Когда ты станешь похож на человека, Артур Морган?

«Смерти нет. Смерть не по нашей части». (с)

В комнате воняло клопами и засохшей блевотиной, которую хозяин — владелец оружейной лавки — не удосужился вымыть. Да и действительно, зачем? Аннесберг был чёртовой дырой, зияющей угольной пастью, изрыгающей из-под земли чёрных от пыли, озлобленных от бедности, потасканных работяг. Что-то в их повадках оставалось людским, что-то вспыхивало вместе с забастовками и требовало уважения к себе и десяткам голодных ртов, семьями набившихся в наскоро сколоченные времянки, но всё это человеческое быстро молол в жерновах прогресс. Цивилизация. Ха. Будто прямохождение, стакан виски и пара умных словечек, нацарапанных в Библии, сильно помогли им уйти от волков, и стать лучше. Ему это точно не сыграло на руку. Артур съёжился под тонким побитым молью шерстяным одеялом, подоткнул ледяные ладони под мышки. От рассохшихся оконных рам, уставившихся двумя мутными, засиженными мошкарой стёклами прямо на главную улицу, сквозило. Иногда после очередного приступа кашля Артура бросало в жар, и тогда лица прохожих — серые, пыльные, пустые — мелькали за окнами расплывающимися силуэтами, будто видавшая лучшие дни койка за доллар доставила его прямо в земли мёртвых. Нет. Ещё нет. Он с трудом перевернулся на бок, уткнулся воспалённым взглядом в сероватую, вздувшуюся от влажности штукатурку на стене. Под трещинами по кирпичу ползла чёрным следом угольной пыли плесень, и Моргану стало дурно: что-то похожее набилось в его лёгкие под самое горлышко и оставалось мелкими бурыми крапинками на подушке. Кровавыми сгустками на немытых ладонях. С ночной улицы нёсся грохот железной дороги, надсадный свист паровозного гудка и невнятная брань: обычная какофония города, не хуже и не лучше любой другой мешанины звуков, под которую можно было бы уснуть. Артур мечтал о сне, крепко зажмуривал тяжёлые от болезненного измождения веки, но сон не шёл, как не шёл ни вчера, ни позавчера, ни бессчётное количество дней до этого. Сон был роскошью тех, кому ещё хоть что-нибудь оставалось. Ему же оставалось мучительное бодрствование, отхаркнутое на грязную наволочку притуплённым мельтешением мыслей и воспоминаний, и холод. Сучий холод продуваемой насквозь убогой комнаты в Аннесберге. Будь он неладен. Артур пошарил за спиной, пытаясь на ощупь найти куртку, чтобы укутаться. Может, если бы он с детства знал, что такое тепло, то прожил бы жизнь получше и не цеплялся за пропахшую порохом ткань, как за последнюю возможность согреться. Да, вот чего в мире вокруг всегда не хватало. Вот, что он пропустил. — Ну и дурак же ты, — хрипло осадил он себя, не сводя взгляда с мокнущей штукатурки. — Дураком и помрёшь. От стены веяло затхлым холодом, но перед сухими глазами, спотыкаясь одна за другую, крутились картинки ушедших, хороших времён. Таких времён, в которые за спиной вместо поношенной куртки и сквозняка можно было ощутить чью-то руку или взлохмаченную макушку, во сне слепо уткнувшуюся Артуру под лопатку, под выцветшую бляшку старого шрама. Он сипло втянул в лёгкие сырость, подавив приступ кашля: в глазах помутилось, трещина на стене подёрнулась влагой, смывая паршивую комнатёнку, Аннесберг и липнущий к ногам и рукам холод. Макушка позади него сонно завозилась: от неё по коже расходилось мягкими волнами тепло, укрывающее, убаюкивающее, обнимающее. Артур улыбнулся в уголок подушки. Скомканная застиранная ткань наволочки впитала улыбку вместе с потом и дорожной пылью, не смытой с лица. — Ничего там нет, — уверенно хмыкнул он. — Ну, знаешь… После. Полуденное солнце, хмельное и расплывчатое от зноя, поднимающегося от земли, жарко льнуло к спине, слепило лошадей и изводило ошалевших жирных мух, пировавших на разделочном столе Пирсона. Одуряюще пахло буйствующей вокруг лагеря зеленью, дикой морковью, втоптанными в свежую грязь листьями табака, горьким дымом костра. Наверное, Джек опять набросал туда мусора, чтобы поглядеть на «пожар». А может, это Билл не придумал ничего умнее, чем сжечь сапог сопляка О’Дрисколла у него же на глазах, чтобы парень начал заикаться ещё сильнее и решил, что они сектанты или вроде того. — Не хватает нам только белых колпаков… вот это был бы «план», вот это точно помогло бы наделать шуму, — Артур зло махнул рукой, отгоняя слепня, костяшки проехались по холодной штукатурке и Морган с удивлением узнал перед собой трещину. Стену. Аннесберг. Чертыхаясь, он перекатился на спину: трещина поползла по стене следом за ним, обогнула угол комнаты и ощерившийся под отвалившейся отделкой кирпич, заползла на потолок, снова находя взгляд человека в темноте. Артур натянул одеяло до подбородка, чувствуя, как трещина змеится дальше, точит его рёбра одно за другим, проходит стежками по трухлявым лёгким. — Ничего там нет, — сердито повторил он, храбрясь, силой вытаскивая из памяти тепло за спиной, запах сохнущего на солнце сена. Веснушки Мэри. Разлёт ярких платков и юбок мисс Тилли и Мэри-Бет, когда они под руку плясали у огня. Слепящий блеск чешуи мелких окуньков, плещущихся в грязном ведре, где в неспокойной воде рябью шла счастливая, почти ребяческая улыбка. Ну уж нет. Его не должно здесь быть. Разве же разбрызганная рыбьими хвостами улыбка — это тепло? — Ну и дыра, — простонал Артур, беспомощно вращая глазами в попытке найти хоть что-то, за что можно было уцепиться, чтобы протянуть до утра. Дыра. Внутри. Снаружи начинал мелко накрапывать дождь, глухо отбиваясь от прохудившихся крыш сиротливо сбившихся шахтёрских домишек. Шелест капель сливался в памяти Артура в один рёв и раскатистый рокот водопадов и буйных горных рек, просеивал его мысли и, не найдя там золотых крупиц, выливал комья глины, песка и камешков в тихий речной поток. От воды у берега клочьями отрывался вечерний туман и шло прелое тепло. Артур стоял в этой плавной зыбкости по голень, не обращая внимания на промокшие сапоги: чуть дальше, теряясь в дымке, по водной глади лениво застыл поплавок, дразня своей неподвижностью. — Я торчу тут уже сутки, — проворчал Морган куда-то в отросшую щетину, прихлопнув комара на шее. — Здесь нужно немного терпения и сноровки. — Ты сейчас хочешь сказать, что у меня нет сноровки? — Нет-нет, — голос поодаль нервно подпрыгнул, как кузнечик в высокой траве, но, не почуяв опасности, выровнялся. — Скорее… Терпения? То, есть, может, иногда? — А-ай, заткнись уже. Вечером, на привале, огонь кусал случайными искрами голые пятки: сапоги сушились тут же, и Артур иногда поглядывал, как пламя пытается дотянуться до них, сразу взвиваясь к решётке, на которой шипела и дымилась какая-то рыбёшка. Не его улов. Он бездумно чёркал в дневнике, но зарисовки получались рассеянными и бестолковыми, карандаш смазывался в пятно под неловкими пальцами, и всё выходило грязным: и лошади, лениво бьющие хвостами под раскидистым низким дубом, и рыба с открытым ртом и нелепо вытаращенными глазами, и чёрная фигурка без лица, хлопочущая над огнём. Первые яркие звёзды, захлёбывающиеся в небесных чернилах, ослепляли. Путались кругом рассыпанными крошками, застревали в долговязой поросли рогоза, забивались под речные валуны, то и дело вспыхивали на далёких и тёмных горных хребтах. Артур попытался ухватить одну-другую затупившимся карандашом — вышла точка и слишком длинные несуразные лучи — и бросил рисовать, уткнувшись в записи. — Ты всё время что-то записываешь. — Очень наблюдательно, — буркнул Артур, не поднимая головы от слов «странный малый», которые с запозданием появлялись на бумаге, не поспевая за блуждающей мыслью. — Я… — Голос запнулся, ухнул в шипение рыбы над огнём и завозился над решёткой, что-то поправляя. — Я просто подумал, о чём можно писать так часто? — Ну, на твоём месте я бы каждый день пересчитывал свои уцелевшие яйца и вёл тщательный учёт тех, кто сегодня их не отстрелил. — Ха-ха, д-да, очень смешно, — смешно ему точно не было, и Артур на секунду почувствовал себя говнюком. — Ладно, — он захлопнул дневник, аккуратно вложив замусоленный карандаш между страниц, где предложение обрывалось словом «наивный». — И что бы ты написал? — Я? — О господи. Здесь есть ещё О’Дрисколлы? — Я не… — Ага, да, — Морган быстро отмахнулся. — Ну, так что было бы в твоём дневнике? — Ммм… От костра шёл жар, заливающий медно-золотистым светом скромный привал и обветренное, открытое лицо Кирана с неаккуратно подстриженной бородой. Он сосредоточенно хлопотал над костром, чтобы чем-то занять руки, хотя и огонь, и костлявый улов, рисковавший обуглиться, прекрасно справлялись без его суетливой помощи. — Я бы записал, как приготовить припарку для лошадей. — Да ты наизусть это знаешь, — смешливо фыркнул Артур, щурясь от дыма. — Не годится. — Может, тогда, — нахмурился Киран, — рецепты лучшей наживки? — Даффи, это дневник, а не бабулина книга рецептов. Да и сколько у тебя их? Один, два? — Эй, — запротестовал Киран, палкой яростно разбивая на угли прогоревшее полено. — Это могли бы быть полезные записи! — О дааа… — Хорошо. Ладно. Я бы… — он запнулся, так ни разу и не посмотрев на Артура. — Я бы нарисовал там Бранвен. — Это твою кобылу-то? — Ну что, мне и кобылу нарисовать нельзя в своём дневнике? А ты… вот что ты там всё время пишешь? Звёзды карабкались уже по всему небу, выглядывая из-за завесы плывущего вверх дыма. Две или три блеснули вдруг в глазах Кирана, отразившись от их тёплой темноты. Артур тряхнул головой, отводя взгляд, и протянул дневник в потрёпанной кожаной обложке Даффи, как хлебный мякиш на крючке для любопытной плотвы. — На. Погляди. Киран недоверчиво уставился на протянутую руку, нахмурился и свет потерялся в его лице. — Я не умею читать. Артур присвистнул. Не от большого удивления, удивляться как раз было нечему: по всей вздумавшей жить по закону стране шаталось такое количество неграмотных оборванцев, умеющих только стрелять в песок и не ссать мимо ночного горшка, что Киран не казался печальным исключением. Но Артур всё равно испытал что-то, похожее на жалость, царапнувшееся там, куда он не заглядывал с момента последней встречи с Мэри. Бред. — И как ты собирался записывать все свои припарки? «Мекстура тля лашадей»? — Да-да, — Киран понуро ковырял носком сапога сухую землю. — Отличный повод посмеяться в лагере. Морган поскрёб щетину грязными ногтями, страдальчески окинул их стоянку взглядом, будто пытаясь найти хотя бы один повод побыть ублюдком. Но раскинувшаяся лунная ночь укоризненно молчала, не подкидывая ему дурных идей. — Давай, иди сюда, — позвал он недоумевающего Кирана, и когда тот осторожно, едва ли не по дуге, приблизился, сунул ему в руки карандаш. — Как там твою кобылу? Равен? — Бранвен, — поправил Даффи, сжимая карандаш в кулаке, как ребёнок. — Вот с неё и начнём. Только позже он понял, что начинать не стоило. Кашель выдавил из зудящих лёгких запах дыма, воды и жареной рыбы, пинками вытолкал в то, что теперь считалось его жизнью: остатки дней, убегающих стремительно, наперечёт, вровень поспевая за последними часами отмирающего старого мира. — Проваливай отсюда, — хрипел Артур, сплёвывая с потрескавшихся губ кровавую пену, тщетно пытаясь отогнать нахлынувшие воспоминания, которые он запрятал так далеко, что почти смог убедить себя, будто их никогда не существовало.  Будто не было удушливого, звенящего комарами и воняющего застоявшейся болотиной утра в Шейди-Бель, когда он в последний раз увидел Кирана. То, что от него осталось. Ему ещё снились пустые провалы глазниц с запёкшейся коркой крови, оставшиеся вместо глаз, вместо звёзд, вместо отблесков костра, но он ни разу не написал об этом, как никогда не писал о крохотных тёплых ладошках сына, вымазанных мёдом, которыми малыш шлёпал отца по лицу, весело смеясь и болтая что-то на своём детском языке. Артур его так и не выучил. Потеря. — Да какая разница, как это пишется?! — огрызнулся Артур в потолок, смаргивая что-то солёное и злое, потерявшееся во вспотевшем виске. — Как это пишется? — Не знаю, — соврал Артур, встряхивая Кирана за плечи, чтобы не отвлекался. Синий шейный платок — вот на хрена ему был шейный платок? — никак не поддавался, упрямо отказываясь развязаться в грубых руках. — Знаешь, — упрямился Даффи, опасливо отступая мелкими шагами: слишком мелкими, чтобы сбежать по-настоящему. Или по-настоящему сглупить. — Да какая разница? — Хочу потом записать. К Бранвен и другим. — Что, одним словом? Киран замялся, проводил взглядом соскользнувший с шеи платок, упавший им под ноги жалкой синей тряпкой. Артур наступил на него сапогом с тускло поблёскивающей серебристой набойкой. — Хотя бы… хотя бы одним. Артур пожевал губу, выискивая ответ в облезших зелёных обоях, розовых занавесках в цветочек и узкой одноместной койке. Он убеждал себя в том, что нажрался до скотского состояния, до блаженного беспамятства — идиотская ложь, — до потери всего человеческого. Или, может, напился Даффи: точно, парень набрался ещё сильнее, одно пиво могло сделать с ним вещи даже похуже, поэтому все эти убогие обои и уродливые занавески не в счёт, раз они оба еле держатся на ногах. Вот идиот. — «Артур», — невнятно выдохнул он наконец, заторможено наблюдая за тем, как пальцы Кирана робко тянутся к его руке. — Напишешь «Артур». Косой солнечный луч ловко обошёл неумелую ловушку наскоро зашторенного окна и теперь старательно светил Артуру в лицо, игнорируя его жалкие попытки прикрыть глаза рукой или зарыться обратно в подушку. Было ещё рано, парализованный после ночного разгула, покера и виски город не спешил просыпаться, и только из-за источенных термитами стен изредка доносился звон посуды: на кухне салуна уже гремели кастрюлями и тарелками, чтобы первые протрезвившиеся постояльцы могли разлепить желудок водянистой клейкой овсянкой. Артур широко зевнул и тут же захлопнул рот, резко садясь на постели. Мать твою. Твою мать. Кроме него в комнате никого не было. От стены на случайного гостя лениво смотрел стул, на спинке которого болталась кобура с вычищенным Шофилдом, заботливо вынесенным из лавки доктора в Валентайне вместе с деньгами и другой поживой. На покосившемся комоде ждала шляпа, штаны с подтяжками невообразимым комом валялись у кровати вместе с каким-то тряпьём, в котором Артур не сразу узнал собственную рубашку. Он принялся ворошить одежду, вытряхивая карманы. Сначала ему нужна сигарета, а лучше даже две — да ещё можно поглазеть на девицу с коллекционной карточки, пока табак прочищает голову, — а уж потом всё остальное. Паршивец, конечно, смылся до рассвета. Может, протрезвел наконец-то — ну хватит уже талдычить эту чушь, Морган, — а может, было больно? Ему ли не наплевать? — Нечего было так налегать на спиртное, — обвиняя пустоту, буркнул Артур, зажав сигарету в зубах. Спичек среди его раскопок не обнаружилось. Он поднялся: утренний сквозняк холодил ступни, неприятно покрывал голую задницу мурашками. Неприятнее оказалась только пустая постель, сохранившая крохи тепла и запах пота, еле различимые ароматы сухого сена и выделанной кожи, дыма и горькой травы. Артур перетряхнул свою сумку, и вместе с её нехитрым содержимым сонное сознание по кусочкам вывалило на него фрагменты прошедшей ночи. Он мог бы собрать их, как собирают осколки разбитой бутылки с миниатюрным парусником внутри, мог бы распихать по карманам, склеить или смести в кучу ненужного мусора. Мог бы записать, но тогда пришлось бы выбирать слова, а к случаю подходили только «скотина», «животное», «идиот». Зарисовать? Ещё смешнее. На белый лист так и просились тени на стене, сначала резкие, будто вырезанные на обоях ножом, но теряющие густоту движение за движением, вещь за вещью, сливающиеся, когда в комнате погасили свет, чтобы спрятать друг от друга глаза и исчезнуть самим. Можно было густо пройтись карандашом по бумаге, оставив глубокие штрихи, яркие, как тёмные волосы на простыне, когда подушка полетела куда-то за кровать. Можно было исписать весь лист словом «Артур», повторённым за ночь десяток раз: испуганно, напряжённо, умоляюще, ласково, — ласково ложилось на страницу хуже всего, линии имени смягчались, дрожали, карандаш плыл и смазывался, теряя собственную остроту. «Артур». Он выругался. В сумке не нашлось ни цента из тех денег, что были у него с собой ещё вчера вечером. — Киран, — выдохнул Артур, быстро одеваясь, — вот же крысёныш… Из комнаты он вывалился так, будто поднявшаяся внутри злость дала ему хорошенького пинка под зад. В ушах шумело от проклятий и ругательств, сыпавшихся с языка одно за другим, но чем больше мерзостей Артур цедил сквозь зубы, тем больше из них сыпались на его собственную голову. Кретин. Наивный болван. Распашные двери в обеденный зал грохнули о стены, бог знает как удержавшись на петлях, и Морган тут же оказался под прицелом вопросительного взгляда бармена, до этого мирно ковырявшегося в тарелке с орешками. — Чёртов паразит, — скрипнул зубами Артур, яростно сверля глазами полупустое заведение. — Сэр? Бармен нахмурился и осторожным движением потянулся куда-то под стойку, но Артур только поморщился и покачал головой, чтобы мужик не дёргался и лишний раз не пытался взвести курок липкими пальцами. — Видели тут такого нервного парня с тёмными волосами? Похож на… на сраного и очень довольного собой О’Дрисколла, потому что он умудрился обчистить меня. — Ваш спутник, сэр? — Бармен пригладил усы, быстро осмотрев пару помятых завсегдатаев и вылощенных приезжих, заканчивающих с утренним кофе и приставшей к тарелкам кашей. — С которым вы пили вчера? Звучало паршиво. — Ну, — хмуро подтвердил Артур. — Видели или нет? — Он ушёл ещё до первых гостей. — Что-нибудь говорил? — почти рявкнул Морган, еле удержавшись от того, чтобы не перегнуться через барную стойку и не поколотить раздумчивого поганца. — Ел? Пил? Куда собирался? — Да вроде бы ничего такого, сэр. Мне-то никакого дела нет, куда приезжие собираются, за такое мне не платят. — Слушай, ты… Угроза до странного нелепо застряла в горле, захлебнулась в сердитом выдохе, когда двери салуна распахнулись, и на пороге показался Киран — раскрасневшийся, растрёпанный, волоком тащивший за собой огромный мешок, в котором гремело и скрежетало чёрт пойми что, вторя внезапной гулкой возне в груди Артура. — Что это у вас, сэр? — торопливо осведомился бармен, как бы невзначай переместившись к другому краю барной стойки, подальше от Артура и его сжатого кулака со старыми корками на костяшках. — Извините, но сюда нельзя с такими мешками! Хотя бы оставьте его у входа. — Д-да, я только, — пыхтел в ответ Даффи, — сейчас разбужу… и… Он уткнулся ладонями в колени, тяжело дыша и сдувая грязные пряди с лица.  — Разбудишь, да? — Артур? — Киран вскинул голову, и по взмокшему лицу зыбью пошла улыбка, затапливая мелкие морщинки, выщербленные ветром и солнцем. — Я думал, ты ещё… — Думал? — переспросил Морган, в несколько скрипящих половицами шагов пересекая зал и хватая Кирана прямо за ворот видавшей лучшие деньки рубахи. — Сейчас ты расскажешь, что думал, когда стащил мои деньги. — Я не стащил, — взвился вдруг Даффи, пытаясь выкрутиться, как взбешённый сапогом рыбака уж. — Да послушай, Артур! Артур не очень любил слушать. Ни пространные речи Датча о том, почему мир устроен так да сяк, ни запинающееся однообразное нытьё бедолаг, задолжавших им деньги, ни оправдания того, кто эти самые деньги утащил прямо у него из кармана наутро после… «Артур…» — Артур! — Что? — рассеянно огрызнулся Морган, осознав, что вытолкал Кирана на улицу и тот, запнувшись о собственный мешок, растянулся на веранде салуна. Время было раннее и от коновязи на них лениво поглядывало несколько кобыл, флегматично жуя пучки сена и ожидая, чем закончится дело. — Ты вчера говорил, — Киран завозился, пытаясь развязать свою добычу, но руки путались в крепком узле жёсткой верёвки. — Что мы можем… Ну, помнишь? Серо-зелёные глаза пытливо уставились на него, и Артур вдруг почувствовал себя неповоротливым и неловким, а хуже того — совершенно пустоголовым. Злость плюнула на него ещё внутри салуна и оставила пустым, лишив привычной опоры, и поэтому он всего лишь издал какой-то невнятный звук в ответ. Кирана это, казалось, только приободрило. — Ты сказал, что утром мы можем съездить за припасами, — почти шёпотом выдал он, сверкая, как отполированный ладонью серебряный доллар, — а потом рванём куда-нибудь в горы. Ты и… «Ты и я». — Ну хватит, — перебил Артур, чувствуя горькую сухость, царапающую язык. — И ты взял деньги, чтобы купить всё это? — Только самое нужное, — Даффи засуетился ещё сильнее, и его улыбка могла бы вспороть мешок быстрее, чем неловкие попытки развязать верёвку. — Котелок, пара одеял, еда в дорогу и кое-что для лошадей… А ещё вот, выменял часы, — он спешно выудил что-то из кармана, но Артур отвёл взгляд, уставившись на колючку, которую по двору катил ветер. — Твои ведь треснули? Тогда, в Роудсе, да? — Ага. — Так что сейчас всё погрузим и… — Не дури, — негромко оборвал Морган. — Мы едем в лагерь. — В лагерь? — Киран притих, сжимая в ладони поблёскивающие часы, тикающие на удивление бойко. — Ты же не думал, что вот это всё, — Артур пожал плечами, путаясь в словах, ставших бестолковыми и вязкими, как комок прогорклого жевательного табака. — Слушай, не глупи. Мы же напились. Ты гадок. — Знаешь, я н-не, — от волнения Даффи стал запинаться, но это было уже не слишком важно: его взгляд потух, из сияющего камешка в холодной воде превратился в высушенную гальку, валяющуюся в пыли. — Я не помню, чтобы так уж напился. Вернее, остальное я помню. Всё помню. Он вскинул голову: смело, пытливо, так, что в груди всё зашлось и заныло, так, что все страхи Артура побежали прятаться по тёмным углам, как тараканы. — Заткнись и поехали, — отчеканил Артур. Грязь. Мерзость.  Мерзость просачивалась наружу с отхаркнутой слизью, заставляя хоть теперь признать, каким трусом он был в те дни. Да и не только тогда. Легко было похоронить в себе всё хорошее, задвинуть подальше, убедить себя, что не время, не место, что он тем более не стоит даже закорючки на полях чьего-то дневника, что некогда забивать себе голову всяким дерьмом. Воздуха в комнатушке стало отчаянно мало. Артур слабыми пальцами рванул ворот рубашки, открыв рот, как выпотрошенная рыба, пялящаяся на собственные потроха подёрнутым плёнкой взглядом. Нужно было скопить денег. Нужно было слушать Датча. Нужно было засунуть голову в песок, только сначала зарыть поглубже трепыхание в груди. Нужно… — Тебе нужно уехать, — струйка дешёвого сигаретного дыма подняла слова выше и потянула прочь из палатки. — Найди какую-нибудь ферму, утройся конюхом. Ты неплохо в этом смыслишь, уж точно лучше, чем в ограблениях. — Пожалуй, ты прав. Сигарету у него отняли: ненавязчиво, осторожно, будто так и должно было быть, и Артур покосился через плечо, глядя, как Киран затягивается в темноте крохотной походной палатки. — Сходишь к цирюльнику заодно. Станешь похож на человека, а не на О’Дрисколла. Киран фыркнул и тихо засмеялся. — Да ну? А ты? Когда ты станешь похож на человека, Артур Морган? Артур лениво пожал плечами, глядя на кусочек ночного неба, заглядывающий в палатку через неплотно стянутые полы. — Думаю, на этот поезд я опоздал. Некоторое время они сидели молча. В тишине Артур почувствовал, как по его позвоночнику вверх скользнул шершавый палец, вырисовывая на лопатках какую-то белиберду. — Уеду, — тихо сказал Киран, утыкаясь лбом в плечо Артура, — когда вы с парнями найдёте Джека. Решение звучало правильно, и Артур позволил себе прикрыть глаза и на секунду представить, как Киран дремлет под старой яблоней, пока лошади мирно щиплют траву рядом с нерадивым человеком, оставленным присматривать за ними. Они его, конечно же, простили бы, потому что карманы Даффи наверняка набиты яблоками и овсяным печеньем, которое можно умыкнуть, пока он храпит, надвинув на глаза шляпу. — А то барахло… Котелок, одеяла? Оно ещё у тебя? — Я отдал почти всё в общак, — удивлённо отозвался Киран. — Осталась кое-какая мелочь, да ещё кофейник. — Возьмёшь с собой. — Зачем? Лучше уж отдам мисс Гримшо, раз решил начать новую жизнь. — Вдруг я как-нибудь заеду. Он ещё не знал, что ехать будет некуда. Что не будет ни пастбища, ни старых яблонь, ни выкипевшего кофе в забытом кофейнике, ни разделанной рыбы на плоском камне у огня. Не будет головы, доверчиво прижимающейся к его спине, хотя он был тем ещё ублюдком, и честнее было бы приставить взведённый револьвер между лопаток. Но Киран был не из тех, кто решал проблемы пальбой. Вместо этого он улыбнулся — по крайней мере, так Артуру показалось, когда голая кожа плеча покрылась мурашками от тёплого дыхания — и протянул Моргану сигарету, которой хватило на последнюю, особенно поганую затяжку. — Тогда я буду ждать. Трещина на потолке потеряла свои очертания, перестала скалить зубы старой штукатуркой, вся съёжилась и исчезла, будто стыдясь себя в сравнении с человеком, который оказался надтреснут весь до основания. Артур улыбнулся в темноту, чувствуя, как отогреваются заледеневшие пальцы и тяжелеют воспалённые веки, как сознание, сжалившись, начинает погружаться в сон. Кое-что ещё ему всё же осталось. Спасти тех, кого можно спасти. Прожить день или два по совести. А уж потом… — Подожди, Киран, — с присвистом просипел Артур, закрывая глаза. — Всё равно там ни черта нет. Смерти нет.