Общность принципов и устремлений

Если долго ехать на восток, долины сменяются предгорьями, а озёра делаются глубже и как будто синее — и много, много холоднее, чем вблизи столицы. Амай никогда не доводилось ни путешествовать, ни воевать здесь, а потому всё внове. Ей кажется, что с каждым днём её глаза открываются шире и становится легче дышать. Почему бы и нет, раз теперь она смотрит на пейзажи, которых не видела раньше, воздух отличается по вкусу от привычного, а вода в её дорожной фляге так холодна, что и после полудня от одного глотка всё ещё ломит зубы? Правду говорят мудрецы: привычное и размеренное есть основа мира, но это путь к застою. Нужно было оставить должность, сменить имя, отложить меч и бирку генерала, чтобы осознать это... Впрочем, нет: меч всё ещё при ней. Она — генерал Май, главнокомандующий Май... Бывшая наложница императора Амай. Об этом, впрочем, достоверно знают единицы, а те, кто знают, кажется, до сих пор наполовину уверены, что она — мужчина. Хотя даже будь это правдой, никто бы не посмел сказать Шан Ичжи ни слова, не такому, каким он стал. Он уже убил тестя, погубил свою императрицу, вынудил её избавиться от ребёнка в утробе — чего ещё он не сделает? Может статься, что и запрёт в гареме собственного генерала, заставив его переодеваться в женское. От такого человека всего можно ждать. И вырваться удалось лишь из-за войны: даже император не стал бы рисковать, удерживая своего лучшего полководца, когда на границе Южной Ся стоит сам Чан Юйцин с войском. Вот что сказал Чан Юйцин: разве ты не видишь, что такое этот твой принц? Он тебя погубит. Вот что сказал Чан Юйцин: беги от него, пока не поздно. Вот что сказал Чан Юйцин: странноватые у нас с тобой встречи, ты не находишь? Свадьбы и темницы. Амай тогда рассмеялась ему в лицо. Она знала Шан Ичжи гораздо лучше, путешествовала с ним, ещё когда он был беспутным императорским племянником, «маленьким хоу», и была в нём уверена. Она так и сказала Чан Юйцину. Да и притом он был враг, этот знаменитый молодой генерал из Северной Мо, потомок их самого могущественного военного рода, «гений поколения» и надежда своей семьи. Естественно, что ему было выгодно очернить Шан Ичжи... Она была так в нём уверена. Проложила ему путь к трону, множество раз спасала жизнь. Почему она не видела, что он... что он что? Не талантлив? Она это знала, но не всем же быть прирождёнными генералами. Не умён? Он не был и глуп: его проницательности и уверенности в себе хватало, чтобы принимать советы людей умнее себя без зависти или излишнего беспокойства. Он был мягкосердечен, её Шан Ичжи, и он умел смешить её... Возможно, она просто недостаточно его любила. Её любовь была порождена весельем и доверием, близостью и спокойствием, тем типом связи, который возникает между людьми от сходства устремлений и общности принципов. По крайней мере, такова была основа их связи для Амай — он-то любил её страстно, огня в чувствах Шан Ичжи хватало на двоих. Но так уж она была устроена, что её сердце всегда подчинялось голове. Дело было не в том, что Ичжи чего-то не хватало — просто любовь Амай не означала безумств. Никогда бы не выстроила в небе мост из птиц, не разрушила бы царство. Никого не вернула бы из мёртвых. Вот почему, когда Шан Ичжи загнал её в гарем, силой и шантажом удержал в Южной Ся, отобрал её армию, то, что он получил взамен, очень вряд ли стоило всех жертв. Он даже посещал её на ложе. Четыре с половиной раза. Первый раз Амай было так больно, что в конце концов она оттолкнула его, да так, что император слетел на пол и приложился локтем: изнемогая от желания, он пытался войти в неё, сухую и напряжённую, и это невозможно было терпеть. Правда, потом убрался без слов и вопросов. Хотя ничего у них не вышло, Амай всё равно смыла над тазом несколько капель крови, чем, кажется, удовлетворила евнухов и прислужниц: то ли дело было в том, что император был неловок, то ли в её затянувшемся девичестве и военном прошлом. Потом были ещё четыре раза, по одному на каждую неделю из месяца, что она провела в гареме. Амай уже знала, чего ждать, и твёрдо решила перетерпеть. Император тоже проявил осторожность, вошёл в её тело мелкими толчками, но долго не продержался: слишком сильно её хотел. После — пробовал по-всякому, укладывал Амай на бок и прижимал ей колени к груди, но ни разу так и не добился отклика. Какие-то позы были менее неприятными: да, больно, но доводилось Амай в своей жизни терпеть боль и похуже. Вырезать стрелу из ноги, например, было куда мучительнее. К тому же она обнаружила, что если заниматься этим подольше, хотя бы с полчаса, а лучше больше, то дело это, конечно, становится более утомительным, но и более сносным, ощущения притупляются. Однако и удовольствия никакого она ни разу не познала. Из неё был хороший генерал, но так себе женщина. Как странно: три года уже миновало с тех пор, Амай сидела за рекой у приграничья и отказывалась от визитов в Шэнду, общаясь с императором только посредством указов, доставлявшихся в золочёных футлярах придворными евнухами, а обида так и не прошла. Почему она не послушала Чан Юйцина?! Если бы она вовремя вспомнила, что Шан Ичжи — племянник и прежнего государя, и старшей принцессы, возможно, она была бы готова. Кровь гуще воды, и если те двое были таковы, то почему он должен был быть другим? Шан Ичжи... Нет, пора называть его настоящим именем, Ци Хуань, был достойным представителем династии. Пойми Амай это раньше, Тан Шаои остался бы жив. Названный старший брат, который никогда её не подводил, а вот она его подвела... Будь её чувства и впрямь настолько управляемы, как она воображала, Амай бы выбрала его. Прямого и надёжного, как добрый меч, выходца из простых солдат, прекрасного командира и друга, жизни не мыслящего без своих казарм и подчинённых. И притом своего, южанина. Но где-то глубоко в Амай, видно, ещё жила единственная лелеемая дочка Шэн-гогуна, вот она и запуталась в результате между принцем и чужеземным вельможей... А ведь Чан Юйцин готов был жениться на ней, даже не зная её подлинного имени и статуса, даже понимая, что её брачное предложение — военная уловка. Причём взять её законной женой. Хотела бы Амай знать, как он собирался показать родителям чужеземку-пленницу в качестве невестки. Тогда свадьба сорвалась в последний момент, но и Чан Юйцин выскользнул из ловушки. А через пару недель пришлось «жениться» на малышке Сюэр, чтобы пресечь слухи в армии, что их генерал — женщина, да ещё и вражеский полководец с ней развлекался. Амай пообещала ей разводное письмо по первому слову и щедрые отступные, больше иного приданого, если только Сюэр встретит кого-то особенного. Но Сюэр так до сих пор и жила при ней, убирала волосы как замужняя, хлопотала по хозяйству, ездила по гарнизонам, следила за её жалованьем и воспитывала Ци Юя. И выглядела вполне довольной своей судьбой. Так Амай за несколько дней лишилась мужа и заполучила жену. Тогда ещё это казалось поводом для шуток. Но со встречами у них с Чан Юйцином и впрямь творилось что-то неладное: помнится, когда Шан Ичжи женился, он запер Амай, чтобы уберечь от канцлера Линя, а Чан Юйцин как раз был в плену. Так они и сидели вместе в темнице, жуя пампушки и болтая через решётку. Чан Юйцин опять сказал, что за её арестом стоит Шан Ичжи, а она снова ответила, что он надумывает и Шан Ичжи никогда бы не навредил ей... Когда канцлер Линь, свежеиспеченный императорский тесть, выпустил её, Амай безобразно напилась посреди заброшенного Изумрудного павильона, под праздничные фейерверки. Чан Юйцин, которого отпустили чуть раньше, нашёл её, слоняющуюся в одиночестве по улицам. Он мог бы, если честно, сделать с ней тогда что угодно: выкрасть, увезти на север, воспользоваться ею, как мужчина женщиной. И, может, любой из этих исходов был бы лучше того, что случилось с ней дальше: гарем, предательство, гибель Тан Шаои и его людей. А когда она наконец решилась уйти с ним — от тоски и отчаяния, в момент слабости готовая забыть даже о том, что уходить придётся в Северную Мо, к врагам, — было уже слишком поздно. Император перехватил их и попросту заставил её остаться, угрожая жизнью Чан Юйцина. Тогда, кажется, она его возненавидела. Общность устремлений, ха... Это Чан Юйцин не велел убивать народ и пленных, когда захватывал города Южной Ся. Он запретил жечь поля и уничтожать урожай. Не будь он северянином и таким высокомерным хлыщом, вот кого им с Тан Шаои следовало бы брать третьим братцем, обмениваясь клятвенным вином. И притом — было кое-что, о чём Шан Ичжи не знал, но, видимо, чуял, потому и ревновал к Чан Юйцину так отчаянно. Едва ли не больше, чем к их с Тан Шаои душевной близости. В Тан Шаои ведь, как и в Чэнь Ци, она никогда не видела мужчину, только родственника. Да они и были ей братьями оба: Тан Шаои присяжным побратимом, а Чэнь Ци, когда-то честь по чести усыновленный её отцом, вполне настоящим. Ненавистным, незабываемым, так и не прощённым до конца, и всё равно братом. А вот в Чан Юйцине она мужчину видела, ещё как. И так было всегда, при том, что при первой встрече она его обокрала, а при второй он чуть не придушил её в переулке Иньбао. А при третьей — подставил как шпионку, ворвавшись в городскую тюрьму, куда Амай упекли из-за его нефритового кольца, и изобразив, будто сделал это ради её спасения. Откуда же ей было знать, когда она стащила у него пропускные бумаги, что они поддельные! Амай хотелось сломать кулак об это удлинённое надменное лицо, но и схватить его за шею или волосы, прижать в укромном углу или позволить прижать себя ей тоже хотелось. То свадьбы, то темницы... Когда-то она сказала между делом: не будь он из Северной Мо, трудно было бы не обратить внимания на такого парня. Она всё думала об этом, когда они с Чан Юйцином виделись в последний раз. Он привёл войско к приграничной заставе Цинчжоу... и увёл его обратно. За такое с него в Северной Мо и голову могли снять. Впрочем, он, наверное, мог себе позволить рисковать: знал, что ему простят и своеволие, и самоуправное распоряжение войсками. После смерти Чэнь Ци у Северной Мо не осталось другого генерала сравнимого уровня. Но про Чэнь Ци Амай до сих пор избегает думать. Лучше уж про Чан Юйцина. Чан Юйцин, так же, как и Тан Шаои, совсем не поменялся за годы, что она его знала: северный ублюдок с ледяным фасадом, жёсткими принципами и натурой цельной, как нефрит. А цельность привлекательна сама по себе. Он дважды за один разговор позвал её замуж, сказал, что он теперь Чан-хоу. Амай догадалась, что титул его собственный, пожалованный за службу — отец его, кажется, до сих пор был жив и здоров. Сказал, что будет ждать её, что привёл войско лишь потому, что иначе бы она отказалась с ним видеться. И что подождёт ещё, только вот таскаться со всей это оравой к границе ради свидания очень уж утомительно. Каков бесстыдник: вести такие речи прямо у ворот её крепости! Амай опять ему отказала. А ночью догнала уходящее войско, проникла в палатку. Чан Юйцин поглядел ей в лицо и не стал задавать вопросов. Молча принялся расстёгивать на себе доспех. Когда-то Амай сочла бы это предательством, сейчас ей уже так не казалось. Войны между Южной Ся и Северной Мо не было, а Шан Ичжи она ничего не была должна. Это было больно и с Чан Юйцином, кто бы сомневался. Но на этот раз к боли внутри примешивался острый укол жара, заставлявший сбиваться дыхание. А ещё это происходило на узкой походной кровати, посреди военного лагеря, по собственной её воле и выбору — никаких евнухов, пуховых перин и дворцовых предписаний, мечи у обоих так близко, что можно было дотянуться рукой, доспехи свалены общей грудой у ложа. Чан Юйцин позволил Амай распустить ему волосы из длинного хвоста и тянуть за них, сколько угодно, койка угрожающе скрипела, метались по полотняной стене тени... Наутро Амай выскользнула, как призрак, поймала в ближайшем лесочке свою стреноженную лошадь. А спустя неделю сказала Сюэр, что хочет уехать, пока долг не призывает её. Посмотреть на мир, узнать земли Южной Ся получше. В Северной Мо была смута, тамошний император сцепился за власть с излишне амбициозным дядюшкой, а это значило, что какое-то время ему будет не до Южной Ся. Восток казался хорошим решением — навстречу восходящему солнцу, дальше и дальше, пока сотни ли под копытами коня не унесут из головы лишние мысли, оставив покой гор и рек. Из неё так себе женщина, и в Северной Мо она не станет лучше. Но возможно, Чан Юйцин ещё придёт к воротам её крепости, и кто знает, что она ответит ему в следующий раз.