Начало нового дня

— Ты милосерден, — сонным, успокаивающим голосом сказала Бай Хэхуай. — Хм, — сказал Му Минцэ. — Ты можешь проявить снисхождение, — подумав, исправилась Бай Хэхуай. Её рука не переставала вяло похлопывать его по груди тем жестом, которым матери успокаивают своих детей. — Хммм, — сказал Му Минцэ. Бай Хэхуай уловила послание: — Ты позволил Му Кэвэню вести мирную жизнь в Паучьем гнезде, когда яд изувечил его. Пожалел Су Муюя и Су Чанхэ после Бездны Плача, разрешив выжить обоим. Укрыл в Родном крае уцелевших после разорения Уцзяня подчинённых и подделал записи об их смерти. Собирался отпустить моего отца из секты и закрыл глаза на уход этого одержимого мечами ученика Се Цидао, Се Бусе. Сделал вид, будто знать не знаешь, куда подевались Су Цзиньхуэй и Су Муцю, а ведь один был главой семьи, а второй его ближайшим помощником. Ты порой щадил даже жертв, заказ на которых тебя вынуждали брать Чиновники из Зала Возвращения душ: Чанхэ рассказывал, однажды ты оставил в живых князя Чжэньси, Байли Лочэня. — У меня были эгоистичные намерения насчёт Су Муюя, — возразил Му Минцэ, — а задание защитить князя Чжэньси просто исходило от куда более высокопоставленного заказчика. — Слабо и натянуто, — убедительно сказала Бай Хэхуай. Её веки то и дело смыкались в полудрёме, тёплое дыхание касалось щеки Му Минцэ. — Попробуй ещё раз. Патриарх Тёмной реки недовольно зашевелился. Проблема с организацией убийц состояла в том, что это было до огорчения прибыльное дело. «Реки и озёра» были воистину богаты талантами: мастеров всяческих остановок дыхания и сердцебиения, впадения в спячку и изменения внешности, омоложения и восстановления после чего угодно развелось, как обезьян нерезаных. Невозможно было увериться, что ты избавился от кровного врага, если как следует не пощупал труп, лучше со вскрытием. И то не всякий раз срабатывало. А пощупать удавалось не всегда: опытные и битые жизнью в цзянху противники норовили свалиться со скалы, рухнуть в реку, устроить пожар, подсунуть вместо себя двойника или вовсе заморочить голову хитрой техникой. В таких условиях умельцы вроде Су Муюя были на вес золота и яшмы: его построение Восемнадцати Мечей, конечно, пластало тела на мясную лапшу, а техника Семи Убийств и Шести Истреблений и вовсе оставляла только кровавую пыль в воздухе, чем непоправимо портили покойникам загробную жизнь — какая уж тут целостность трупа! — но зато ты мог быть уверен, что та лапша после не соберётся в живого человека никакими чудодейственными способами. Бедному кроткому Су Муюю, безумному будде, правда, его умения тоже паскудили карму и репутацию: именно за эти две техники меча клан Байсяо и нарёк его одним из Четырёх Демонов цзянху, но кому из смертных удавалось прожить жизнь без потерь, верно? Семья Му также не зря проедала свой хлеб: там воспитывались специалисты по ядам и маскировке, ибо кто поймает вора лучше, чем другой вор, а мастера перемены лиц надёжнее, чем другой маскировщик? Вдобавок Тёмная река держала вторую после Байсяо лучшую сеть осведомителей в стране, чтобы не совершать досадных ошибок при определении личностей жертв. За изведение же, например, всего рода под корень, так, чтобы лет через двадцать откуда-нибудь не выполз мститель-недобиток в белых мехах и с белым же перьевым веером в зубах, Му Минцэ без зазрения совести драл с заказчиков тройную цену. И знал, за что драл (правды ради, после конфуза с Уцзянем платили Тёмной реке в таких случаях без звука и не торгуясь). Словом, настоящее, надёжное убийство в цзянху, полном умелых бойцов и искусных героев, ценилось едва ли не больше, чем в дольнем мире. Спрос на их услуги не иссякал, потому что всегда находились праведники, которые ценили свою репутацию, и беспринципные ублюдки, которые хотели гарантированного результата. Му Минцэ с досадой понял, что сон окончательно покинул его. Рядом ровно дышала Бай Хэхуай. Он снял её узкую ладонь с груди, беззвучно выскользнул из постели. Набросил шитый золотом нижний халат, не сводя глаз со спящей девушки. Вспомнил, как любил её вечером и ощутил сытое самодовольство. «Не такой уж я и старик». Му Минцэ всё ещё мог уложить противника с одного удара, пробежать за день два конных перехода с помощью цингуна, да и меч, так сказать, до сих пор вынимал из ножен по первой необходимости и без труда. Оба меча. Но вот бессонница у него была уже такая, какой не бывает у юнцов. Впрочем, он отказывался признавать это и предпочитал думать, будто виной тени прошлого, а не возраст. На его личном счету было больше восьми сотен душ — не шутки, достаточно, чтобы лишить покоя кого угодно! И это не учитывая тех, кого он приказывал убить, а не сам брался за дело. Правда, Бай Хэхуай, побывав в его сознании с помощью метода переноса душ, критически говорила, что уважаемый патриарх Тёмной реки обладает деликатностью тяглового вола и такой же душевной чуткостью, так что нечего строить из себя тонкую натуру, надо пить её отвары, побольше упражняться в боевых искусствах на свежем воздухе и поменьше курить дурман, а если так уж хочется, то перейти на травяные смеси, которые использует её отец, Су Чжэ. И сушёными сливами заедать. Но что она может понимать, чёрствая бесцеремонная женщина! Он вновь заглянул под полог постели, спрятал руку Бай Хэхуай под одеяло и подтянул его повыше. Тонкую кисею волновал ветер из приоткрытого окна: стояли тёплые летние ночи и ставни оставляли приоткрытыми до утра. Бледный свет заливал подоконник, бросал густые тени по углам. Месяц только нарождался, но звёзды светили ярко, так что до двери Му Минцэ добрался легко. Он мог бы пройти по этой комнате и в кромешной темноте, не потревожив ни одну половицу, привычка сразу запоминать расположение вещей в помещении осталась с ним с давних пор да так и не ушла окончательно, но сейчас в этом не было нужды. Разве что помогало не разбудить Бай Хэхуай. Он был в своём доме, в центре надёжного гнезда, где случайных людей не держал. Хотя Су Чжэ теперь каждый раз смотрел так, будто заново примеривался к месту патриарха, которое когда-то должно было перейти к нему по праву. Но к жажде власти это отношения не имело: он был отцом Бай Хэхуай, и тут Му Минцэ, в общем, мог его понять. Бай Хэхуай, чудо-лекарь, старшая по поколениям ученица долины Царя лекарств — Яован, любимая племянница главы клана Вэнь, должна была прожить в цзянху беспечальную жизнь. Меньше всего Су Чжэ хотел, чтобы дочь, даже не носившая его фамилию, рождённая вне организации и полностью свободная от неё, добровольно связала свою судьбу с Тёмной рекой. А если уж сделала это, то хотя бы ради молодого красавчика вроде Су Муюя, почти-праведного мечника, честного парня и уважительного младшего-ванбэя, с которым у Су Чжэ были отличные отношения. И точно не должна была гробить жизнь ради старого убийцы, волка с клыками, окровавленными по самые локти, мерзавца, у которого не хватало совести оставить девочку в покое и не рушить ей будущее, седого как лунь ровесника самого Су Чжэ, и так далее, и тому подобное. Все эти доводы Му Минцэ знал, сам каждый день мысленно повторял их себе, даже был с ними согласен. И не мог остановиться. Он давно женился бы на ней, не останавливай его суеверный страх. Так-то члены трёх семей вполне и поклоны отвешивали, и приданым обменивались, всё как у людей, но свадьба в цзянху часто бывала поводом для куда менее приятных вещей. Мести, кровопролития, переворота власти. Да что Тёмная река, вот хотя бы вспомнить приснопамятный брак между Гу и Янь лет тринадцать назад, куда притащили аж гроб с телом прежнего любовника невесты. По совместительству старшего брата жениха. Там, правда, разошлись полюбовно: старшего брата невесты тоже прирезали для симметрии, а сами брачующиеся с облегчением разбежались в разные стороны. Или вот состоявшаяся десять лет тому назад свадьба между императором, в ту пору ещё Третьим принцем, и наследницей отряда Теней, И Вэньцзюнь. Туда, говорят, всю церемонию сам Е Динчжи ломился — не добился ничего, подождал год и попросту украл жену у мужа, а потом, когда её во дворец вернули, встал во главе Тяньвайтянь, обучился демоническому пути и устроил весёлую жизнь всему Бэйли. И в следующий раз штурмовал уже не резиденцию принца, а столицу. Кто знает, за кого принимали Бай Хэхуай в секте — любовницу, наложницу, фанатичную целительницу, греющую ему постель исключительно в лечебных целях? От греха подальше, видимо, решили считать, что патриарх ограничился тремя поклонами небесам, земле и предкам, и уже, как он слышал, обращались к ней как к официальной супруге и хозяйке. Су Чжэ тихо зверел, и кланяться ему, например, Му Минцэ побоялся бы — как бы не огрел посохом саньмо... Звёздный свет плескался в чаше двора, как серебряное вино — до краёв. Куда привольнее, чем в спальне с её занавесями и ширмами. Сам двор — внутренний, укреплённый, с четырёх сторон окружённый верандами жилых помещений, — был тих и пустынен, хотя Му Минцэ знал, что где-то здесь караулят дежурные из Паучьей тени. Он постоял у перил, дыша ночной свежестью, вытащил трубку и огниво, но закуривать не стал. Повертел в пальцах и спрятал обратно. Нюх у Бай Хэхуай, как у каждого лекаря и каждого Вэнь, был лучше, чем у лисицы, и она опять начала бы ругаться из-за нарушения своих предписаний. Дожил, с печальным весельем подумал Му Минцэ. Ещё немного, и дойдёт до самодельного тайника под половицей, чтобы прятать там деньги и выпивку от надзора. Стон посреди ночной тиши раздался так внезапно, отдавшись эхом в гулком пространстве двора, что в руку Му Минцэ сам собой скользнул запасной клинок из рукава. Через миг, впрочем, он понял, что это такое: спутать с боевым кличем или возгласом боли его можно было только от неожиданности. Однако! Ничего себе послабления дозволяются в Паучьей тени при Су Муюе... Толкнуло Му Минцэ в сторону шума, конечно, не любопытство, а исключительно бессонница, вызванная тёмными мыслями — восемьсот тридцать четыре души, напомнил он сам себе. Впрочем, стоило виновнику понять, что он позволил себе лишнее, как всё стихло. Но Му Минцэ, как и всякого Му, учили определять правильное направление звука на боевых построениях, путающих разум, — он безошибочно двинулся вдоль террасы, ступая беззвучно, как кошка. Дошёл до нужной стены, поискал место для наблюдения: тут все стены были в таких умело замаскированных резьбой и росписью щелях, отверстиях, тайных оконцах, бойницах под стрелы и иглы — надо было только знать, где искать. Посреди полутёмной, освещённой лишь парой свечей комнаты стоял Су Чанхэ, да в таком виде, что Му Минцэ его не сразу узнал. Довольно узкое, по фигуре сшитое платье, покрытое вышивкой, кажется, в три слоя, и если Му Минцэ не подводили глаза — двусторонней. Само платье густо-синее, затканное чёрной, алой, пурпурной, травянисто-зелёной, жёлтой нитью, а рукава, украшенные пышной бахромой и кистями по краю, и вовсе, казалось, из одной той вышивки состояли. Во дворце мастерицу, способную сотворить такое чудо, оторвали бы с руками. На шее — три серебряных ожерелья, каждое массивнее и длиннее предыдущего, доходящие до талии и больше похожие уже на нагрудник, чем на украшения. На голове — серебряная шапка, другого слова Му Минцэ не подобрал, хотя оно казалось оскорблением для этой сложной конструкции из гнутого цветного серебра, украшенной подвесками и колокольчиками с изображениями птиц, бабочек, рыб, монет и животных. Некоторые из подвесок были по добрых два с половиной чи длиной. Всё вместе создавало вокруг Су Чанхэ светящийся ореол, с ног до головы окутывая плывущей, размытой, серебряно-жемчужной дымкой. И в этом нереальном звёздном мерцании его островатое, хищненькое лицо, самой природой созданное легко складываться в зловещие гримасы, как на масках, которые продают на спектаклях оперы-бяньлянь, делалось нежным, испуганно-удивлённым. Потому что на коленях перед ним стоял Су Муюй в облачении Призрака и медленно, подворачивая слой за слоем, поднимал подол его платья. Оскаленная «демоническая» маска валялась рядом на полу. «Что за разврат!» — осуждающе подумал Му Минцэ. Устроить такие игрища посреди его дома, по меркам цзянху едва ли не на виду, да ещё и когда Су Муюй должен быть занят делом — обеспечивать безопасность! Му Минцэ осторожно сместился, поморгал и приник к смотровой щели другим глазом. И мимоходом порадовался, что не закурил — запах дыма насторожил бы этих двоих вмиг. Чего он там не видел, конечно — за долгую карьеру убийцы каких извращений только не навидаешься, охотясь за жертвой и скрываясь от преследований. Сам он, правда, после пары юношеских опытов твёрдо понял, что предпочитает женщин, но посмотреть любил. Он и к опере поэтому всегда был неравнодушен, и ярмарочные представления посещал охотно. Хорошее зрелище есть хорошее зрелище, а Су Чанхэ и Су Муюй сейчас давали первоклассное выступление. Обе руки Су Муюй запустил Су Чанхэ под платье — это был, если Му Минцэ правильно угадал, полный парадный наряд племени мяо. Женский наряд. Сделанный на заказ, потому что как ни тощ был Су Чанхэ, плечи у него всё-таки были не женские. И это самое платье навряд ли было рассчитано на заметный, выпирающий спереди даже сквозь тяжёлую парчу бугор, или на то, что его будут не расстёгивать, а вот так задирать, как на девке в подворотне. А хотя — кто их знает, тех варварских баб, уважительно подумал Му Минцэ. Если они в брачную ночь вот так же женихов приходуют, то ничего удивительного, что у них до сих пор матриархат. Су Муюй высвободил наконец член Су Чанхэ, открыл рот и положил его себе на язык. Посмотрел снизу вверх затуманенными, дурными глазами, вдохнул через нос. Щека у него вздулась, когда он сомкнул губы. Су Чанхэ покачнулся на ногах и погладил его по этой щеке рукой. На пальцах у него было восемь серебряных колец, по одному на каждый, кроме больших, запястья унизаны браслетами. Пошевелиться он не мог, чтобы не порвать одежду, нагнуться как следует из-за ожерелий тоже, и даже держаться руками ему было не за что. Приходилось стоять ровно и терпеть, пока Су Муюй сосал ему член. Ещё бы, подумал Му Минцэ, отстраняясь и рассеянно прислушиваясь к сонному щебету птахи где-то за пределами Паучьего гнезда. Звёздный свет потускнел, молодой месяц чуть поблек на небе — ночь перевалила за середину, приближался рассвет. Такой наряд весил цзиней двадцать, а то и двадцать пять, больше, чем иной доспех. Су Чанхэ, скупой до каждой монетки, когда был просто убийцей, и невероятно расточительный после того, как получил власть, всё-таки вряд ли купил бы себе такой для забавы. Значит, заказал его Су Муюй, должно быть, грохнув на это все свои сбережения за много лет. А ещё это значило, что Су Чанхэ и без архивов Тёмной реки прекрасно помнил, кто он такой и откуда, и годами успешно лгал о своей потере памяти всем, включая сердечного дружка. А вот теперь, видно, проговорился... И Великий евнух в отставке Чжоцин, выходит, тоже не зря откинул свои бархатные с гнутыми носами евнушьи тапки в славном городе Тяньци. Почти откинул, Му Минцэ слыхал, что теперь у него не хватает сил даже на то, чтобы покидать усыпальницу покойного императора. Му Минцэ мельком заглянул в комнату: Су Муюй теперь стоял на четвереньках, по-прежнему одетый как Призрак, но со спущенными штанами, спасибо хоть зонтик с собой в постель не потащил. Су Чанхэ с сумасшедшим лицом, в перекошенном, скомканном до подмышек платье и съехавшем уборе вставлял ему сзади. Надо как-то влить обратно в секту этот маленький бунт, в который уже раз подумал Му Минцэ. Этот их, Гуаньинь помоги, Другой Берег. Найти способ совместить их желания с обычными занятиями организации. Дать молодым отдушину, что ли, позволить уход при соблюдении некоторых условий, или хоть предоставлять несколько лет свободы юнцам, пока не нагуляются. Ослабить правила насчёт браков с посторонними. Проявить то самое милосердие, о котором твердила Бай Хэхуай и на которое он якобы способен. Потому что если держать крышку на этом котле слишком плотно, рано или поздно варево ошпарит до кости, в чём уже убедились на своём опыте Чиновники из Зала Возвращения душ, дураки из отряда Тени и лично Первый принц. В конце-то концов, не обязательно ведь сразу рушить основы. Существует же в цзянху клан Тан, опора праведности — вот уж всем опорам опора, увешанные сверху донизу скрытым оружием, не брезгующие ядами и облачённые в чёрное до сих пор, видно, кое-какие повадки предков передались потомкам. Или клан Вэнь, родная семья матери Бай Хэхуай, первые на всю страну отравители. Или даже крепость Лэй — ах, герои, ах, удальцы, шумные и прямолинейные, отказавшиеся от пути меча ради игрищ с порохом. И никто уже не помнит, что начинали они когда-то как одна секта, и именно с неё создатель Тёмной реки, один из соратников императора-основателя нынешней династии, скопировал её устроение. Недаром Вэнь и Тан так холодны друг с другом, а Тан и Лэй и вовсе грызутся, как собаки — для некоторых видов ненависти необходимо кровное родство. Не нужно выпрыгивать на свет, как паяцы на ярмарке. Сойдёт и медленное появление в светлеющих утренних сумерках. И ничего страшного, если новый день будет, так сказать, слегка пасмурным. Му Минцэ вернулся к двери в свою комнату, вытащил трубку, нашёл взглядом силуэт свиньи Чжу — вот, значит, кто сегодня дежурит, очень уж характерная маска... И всё-таки закурил, глядя, как на Паучье гнездо медленно надвигается рассвет.