Лёд и сталь

Кацуки Бакуго терпеть не мог холод. Это была одна из тех немногих вещей, в которых он был готов признаться честно. Мороз пробирал до костей, заставляя мышцы деревенесть, а характер — портиться ещё сильнее. Именно поэтому, стоя сейчас посреди ледяного коридора дворца спорта и наблюдая, как его дыхание превращается в облачка пара, он проклинал всё на свете. — Спасибо, что согласился приехать, Кацуки-кун, — раздался рядом мягкий голос. Бакуго покосился на Фуюми Тодороки. Она стояла, закутанная в длинное пальто, и с благодарностью смотрела на него. Попросить Кацуки забрать её младшего брата с тренировки было для неё последним вариантом, но машина сломалась, отец был занят, а оставлять Шото одного после вечерней тренировки в такой мороз не хотелось. — Мне всё равно было нужно в город, — буркнул он, сунув руки в карманы кожаной куртки, которая, как оказалось, совсем не спасала от здешнего климата. — Этот придурок долго ещё? Фуюми улыбнулась, зная, что «придурок» в устах Бакуго — почти комплимент. — Ещё минут двадцать. Пойдём, посмотришь? Ты же никогда не видел, как он катается. Бакуго хмыкнул. Увидеть Тодороки, этого вечно спокойного, разделённого на два цвета парня, на льду? Это было почти так же нелепо, как представить самого Кацуки, сидящего над учебниками. Но любопытство всё же кольнуло где-то под рёбрами. Ледовая арена встретила их ослепительно-белым светом и оглушительной тишиной, которую нарушал лишь свист коньков. Бакуго прошёл за Фуюми к бортику и замер. Он ожидал увидеть что угодно. Какое-нибудь скучное нарезание кругов. Или отработку дурацких па. Но реальность оказалась совершенно иной. Шото Тодороки был быстр. Он не скользил по льду — он летел над ним. Мощный толчок, и его тело выстреливает вперёд, разрезая воздух. Резкий разворот на одной ноге, и лёд взрывается серебристой пылью под лезвием конька. В каждом движении чувствовалась не просто грация, а сила, выверенная до миллиметра статика и динамика. Бакуго, сам боксёр и мотоциклист, привыкший чувствовать баланс и скорость телом, смотрел на это, забыв о холоде. — Он долго восстанавливался после травмы, — тихо сказала Фуюми, заметив его пристальный взгляд. — Врачи говорили, что он может никогда не вернуться на лёд. Но он вернулся. И теперь работает жёстче всех. Кацуки не ответил. Его взгляд был прикован к фигуре на льду. Шото готовился к прыжку. Он набирал скорость, и в этом разгоне чувствовалась та же решимость, с которой Бакуго сам выходил на ринг. Чётко, резко, без тени сомнения. Отталкивание, взмах руками, и тело Тодороки взмыло в воздух, закручиваясь в стремительном вращении. Три оборота. Четыре. Приземление. Чистое, как лезвие бритвы. Лезвие коньта вонзилось в лёд, Шото проехал на одной ноге, плавно выезжая из прыжка, и только тогда позволил себе выдохнуть. В этот момент их взгляды встретились. Шото, очевидно, заметил их у бортика. В его гетерохромных глазах — синем, холодном, и сером, спокойном — мелькнуло искреннее удивление. Он моргнул, словно не веря, что видит здесь шумного мотоциклиста, с которым пару раз пересекался в компании друзей. Бакуго, поймав этот взгляд, почувствовал, как внутри что-то странно ёкнуло. Он резко отвернулся и сплюнул на лёд (мысленно, конечно, он же не варвар, чтобы плевать на лёд, где катаются люди). — Эй, он всегда так прыгает? — грубо спросил он у Фуюми, пытаясь скрыть странное волнение. — Ты про четверной тулуп? Да, это его коронный элемент, — с гордостью ответила девушка. Четверной тулуп. Бакуго запомнил это название. Когда тренировка закончилась, Шото вышел в зону отдыха, всё ещё раскрасневшийся от нагрузок. Волосы, мокрые от пота и влажности, прилипли ко лбу, и контраст между алым и белым казался ещё более ярким. Он был в простой ветровке, накинутой поверх разминочного костюма. — Фуюми, — кивнул он сестре, а потом перевёл взгляд на Бакуго. — Бакуго. Ты чего здесь забыл? — Фуюми попросила подвезти твою задницу, — рявкнул Кацуки, но в его голосе не было привычной агрессии. Он смотрел на Шото так, словно видел впервые. — Долго ты там копаться будешь? Шото лишь слегка приподнял бровь, удивлённый таким нехарактерным терпением от всегда взрывного Бакуго. Обычно он не ждал никого дольше трёх секунд. — Уже иду. Они вышли на улицу. Мороз ударил в лицо, и Шото зябко повёл плечами. Бакуго, заметив это, снял с себя шлем и, прежде чем самому сесть на мотоцикл, протянул его Тодороки. — Надень. Ветровка у тебя — как бумага. Простынешь — кто потом прыгать будет? Шото уставился на шлем, потом на Бакуго. Это было так неожиданно, что он даже не нашёлся, что ответить. Молча принял шлем, надел его и забрался на заднее сиденье. Мотоцикл взревел, разрывая тишину зимнего вечера. Шото, не зная, куда деть руки, неуверенно взялся за край куртки Бакуго. Тот, почувствовав прикосновение сквозь кожу, резко выдохнул. — Держись крепче, придурок! Упадёшь ведь! Шото усмехнулся где-то сзади, так, что Бакуго это услышал только краем уха. — Хорошо. Он обхватил Кацуки за талию, крепче прижимаясь к его спине. Бакуго стиснул руль так, что костяшки побелели, и нажал на газ. Мотоцикл сорвался с места, оставляя позади ледовый дворец. В голове у Кацуки всё ещё крутилась картина: идеальный взлёт, вращение и чистое приземление. И эти странные, спокойные глаза, смотревшие на него через лёд. — Тодороки, — крикнул он, перекрывая шум ветра. — А научишь меня этому своему... четверному... как его там? Шото, прижавшийся к его спине, чтобы спрятаться от ледяного ветра, удивлённо замер. — Тулупу? — переспросил он. — Ты хочешь научиться прыгать тулуп? — Не тупи! — рявкнул Бакуго. — Просто посмотреть хочу. Ещё раз. Ветер унёс его слова, но Шото расслышал их достаточно хорошо. И, наверное, впервые за долгое время, улыбнулся по-настоящему, тепло и открыто, спрятав эту улыбку за широкой спиной Бакуго. — Договорились, — тихо ответил он, зная, что его всё равно не слышно. Но Бакуго почему-то показалось, что он услышал это сквозь рёв мотора и завывание ветра.