Дело практики

Внимательно следя за бликами на гранях своего стакана, Арсений думает, что контекст — это, зачастую, вообще лишнее, и говорит: — Почему мы никогда не целовались? Антон поворачивается к нему медленно, как ковбой в фильме-вестерне, который подсчитывает, сколько патронов осталось у него в обойме. Взгляд у него, которым обычно смотрят на развязавшийся шнурок. — Охуеть, претензия, — отвечает он. Держится лишь секунду, может, две, и улыбается. — Да нет, это... — Арсений выдыхает носом смешки, и рука у него пытается нарисовать примирительный жест прямо вместе со стаканом, и с виски, готовым вылезти из этого стакана. Лед стучит об стенку, как дурацкие мысли стучат об стенку черепную: мысли о ковбоях с развязанными шнурками и поцелуях с коллегами. — Я имею в виду, на сцене. Антон поднимает брови. — С Сережей же я вот целовался, например, — говорит Арсений. — Сколько раз. — Так я тоже, — хмурится Антон, — ну, типа, да? На сцене. — В том числе, — кивает Арсений. Приглушенный свет скользит по белкам чужих закатывающихся глаз, и он кивает еще раз. — И с Позом. Антон кукожит лицо так, будто пытается не засмеяться. Правильно. У них тут очень серьезный разговор. — У тебя бинго, что ли? — спрашивает Антон таким тоном, которым спрашивают о наличии болезни. — Что это за подсчеты? — Самое жалкое бинго в мире, — Арсений важно отряхивает футболку на груди, — из трех сегментов. — Пьяница, — журит его Антон, — пьянчуга настоящая. Арсению приходится вытянуться через весь стол, чтобы достать до бутылки и подлить немного мимо своего стакана. — Вчера на концерте, — Арсений неграциозно перекатывается на бок, опирается лицом об руку, чтобы она перестала шевелить пальцами по направлению к пушистой олимпийке Антона. — Ты прямо отпрыгнул. Когда я потянулся к тебе. — Не знаю, — Антон жмет плечами. — Мне показалось, что так будет смешнее. Тон его сквозит угрюмостью, но вряд ли потому, что смешнее не было. Смешнее не было, вспоминает Арсений, раза три. Раза три он в роли надоедливого (но галантного!) ухажера подступал к Антону, и раза три Антон отшатывался, уворачивался, выкручивался. Арсению даже в какой-то момент стало его жалко. Но не сильно. Столько лет вместе — и даже не пососаться на сцене понарошку, ну что за дела? — Значит, нет никаких проблем, — говорит Арсений. — Никаких проблем, — подтверждает Антон. — Тогда давай. — Чего давай? — Поцелуемся. — Если так будет смешнее? — Нет. Не на сцене. Сейчас. — Арс, ну честно. Ты придурок? — По-Брежневски типа, знаешь, — Арсений вытягивает губы трубочкой, — чмок и все. — Нет! Рот раздосадовано округляется от такого нахальства. Арсений тут предлагает свою безвозмездную помощь, а что в ответ? Он взывает к рациональному: — А как мы еще этот барьер перео... пре... Арсений трясет опустевшим стаканом, потому что это стакан виноват, что он не может найти слово. На всякий случай Арсений трясет его подольше. Пускай получает. Что он там мешал ему сказать? — Преодолеем! — восклицает Арсений. — Барьер. Как? — Ебаные караоке-бары, — сетует Антон, ковыряя шарик ванильного мороженого нелепо-гравированной ложечкой, — постоянно какая-то хуйня в них. Постоянно. — Хорошо, — вздыхает Арсений, — не будем. Не то чтоб уж я прямо хочу тебя целовать. Хотя, признаться честно, Арсений хочет. Хочет что-нибудь натворить. Не потому, что он ужасно пьян: натворить что-нибудь ему хочется всегда, просто когда он пьян, ему еще легче себя не сдерживать. И Антон тоже любит творить что-нибудь. В этом их сила. В этом их слабость. — Ты реально баклан, — заключает Антон с каким-то смиренным восхищением. — Давай, ладно. — Н-да? — Н-да, — передразнивает он, и его враждебно поднятые плечи немного опускаются. — Пошли тогда. Ребра у Арсения вибрируют от музыкального ритма, и слова песни добираются до него с опозданием, хотя он знает этот текст, но пока он смотрит на смешное паникующее лицо Антона, текст этот для него ничего не значит. Туц-туц-туц, говорит музыка. — Пошли, — говорит Антон. — Только мне мороженое доесть надо. Арсений, обмякая в диван, пинает его ногой под столом. — Ну чего? — Антон пинает его в ответ, — оно же растает. С карамелью, — делает он веское замечание. Чтобы занять чем-то губы, которые не используют в целях повышения квалификации, Арсений пришвартовывает их к кромке злого стакана. — Арс! — долетает до него крик Стаса в паузе между исполнениями, — я сейчас из нашего выберу, пошли! Ударившись коленкой об стол от неожиданности, Арсений пытается притвориться мертвым. — Антон, — шепчет он, проезжаясь ребром ладони ему по бедру, — срочно пойдем. Срочно пойдем со мной сосаться. — А "пожалуйста"? — Сейчас, — торопит его Арсений. Пока его уловку не раскусили, он резво выпрыгивает за Антоном из-за стола. Антон зачем-то хватает его за полы футболки: — Давай к черному, мы там курим. В ногах из веса только жара летней ночи. У черного входа Антон все недоволен: — Нет, ну, прямо тут? — он вытягивается, пытаясь что-то высмотреть у Арсения за плечом. — Что ты меня как в маршрутке зажал. Арсений руки, блокирующей Антону выход из угла, не убирает. Он, вообще-то, облокотился на столб у лестницы, чтобы не осесть на мокрый асфальт, потому что виски тянет его туда самым настойчивым из образов. — Это когда ты в маршрутке ездил последний раз? Арсению отчетливо представляется ровный голос — следующая остановка: "Пиздец", говорит он, когда двери уже закрываются. — Пошли вон это, — Антон кивает на темно-зеленые баки, — вон туда. — За помойку? — умиленно спрашивает Арсений. — Вот она, романтика по-Воронежски. — Ну если выйдет кто, — ноет Антон, и шагает по теням, чуть нагнувшись. Нелепый двухметровый грабитель. — Представь, — важно начинает Арсений, — "Горбатая гора", где ничего не меняется, но только все ходят в кроссовках. В "Найках". — А это обязательный какой-то ритуал? — спрашивает Антон участливо. — И шнурки еще в каждой сцене по-разному завязаны. А иногда нет! Иногда развязаны. И это никак не объясняется. Антон трет руки о штаны, но вряд ли это из-за того, что он разволновался от предложенного сюжета. Сомнение на его лице Арсений различает даже сквозь густую темень и алкофильтр. — Мы же с тобой через красную комнату прошли, — хотя чаще, думает Арсений, это красная комната проходила через них, — а это будет, ну, как лужа для серфера. — Вообще нахуй непонятно зачем, имеешь в виду? — Ты реально стремаешься? — пьяная смелость выталкивает из Арсения какие-то тонкие смешки. С небрежным спокойствием он уточняет: — целовался с мальчишками когда-нибудь? — Какими мальчишками, Арсений, — Антон сдвигает брови, фыркая. — Целовался. — А с муж-ж-жчинами? — Да блядь, — Антон смеется, и кладет ему руку на шею. Он касается губ Антона быстро, как в детском садике, непривычно задирая голову. Думает еще комичный чмокающий звук сделать, но момент теряется в складке между Антоновых бровей. — И что, — говорит он, возмущенно моргая, — и все? — А чего, — губы взволнованно щекочет, и Арсений их поджимает, — мы же чисто барьер пошатнуть. Антон сам выглядит искренне-непошатнутым. — Блин, а я что-то, — он дергает уголками губ в неопределенной эмоции, — напрягся реально. — Щас? — Не, на сцене. — Ну, вот видишь, — Арсений треплет его по плечу в жесте "хорошая работа, коллега", — ты же профессионал. Антон наклоняет голову в сомневающемся согласии. — Закреплять пройденное будем? Арсению кажется, что он шутит, но целевая аудитория шутку не распознает. Лишь задумчиво кивает и подается вперед. И как-то оно, стоит признать, неловко. Арсений виду, конечно, не подает. Он профессионал, и делает то, что профессионал должен. Профессионально мнет губами чужой рот. Он умеет не обращать внимания на неловкость, иначе не было бы ему места в юморе. А Арсению в юморе — место. И Антону тоже. Он с неловкостью справляется отлично. Мокро дышит Арсению в рот и гнется навстречу. Еще бы оно было не так. У них, вообще-то, юморная карьера общая. С Антоном. С его коллегой многих-многих лет, которому он елозит языком по деснам. Алкоголь у Арсения сейчас вместо спинномозговой жидкости, но что сцена затянулась, он понимает даже до того, как Антон пальцами ползет по его ремню (как будто хочет пересчитать его патроны). Тайминг в шутках — это главное. И, хваля внутреннее понимание таймингов юмора, Арсений заставляет себя побороть комичное желание притянуть Антона за олимпийку. Но напоследок все-таки чужую талию ощупывает. Раз уж руки все равно там лежали. — Тих, тих, — Арсений отстраняется, чтобы не дать себе сделать чего-то, кроме отстранения, — это мы уже как будто сильно вперед программы идем. Антон в ответ разморено лыбится. С этой улыбки Арсений считывает наличие великого множества отягощенных опьянением и врожденной хитростью мыслей. А секунду назад Арсений считывал оттуда чужую слюну. — Ну че, — интересуется Антон. Арсению выводы на ум не идут, и он решает, что пора им самим, наверное, куда-то тогда пойти. Хочется схватиться за Антона (за что угодно, если честно, хочется, но Антон ближе всего и мягкий), потому что, когда Арсений моргает, рассветное небо немного раскручивается. Рука тянется под чужой бок, но лимит, решает Арсений, на сегодня исчерпан. Только одним пальцем он задевает молнию на олимпийке Антона, как будто случайно. — Арс, — говорит Антон вдруг собранно. — Ты хочешь отсюда... — он дергает головой в неопределенном направлении. — Почему, — шмыгает Арсений носом. Разгорячился он на ветру в одной футболке. — Тебе плохо? — Нет, — говорит Антон после паузы. И выглядит он вроде ничего, в обморок падать не собирается. Всего-то рабочий момент, думает Арсений. Пососались и пососались. Все — для общего блага. Да, такие вот они. Жертвенные. — Что тогда, — Арсений, чтобы поправить волосы, мотая головой, тянет в них пальцами: Антон за них немного хватался. Тоже пытался не упасть, наверное. — В караокешную? Антон заторможенно моргает, а потом резким завершающим жестом проезжается рукой Арсению по локтю. — В караокешную, — он, сунув руки в карманы, делает косоватый шаг в обговоренном направлении. — У тебя там со Стасом песня как раз. — Блин, ну, — Арсений давит смешливые вздохи, — все-таки это традиция, да? Я чту традиции. У черного входа летает несколько искорок зажженных сигарет. Журавль рвано выпускает изо рта дым и кричит им: — Чего вы там дрочитесь за углом? И не зовете никого. Развязанные на одном кроссовке шнурки мажут по мутной воде, когда Арсений почти удачно перепрыгивает лужу, которая, вообще-то, была совсем не на его пути. — Мы побежали за крысой, — говорит он так уверенно, что на секунду даже сам себе верит. Улыбаются все, кроме Антона.

***

Арсений не любит откровения, но в тишине раскалывающего голову похмельного утра он готов себе откровенно признаться: вчера он сделал неправильный выбор для себя сегодняшнего. Ему кажется, может, некоторые вещи вообще не случились, просто показались. Чего только не увидишь на дне стакана. А он их видел вчера — неприлично много. — А как, — Арсений прижимает ко лбу холодную банку "Ред Булла", — если дно одно... То оно дно, — не лишенной мудрости интонацией замечает он, — а несколько? Антон не отрывает стеклянного взгляда от стеклянного окна. — Донов, — по-сонному злым голосом отвечает он. — Донов стаканов, — задумчиво произносит Арсений. — Это фамилия? — Да. Двойная. Рука Арсения влажная от конденсата с банки, и Арсений немножко взвывает. Получается не слишком похоже на вой о помощи, больше на прощальный. — Стас, давай его просто на громкую и начнем уже, — говорит Антон. — Он сказал, что едет. Сережа вчера единственный не занимался разглядыванием донов стаканов. Мудрый человек. Поэтому, наверное, в десять утра в офис тоже не приехал. — Он же говорит обычно от имени себя, существующего на час вперед, — цокает Арсений, — не знаешь, что ли. — С двух фронтов меня, — Стас с раздражением крутит на голове кепку. Он сейчас лишь жалкий, потускневший отблеск того человека, который пел вчера "Вишневую девятку". — Щас, ждите, — говорит он со вздохом, ушаркивая в коридор. Арсений щелкает ушком банки, и Антон, делающий вид, что стал памятником посреди кабинета, резво нацеливается на него взглядом. У Арсения еще не вся жидкость на языке распузыривается, как Антон, перегнувшись через стол, цапает банку в свою сторону. Вообще, Арсений думал, что только для себя ее взял. Забыл, что некоторые живут тут по дворовым законам. Все твое — не только твое. Когда Арсений прикладывается к возвращенной банке, брезгливость молчит: то ли еще не проснулась, то ли помнит, что вчера такую же слюну Арсений слизывал прямо из вот этого чужого рта. Стыдоба. — Шаст, — зовет он, рассматривая тапки в синюю клетку у себя на ногах. — А я вчера не совсем как мудак вел себя? Антон моргает. Он говорит: — В смысле? — Ну в смысле, — Арсений гнет голову к плечу, оглядываясь, и немного молчит для загадочности. — Зачем вот я тебя склонил к... повышению квалификации. — А-а. Арсений трет слипающиеся от похмелья глаза. — Ты на сцене... все нормально делаешь, в общем. Я херню нес, — говорит он. — Ладно, — Антон ведет одним плечом. — Я понял, что ты меня просто подъебнуть хотел. Арсению хочется сказать что-нибудь остроумное. — А? — говорит он. — Зачем? — Ну а как? — Антон выпрямляется на стуле. — Реально просто экспромт-тренинг решил мне устроить? — Ну сам подумай, — Арсений чуть склоняется, чтобы оказаться ближе, — кто вот тебя бы научил, если не я? Стас? Стас бы не научил. — Фу, Арсений, — Антон улыбается. — Нос как задрал. Не прямо ты меня научил. — Это когда ты показывал, как банку пива кольцом открыть? — отзывается Дима, приваленный лицом в диван. — Он и без тебя умел, подтверждаю. Точно. У него на тумбе утром кольцо валялось, которое для демонстративных целей Антон вчера протянул ему, как чеку от гранаты. Арсений точно не забыл его взять. Он щупает карманы на джинсах и там только какие-то чеки. Ладно, но Арсений очень сильно думал о том, что ему надо не забыть его взять. Это должно за что-то считаться. — Пойду тоже из холодильника че-нить достану, — вздыхает Антон, поднимаясь. Арсению не очень важно, как выглядит то, насколько быстро он подскакивает, чтобы ринуться вслед за Антоном. Вообще, наверное, не всегда надо делать сложно там, где не сложно. Это же не новая история: Арсению нравится дразниться, и ему нравится дразнить Антона. Но это было бы вполовину не так весело, если бы Антон был против. — Шаст, ну, — он выдыхает носом и решает спросить обобщенно: — точно все нормально? — Не знаю, — он жует губы и поднимает на него виноватые глаза. — Стремно как-то пиздец. Хотя мы там вроде, — он хмурится неловко и весело, — на противоположный результат работали. — Не угнетайся. Это довольно-таки хитрое дело, знаешь. С мужиками, — Арсений по-дурацки играет бровями, — эт самое. Не всем дано. — Мне дано, — говорит Антон просто. — Угу-у, — тянет Арсений. — А Ира в курсе? И это вроде как шутка, и Антон вроде как улыбается, хоть и кривовато. Он случайно цепляется рукой о тяжелый магнитик на холодильнике. Смотрит на этот магнитик, потом снова на Арсения. С лишенным какой-то определенной эмоции лицом он спрашивает: — А ты как думаешь? Арсений ничего не думает. Ему не надо ничего об этом думать. — Тебе вообще вот не кажется, — Антон находит его взгляд, — что как будто бы, знаешь, — он склоняет голову набок, и холодный прямой свет кладет ему на щеки неприветливый контраст. — Это я мудак. Если бы на штанах Арсения был ремень, он бы сейчас за него держался — держался бы обеими руками, как ковбой, который хочет сделать вид, что точно знает, сколько у него осталось патронов. Но у него нет ремня, поэтому он просто сцепляет руки в карманах худака, и нащупывает что-то маленькое и жесткое. Он уточняет: — У нас соревнование? Антон улыбается. — Ты же вчера вообще... не ля-ля был. Я, ну, еще более-менее. Но зачем-то подкинулся. Холодильник жалобно пищит: хочет закрыться от этой нелепой сцены. Антон отпускает дверцу, так ничего и не взяв. Атмосфера в комнате повисает какая-то странная. Ну, такая, которая обычно возникает, когда вы с коллегой обсуждаете, как вчера пососались. Пососались и пососались, думает Арсений устало. Взрослые же люди. Арсений, вот честно, жил бы отлично, не зная, что его коллега Антон Шастун классно целуется. Но вот он знает, и что теперь, на колени упасть и расплакаться? — Слушай, ну, если тебе так легче будет, — Арсений, благородно пожав плечами, достает из кармана чужое кольцо и протягивает его на раскрытой ладони, — то считай так. Синие круги у Антона под глазами сминаются от улыбки, и подбородок у него дергаются, но он не успевает сказать, чего бы там сказать не хотел: на кухню втекает взъерошенный Сережа. Он харизматично зевает и спрашивает: — Чай кто будет? — В жару-то, конечно, — цокает Антон сквозь смех, мокрой ладонью сгребая свое кольцо с руки Арсения. Они оба мудаки, либо никто, так что все хорошо, думает Арсений. Все хорошо.

***

Арсению нужно ровно полсекунды, чтобы понять: было бы смешно, если бы Антон его сейчас понарошку поцеловал. Еще полсекунды — на то, чтобы, ощутив волну паники, не дернуться, нырнуть в нее, оседлать. Сделать частью шоу. Да, было бы смешно. Если честно, даже очень смешно. Только Арсений не успевает. Волна его накрывает, как ладонь Антона накрывает его шею, и его сердце, кажется, гудит громче толпы, когда Антон тянется к нему, и Арсений — дергается, и делает шаг назад. Сережа появляется из-за плеча, как ангел, и шутит завершающую для сцены шутку, потому что губы у Арсения смяты волнением, зудящим, как морская соль, и сам Арсений пошутить не может. А это, вообще-то, невозможно. Чтобы Арсений не мог пошутить. Кажется, волна его не просто сбила, она его схватила и пронесла по каменистому дну. Непонятно, сколько ему еще отмываться от водорослей и позора. Водоросли, кстати, не только метафорические, потому что перед ним стоит полупустая, вымазанная в соевом соусе тарелка роллов. Стоит она там, прямо перед Арсением, потому что концерт закончился, а издевательства от судьбы — нет. Они в него, если честно, уже не лезут. И роллы, и издевательства. — Шаст, — зовет он, и, чтобы проверить, что это в нем еще осталось, говорит: — пошли пососемся? — Арсе-ений, — неодобрительным тоном тянет Стас, вздергивая вверх палочку, с которой тут же слетает шматок имбиря. — Настолько не нравится ресторан, что ты вот такие способы побега выдумываешь? — Я не выдумываю, — хмыкает Арсений, бессильно падая на спинку дивана. Она, конечно, маленькая для его роста, и головой он свешивается. — Никогда. — Да нет, я вот подумал, кстати, что правильно ты сделал, — утверждающе утянув брови вверх по лбу, Антон кидает горсть мармеладок себе в рот. Не очень понятно, почему он ест мармелад в суши-ресторане, и почему горстями. — В моменте забавно совпало, но не надо было. Это, знаешь, такой... Сильно дешевый прием. — Я люблю дешевое, — беспомощно отзывается Арсений. — В смысле, — Антон пожимает плечами, — как на перестрелку прийти с ракетницей, понимаешь? Арсений привычно пихает чужую коленку под столом, и этот жест незамедлительно отдается ему в ухо фыркающим выдохом, как будто Антон — игрушка-пищалка. Вцепиться бы в него зубами. — Так это охуенно звучит, — вздыхает Арсений. — Вообще не успокаиваешь. Передал мне свою... непрофессиональную заразу и радуешься. — Я радуюсь? — Антон касается груди внешней стороной ладони, чтобы, видимо, в порыве напускной драматичности не оставить на себе мармеладного сахара. — Не-ет. Я расстроен больше тебя! — Угу. — Больше всех. — Точно. Антон, чавкнув мармеладками, горячо кивает. — Может, ты прав, — сдается Арсений. — Может, нам вообще надо, знаешь... вот эти все поцелуи понарошку оставить на какой-нибудь случай... когда они прямо хорошо себя вести будут, да? — Ну не-е, — Антон жестом стратега чешет подбородок и тоже откидывается назад. Они касаются рукавами футболок. — Надо их внезапно, чтобы они сами не поняли, как так. Вот это будет смешно, мы же так хотели. — Парни, вы сошли с ума? — интересуется Стас таким голосом, будто ответ он уже знает. — Вы что обсуждаете вообще? — Не подслушивай, — говорит Арсений сидящему в метре от него Стасу. — Взрослые разговаривают. — Где? — с возмущением спрашивает Стас. Прикрывая глаза, Арсений думает, что лучше бы он сам пошел на корм рыбам, а не рыбы на корм ему. — Знаете, что, — с непринужденным недовольством говорит Антон, — я что-то лапши этой острой наелся и сижу в ахуе. В отель поеду, наверное, — кинув взгляд на Арсения, он быстро тычет пальцем об приложение в телефоне. Губы кривятся, когда Арсений, щелкнув экран для проверки времени, смотрит на почти пустой значок батарейки. Он кивает Антону и вслед за ним поднимается из-за стола. — Шаст, — зовет он в такси, не отрываясь от световых всполохов фонарей в окне. — Дашь мне блок от зарядки ща? А то я проебал где-то. — Угу, — говорит Антон после долгой паузы. Укладывая в кармане блок поудобнее, Арсений тянет свободную руку, чтобы попрощаться, и она несмело застывает на полпути. Не просто так, конечно. А потому что Антон, смотря ему в глаза, спрашивает: — Уходишь? Да, вот так он спрашивает. Арсений заминается. Он себе в компанию на вечер планировал взять лечь спать пораньше и пива. Несколько пив. Антонов — ноль. — Ты же, — начинает Арсений, — напиздел про лапшу, да? Недоумение пытается согнуть Антону бровь перпендикулярно глазу, и это привычное выражение лица Арсения утешает. — Конечно, напиздел. Но я не... — Антон выпрямляется, и рассматривает его задумчиво. — Ты к чему вообще? — Ну, типа... — Арсений поджимает плечи. А Антон к чему? — по пивку. — Ты предлагаешь? — Я думал, ты. — Ты уебок? — с ласковой улыбкой интересуется Антон. — Сосаться будем или нет? А, ну да. Пива, пососаться. П-ростые радости жизни. — Точно, вот эти читкоды от плохого настроения, — фыркает Арсений. Зачем-то он смотрит на кровать Антона. Такая же, как у него в номере, хорошая полуторка. Надо, наверное, лечь спать пораньше. У него, в конце концов, был трудный день. Вот это на концерте, и роллы, и Антон еще достает его. — Без пива никак, что ли? — цокает Антон. — Понятно. — О-ой, отстань тоже, — говорит Арсений, делая шаг по пестрому ковру. Шаг он этот делает назад, конечно. Как сегодня на сцене. Какие тут еще варианты? — Давай, до завтра. По пути в свой номер Арсений считает настенные лампы в коридоре, чтобы не думать о том, что сейчас произошло. Четыре. Четыре лампы между их дверьми. Арсений возится с замком и желанием повернуть голову в ту сторону, из которой он пришел. Больше, чем хотелось бы — с обоими. Провод от зарядки он находит сразу, спутанный, как клубок ниток. Сжимая в руке блок, Арсений садится на кровать как-то мучительно. По животу расползается дрожь, как если бы рыбы, которых он съел, ожили и начали ползти ему вверх по горлу. Рыбы, которых он съел за всю жизнь. Никакого пива, решает Арсений. Пиво — это напиток победителей, а он сегодня терпит поражение даже перед собственными бестолковыми мыслями. Под кожей что-то ноет, стыдливое и не боящееся горячего пара и мочалки. Как это вообще все так вышло? Так нелепо. Да вот даже если... если Антон... нет. Арсений зло собирает намоченную челку со лба. Нет, нет, нет. Может он хотя бы в душе не думать о мужиках, с которыми работает? Он не думает. Не думает. Это же просто: не думать о мужиках. Вот он и не думает о них. Мокрый, Арсений стоит перед зеркалом, и холод плитки зудит ему в пятки, выпадающие из дурацких маленьких отельных тапок. Хочется поругаться на эти тапки, но они ни в чем не виноваты. Виноват только Арсений. Давно он себя так беспомощно не ощущал, но сейчас ему кажется, что он заслужил. За трусость. Просто поцеловать кого-то — ну что в этом страшного? Арсений же сто раз это делал. И на сцене, и вне сцены. Сотни раз. Тысячи. Сотни тысяч раз. Это же все театральщина. Арсений целуется с людьми, с парнями, потому что это ничего не значит. Когда ему так нужно, это ничего не значит. Ничего. Он актер. А дел тут — раз плюнуть (а можно и не плевать, это уже кому как нравится). А он сегодня даже на сцене не смог. Только таких вещей, которых Арсений не может сделать на сцене, не бывает. Он может все. И поцеловаться с Антоном. И понарошку, и как угодно. Хоть сейчас. Не то чтобы он этого хочет. Точно нет. Арсений накидывает одеяло себе по брови, пытаясь скрыться от давящей тишины отельной комнаты. Или, может, хочет, но тогда ничего такого. Что это, преступление? Арсений что, преступник? Нет, конечно. Он актер. Профессиональный актер. И Антон тоже. Антон — профессионал. Бывает, что профессионалам тоже нужна помощь. Нужно... поговорить с кем-то на чисто профессиональном языке. Антон сам предложил, в конце концов. Помочь Арсению. Как Арсений ему тогда. Арсений не часто об этом думает. Не так часто он вспоминает, как Антон кусал его за губу, терся об него щетиной и крепко держал за бедро. Не часто. Но бывает. Он не знает, как часто об этом вспоминает Антон. Он пытается убедить себя, что не знает, хочет ли он знать. Но дело такое: он поцеловал Антона (а потом Антон — его. Все честно, ничья), а потом объебался на сцене. Это неприятно. Хотя, конечно, бывает. Житейское дело: Антон вон тоже тогда объебался. Ничья. Да, Арсений ворочается в кровати, думая о мужиках. Давно у него такого не было. Бесполезнейшее занятие. Тут думать нечего. За все свои муки, он что, не заслужил? Просто пососаться. Просто пососаться с коллегой. Со своим коллегой Антоном Шастуном. Арсений часто рыпается на сцену до того, как придумает шутку. Но тут, если честно, он все уже придумал. В конце концов, он не получил ни пива, ни поспать: сколько вариантов у него еще осталось? Да, ситуация его практически вынудила, решает Арсений, отпинывая отельные тапочки. Они правда дурацкие. Не очень подходящие для ночных путешествий к коллегам, с которыми надо срочно пососаться. Арсений одновременно приглаживает взлохмаченные волосы и ползает у двери в поисках ложки для обуви. На всех кроссовках, которые он надевает, бантики из шнурков сидят крепко. От цели его отделяют только четыре лампы по коридору. Это что за преграда вообще? Три лампы. Арсений - ковбой. Он только что стрелялся в дуэли со своей совестью. Ее — он выиграл. Две. Возможно, выиграл насмерть. Одна. — Арс-с, чего? — Антон сонно потирает глаз. Он, видимо, не ворочался в кровати, думая о мужиках. Жаль. — Зарядку пришел вернуть? — У тебя пауэр банк размером с кирпич есть этот. Антон застывает. — Есть. — Так что я без зарядки. — Ладно, — пропуская его внутрь, говорит Антон. — Пива уже не купишь нигде, да? Пиво, конечно, где-то купишь. Много где. Например, в круглосуточном магазине-баре, притаившемся через дорогу от отеля. Из окна Антона на него открывается хорошенький вид. — Нигде, — говорит Арсений, наклоняя голову. Антон моргает часто-часто. — Ща, — говорит он и скрывается за дверью в ванную. — Шаст, — осуждающе зовет Арсений. — Я зубы чищу! Чтобы сдержаться и как-нибудь его не обозвать, Арсению приходится перечесть в голове какие-то цифры. В груди рокочет в унисон воде с крана через дверь, и в одну секунду, в пересвеченном коридоре чужого номера, будто под софитами на него наваливается осознание, каких масштабов глупость он собирается сотворить. Глупость скорее страшную, чем смешную. — А с лицом что? — спрашивает Антон, одергивая футболку, мокрую у ворота. Арсений дергает уголком губ. — У тебя мятная паста? Я вот этот ядреный вкус... Вообще, короче, не фанат его. — А у меня не мятная. Такая, с травами типа, — жмет плечами Антон, подходя ближе, и ладони у него сжимаются. — Так, чисто для справки, — он комично хмурится, — мы ща что, работу над ошибками проводим? Или как ты там это называл. — Не только, — Арсений корчит самое невозмутимое лицо, фокусируясь на капельке воды, скопившейся на кончике чужого носа. — Не только, да. Мы... Совмещаем. Как со спортом, знаешь? И для поддержания формы, и просто для веселья. Антон кивает — и не очень спортивно кладет ему руку на талию. Кладет скорее ниже, чем выше. — Совмещаем, — повторяет Антон. — Шаст, — Арсений улыбается, все-таки теряя самообладание, когда волосы на его шее встают торчком от звука чужого дыхания. Чтобы дать Антону последнюю возможность отступить, он спрашивает обобщенно: — вообще хуйня какая-то, да? Как лужа для серфера, напоминает себе Арсений. — М-м, — отвечает Антон не очень однозначно и очень однозначно его целует.