Спасённый шалфей

Пять лет спустя — Папа! Папа, смотри! Хуа Юн обернулся на звонкий голос и увидел маленький ураган в синей курточке, несущийся к нему по дорожке парка. За ураганом, чуть отставая, шел Гао Ту — чуть запыхавшийся, но улыбающийся той особенной, теплой улыбкой, которая за пять лет брака ни разу не исчезла с его лица. — Ну что там у тебя? — Хуа Юн присел на корточки, раскрывая объятия. Сын влетел в них, чуть не сбив с ног, и сунул ему под нос сжатый кулачок. — Смотри! Листик! Самый красивый! Хуа Юн посмотрел на мятый, чуть надорванный кленовый лист и кивнул с абсолютно серьезным видом: — Да, действительно самый красивый. Ты где такой нашел? — Там! — Леле махнул рукой куда-то в сторону пруда. — Мы с папой гуляли, а он упал прямо мне на голову! Наверное, я ему понравился! — Конечно, понравился, — Хуа Юн подхватил его на руки и поцеловал в курносый нос. — Ты всем нравишься. Малыш довольно засопел и обнял его за шею. От него пахло детским шампунем, свежим воздухом и чем-то неуловимо родным — той смесью шалфея и орхидеи, которая теперь навсегда стала запахом их семьи. — Ты почему такой потный? — спросил Гао Ту, подходя и поправляя сыну шапку, которая съехала набок во время бега. — Я же говорил — бегать, но шапку не снимать. — Она чешется, — надулся ребенок. — Все шапки чешутся, — философски заметил Хуа Юн, перехватывая сына поудобнее. — Но без шапки — сопли. А сопли — это горькие лекарства. Выбирай. Малыш задумался на секунду, потом вздохнул с трагическим выражением лица: — Ладно, пусть чешется. Гао Ту и Хуа Юн переглянулись поверх его головы и улыбнулись. Этот ребенок умел торговаться с колыбели. Они пошли домой — через парк, мимо пруда с утками (сын помахал им рукой), мимо детской площадки (сын попросился покачаться на качелях, но получил обещание завтра) — и Хуа Юн поймал себя на мысли, что вот это и есть счастье. Простое. Теплое. Их. — Помнишь, как ты боялся его брать? — тихо спросил Гао Ту, когда Леле, утомленный прогулкой, задремал у Хуа Юна на плече. Хуа Юн усмехнулся. — Я до сих пор иногда боюсь. — Врешь. — Ну, самую малость, — признался энигма. — Он такой маленький еще. И такой хрупкий. Я иногда смотрю на него и думаю: господи, а если я сделаю что-то не так? — Не сделаешь, — Гао Ту коснулся его руки. — Ты идеальный отец. — Это ты меня научил, — Хуа Юн повернулся к нему. — Помнишь, как в первый раз? Он помнил. Это было пять лет назад, в роддоме. Малыш — крошечный, сморщенный, красный — лежал в прозрачном боксе и слабо посапывал. Хуа Юн стоял над ним, боясь дышать. — Возьми, — Гао Ту, несмотря на усталость после родов, смотрел на него с улыбкой. — Ты же хотел. — Я не могу, — выдохнул Хуа Юн. — Я сломаю. — Ты не сломаешь. Он крепкий. — Он размером с мой кулак! — Юн, — Гао Ту протянул руку и взял его ладонь в свою. — Иди сюда. Я помогу. Он аккуратно направил руки Хуа Юна, показывая, как правильно держать головку, как поддерживать спинку. И когда Хуа Юн наконец взял это теплое, пахнущее молоком чудо на руки, у него перехватило дыхание. — Он такой… — прошептал он, глядя в крошечное личико. — Такой… — Наш, — закончил Гао Ту. — Он наш. С того дня прошло пять лет. Хуа Юн научился всему — пеленать, купать, укачивать, лечить простуду, читать сказки на ночь и терпеливо отвечать на бесконечные «почему». Но иногда, глядя на спящего сына, он все еще чувствовал тот самый трепет — смесь восторга и священного ужаса перед этим маленьким человеком, которого они создали вместе. — Тяжело было поначалу, — сказал Гао Ту, когда они уложили сына в кроватку и вышли на кухню пить чай. — Особенно когда зубы лезли. — О, не напоминай, — Хуа Юн поморщился. — Ты тогда месяц не спал. — Ты тоже не спал. — Я пытался тебя заставить. Гао Ту улыбнулся, вспоминая. Тогда, в первый год, было действительно тяжело. Малыш оказался беспокойным — может, сказались годы подавления, которые Гао Ту пережил до беременности, может, просто характер. Когда лезли первые зубы, ребенок орал так, что, казалось, стены дрожали. Гао Ту вставал к нему каждый час. Укачивал, давал охлажденные кольца, поил водичкой, снова укачивал. Хуа Юн просыпался от каждого всхлипа и находил мужа сидящим в кресле-качалке с сыном на руках. — Ту, иди спать, — шептал он, забирая ребенка. — Я посижу. — Ты завтра на работу… — Плевать на работу. Иди. Он забирал малыша, укутывал в одеяльце и усаживался в кресло сам. Его энигма-феромон работал лучше любого успокоительного — стоило ребенку вдохнуть запах отца, как плач стихал, сменяясь сопением. — Как ты это делаешь? — удивлялся Гао Ту, просыпаясь через пару часов и находя их обоих спящими в кресле. — Магия, — улыбался Хуа Юн. — Энигмомагия. Гао Ту качал головой, забирал сына, укладывал в кроватку и тащил мужа в спальню — досыпать хотя бы до утра. Они научились работать в команде. Хуа Юн брал на себя ночные смены в выходные, давая Гао Ту выспаться. Гао Ту вставал по будням, потому что Хуа Юну нужно было в офис. Они менялись, подстраивались, учились понимать друг друга без слов. — Помнишь, как он первый раз сказал «папа»? — спросил Гао Ту. — Конечно, — Хуа Юн улыбнулся. — Он смотрел на тебя и сказал. — На меня? А я думал, на тебя. — Нет, он четко повернулся к тебе. А я чуть не расплакался от умиления. — Ты расплакался, — поправил Гао Ту. — Я видел. — Ладно, расплакался, — признал Хуа Юн. — Но ты тоже был мокрый. — Я был счастливый, — поправил Гао Ту. — Мы все были счастливые. Сейчас их сыну было пять. Он ходил в садик, дружил с мальчиком из соседней группы и тайком таскал конфеты из вазочки, думая, что родители не замечают. Он был упрямым, как Гао Ту, и обаятельным, как Хуа Юн. Он мог капризничать часами, если хотел что-то получить, и мог рассмешить до слез одной кривой улыбкой. — Папа! — донеслось из спальни. — Папа, мне страшно! Хуа Юн и Гао Ту переглянулись. Обычный вечерний ритуал. — Я схожу, — сказал Хуа Юн, поднимаясь. — Нет, я, — Гао Ту тоже встал. — Ты вчера ходил. — И что? Я пойду. — А может, вместе? — предложил Гао Ту. Хуа Юн улыбнулся, взял его за руку, и они пошли в спальню сына — вдвоем, как всегда. Малыш сидел в кроватке, натянув одеяло до подбородка, и смотрел на дверь круглыми глазами. — Там монстр, — заявил он трагическим шепотом. — Под кроватью. — Опять? — Хуа Юн присел на корточки и заглянул под кровать. — Хм, действительно. Большой, лохматый. Ту, ты видишь? Гао Ту, который уже привык к этим спектаклям, подыграл: — Вижу. И кажется, он боится. — Боится? — сын удивился. — Кого? — Тебя, — серьезно сказал Хуа Юн. — Ты же у нас самый храбрый. Монстры таких боятся. Малыш задумался. Потом слез с кровати, заглянул под нее сам и строго сказал: — Уходи! А то я тебя напугаю! — Ушел, — отрапортовал Хуа Юн. — Совсем ушел. Молодец, прогнал. Леле довольно засопел и полез обратно в кровать. — Почитаете? — Конечно, — Гао Ту сел на край кровати, раскрывая книжку, которая всегда лежала на тумбочке. — Какую? — Про зайку, который не хотел спать. — Эту мы уже сто раз читали, — заметил Хуа Юн, устраиваясь рядом. — И что? Она хорошая. Гао Ту начал читать, и через пять минут сын уже посапывал, уткнувшись носом в плечо Хуа Юна. Они посидели еще немного, боясь пошевелиться, потом осторожно уложили его, поправили одеяло и вышли на цыпочках. — Устал? — спросил Хуа Юн, когда они вернулись на кухню. — Немного, — признался Гао Ту. — Но хорошо. — Поспи завтра подольше. Я сам отведу его в сад. — Опять ты со своей заботой, — улыбнулся Гао Ту. — Я не инвалид, между прочим. — Я знаю, — Хуа Юн обнял его со спины, уткнувшись носом в макушку. — Просто люблю тебя. И хочу, чтобы ты отдыхал. — А кто ночами не спал, когда у него зубы лезли? — напомнил Гао Ту. — Кто вставал каждый час, укачивал и еще на работу умудрялся ходить? — Энигмы вообще выносливые, — отмахнулся Хуа Юн. — Врешь. — Ну, может, чуть-чуть, — поцеловал он его в висок. — Но ты тоже не спал. Мы оба не спали. Зато он у нас есть. — Да, — Гао Ту откинул голову ему на плечо. — Зато он есть. Из спальни донеслось сонное бормотание — сын разговаривал во сне с кем-то невидимым. Они прислушались, улыбнулись и замерли в объятиях друг друга. — Знаешь, — сказал вдруг Гао Ту. — Я иногда думаю: а что было бы, если бы ты тогда не пришел в офис Вэньлана? — Я бы пришел в другой день, — уверенно ответил Хуа Юн. — Судьба. — Ты веришь в судьбу? — Раньше нет. Теперь — да. Потому что только судьба могла свести меня с тобой. Гао Ту фыркнул, но в глазах блестели слезы — уже привычные, счастливые. — Сентиментальный. — Твой сентиментальный, — поправил Хуа Юн. — И отец твоего ребенка. Кстати, о ребенке — завтра нужно купить ему новые ботинки. Эти уже малы. — И колготки, — добавил Гао Ту. — Он опять все порвал в саду. — И колготки. И может, тот конструктор, который он просил? — Ты его балуешь. — Я его люблю, — поправил Хуа Юн. — И тебя тоже. Они стояли у окна, обнявшись, глядя на ночной город. В комнате спал их сын — маленькое чудо, которое выросло из страхов и боли, из долгих ночей и первых шагов, из тысяч поцелуев и миллионов «я люблю тебя». — Спасибо, — прошептал Гао Ту. — За что? — За всё. За то, что увидел. За то, что спас. За то, что не бросил. За него. За нас. Хуа Юн поцеловал его в губы — нежно, долго, с той же бережностью, что и в самую первую ночь. — Это тебе спасибо, — ответил он. — За то, что позволил. За то, что доверился. За то, что стал моим домом. За окном падал снег — первый в этом году. Крупные хлопья медленно опускались на землю, укрывая город белым одеялом. А в маленькой квартире на двадцатом этаже было тепло и уютно, пахло шалфеем и орхидеей и тихо посапывал во сне маленький мальчик, которому снились монстры, которых он больше не боялся. — Пойдем спать, — сказал Гао Ту. — Пойдем, — согласился Хуа Юн. Они выключили свет и ушли в спальню — вдвоем, как всегда, как все эти пять лет, как всю оставшуюся жизнь.