улыбке, что Гао Ту вдруг понял: это не катастрофа. Это чудо. — Я буду отцом, — прошептал Хуа Юн, снова прижимая его к себе. — Мы будем отцами. Господи, Ту, я люблю тебя. Я так тебя люблю. Гао Ту обнял его в ответ, чувствуя, как слезы текут по щекам. — И я тебя, — выдохнул он. — Очень. Они вышли из больницы, держась за руки, и долго стояли на крыльце, не в силах двинуться дальше. Мир вокруг жил своей жизнью — спешили люди, шумели машины, светило солнце. А для них двоих мир только что перевернулся. — Надо позвонить Цин, — вдруг сказал Гао Ту. — Она убьет нас, если узнает последней. — И родителям, — кивнул Хуа Юн. — Мама будет прыгать до потолка. — А кот? — Гао Ту посмотрел на него. — Мы же хотели кота. Теперь... теперь нам, наверное, не до кота? — Почему? — Хуа Юн улыбнулся. — Ребенку нужен кот. Для счастья. Гао Ту фыркнул, но улыбнулся в ответ. — Ты сумасшедший. — Твой сумасшедший, — поправил Хуа Юн, целуя его в лоб. — И отец твоего ребенка. Как тебе такая новость? — Лучшая в жизни, — честно ответил Гао Ту. — После той, когда ты сделал предложение. Они стояли на больничном крыльце, обнявшись, и шалфей с орхидеей переплетались в воздухе, наполненные таким счастьем, что, казалось, его можно потрогать руками. Впереди были долгие месяцы ожидания, бессонные ночи, страхи и сомнения. Впереди была новая жизнь. — Поехали домой, — сказал Хуа Юн. — Я сделаю тебе чай с имбирем, говорят, от тошноты помогает. — А потом? — А потом будем думать, как назовем. Гао Ту улыбнулся и позволил увести себя к машине. Домой. К новой жизни. К счастью.