Король Сондок

Когда Альчхон входит в покои, его высочество сидит за столом и что-то пишет, хмуря гладкий лоб. Не поднимая головы, отвечает жестом на почтительное приветствие, и Альчхон послушно застывает, ожидая, пока он закончит. Покои освещены слабо: только пара огоньков, плавающих в подсвечниках-плошках, придвинутых к письменному прибору, да ещё источающие красноватое свечение, жар и сандаловый аромат бронзовые жаровни по углам. В этом скудном свете едва поблескивают массивные мужские серьги в ушах принца, переливаются искрами тяжёлые парчовые рукава, тускло мерцает янтарь и бисер вышивки. Почерк у его высочества не слишком изящный, однако пишет он очень быстро. Служанка Сохва, вырастившая его, за свои труды не зря сейчас наслаждается богатством и почётом. Принц наконец завершает письмо, со вздохом роняет на подставку кисть и выпрямляется. — Альчхон-ран. Хорошо, что ты пришёл. Он не спрашивает, занят ли был Альчхон, ничего не говорит о том, что призвал его к себе такой поздней ночью, что какого-то другого человека вполне мог поднять с постели. И это хорошо. Наследнику престола не пристало спрашивать о таком подданного, а ещё — принц довольно неплохо знает Альчхона. В частности, его привычку не ложиться допоздна. Углы комнаты тонут в тенях, затканные птицами и цветами занавеси делают её меньше, чем на самом деле. В резьбе на стенах угадываются переплетающиеся деревья, оленьи рога и полумесяцы — символы Святого королевства. — Вас тревожит какое-то срочное дело, ваше высочество? — осторожно спрашивает Альчхон. Принц поднимается, подходит к жаровне и протягивает к ней руки. У него жилистые, но по-женски тонкие запястья. — Да, пожалуй, да, — он не отрывает взгляда от углей, одна из тяжёлых толстых кос, перевитая золотыми лентами и свёрнутая кольцом, скользит по его плечу. Альчхон запоздало соображает: принц избегает его взгляда. — Ваше высочество?.. — Я хотел поговорить о моём браке, — наконец ровно говорит принц. В глаза он по-прежнему не смотрит. Тема для полночного разговора с одним из командиров корпуса хваранов… на самом деле менее удивительна, чем на первый взгляд. Брак — дело решённое, но принц и принцесса родные брат и сестра, да ещё и близнецы. А его высочество вырос далеко от Силлы, в краях, где обычаи Святого королевства были дикостью, без понимания исключительности своего статуса как сонголь. Значит, обязанность Альчхона развеять его сомнения. Ибо сонголь, «священная кость», поколениями женила между собой братьев и сестёр, дядей и племянниц, а в последнее время, когда кровные линии истощились — и дедов с внучками. Как иначе сохранить драгоценную королевскую родословную, обезопасить династию? «Костяной статус» — то, на чём стоит страна. Для того, чтобы быть сонголь, нужно происходить от двух сонголь, а к ней в Силле принадлежит только королевская семья. Причём лишь те её члены, что могут в будущем занять трон. Про браки между двоюродными и более отдалёнными родственниками и говорить нечего: это вообще было обычное дело. Но чем больше поколений сменялось, тем более узким становился выбор женихов и невест. Приходилось либо идти на уступки и рисковать потерять статус из-за неравного союза (а дети утратили бы его наверняка, родившись чинголь, «истинной костью»), либо присматривать супруга из оставшихся двух-трёх вариантов. Так случилось с первым браком принцессы Чхонмён: её покойный муж, князь Ёнсу, был благородным человеком и приходился ей двоюродным дядей. Но увы, его отец, король Чинчжи, был свергнут с престола из-за недостатка добродетели, а мать Ёнсу и его брата Ёнчхуна не принадлежала к сонголь. Однако когда Чхонмён подросла, для неё попросту не осталось подходящего жениха, и король Чинпхён решил, что личные достоинства его кузена важнее, чем недостаток происхождения. Чинпхён даже попытался было сделать зятя наследником, но против этого назначения взбунтовались хвараны, а потом Ёнсу и вовсе погиб на войне, куда отправился в тщетной попытке набраться военных заслуг и понравиться двору и войскам. Чхонмён осталась пятнадцатилетней вдовой. Юный сын принцессы, Чхунчху, сейчас воспитывающийся в империи Тан, тоже чинголь, хотя при дворе об этом не принято говорить. Наиболее вероятным кандидатом в новые мужья Чхонмён казался Ким Юсин. Его мать и сама была принцессой, урождённой «священной костью», а отец принадлежал к правящему роду Кая, страны, которую поколение назад поглотила Силла. Однако Мисиль сумела шантажом и угрозами женить Юсина на своей внучке, Ёнмо. Впрочем, всё это значения не имеет, ведь теперь у принцессы Чхонмён есть брат, за которого она наконец может выйти замуж без урона для своего достоинства. Подумать только, первого брака Чхонмён вообще можно было избежать, если бы не вся эта путаница при их с принцем рождении! А всё потому, что Мисиль, самая могущественная и выдающаяся женщина Силлы, пожелала дополнить свою реальную власть соответствующим титулом. Она уже была сэчжу, хранительницей королевской печати, и вонхвой, женщиной-лидером хваранов, но её происхождение никогда бы не позволило ей получить корону. Мисиль была супругой-наложницей сперва государя Чинхына, затем низложенного Чинчжи, пыталась получить тот же статус при нынешнем короле Чинпхёне, но тот, по стечению обстоятельств, взаимно любил свою родственницу, чья родословная как раз была безупречна. На стороне Маи оказались и чувства, и обычай, и общественное мнение. Мисиль попыталась сперва убить юную королеву, однако попытка провалилась. Но затем судьба преподнесла сэчжу неожиданный подарок: когда Мае пришло время рожать, верная Мисиль жрица узрела предупреждающие знаки, а подосланная ею повитуха подтвердила, что в утробе королевы ощущается энергия двойной инь. Двойная инь! «Два облака, два отрицания, две сестры»! Полная противоположность ян, предвестие катастроф! Что могло быть более зловещим знаком, более мрачным предзнаменованием для династии? Ведь давным-давно было предсказано: сонголь, начавшаяся с пары близнецов, ими же и закончится. Пророчество о королевской семье Хёккосе, которое снизошло жрецам ещё во времена правления косогана, гласило: «стоит королю родить близнецов, придёт конец чреде правления мужчин “святой кости”». В Силле его знали даже дети. Королевская чета понятия не имела о надвигающейся опасности. На свет появилась принцесса Чхонмён, об этом было объявлено, как полагается. Повезло, что когда у королевы Маи вновь начались схватки, в покоях оставались только король Чинпхён и одна верная служанка. Вторым, однако, родился мальчик: вдвое меньше сестры, неподвижный и бездыханный. Родители были безутешны, но король Чинпхён счёл удачей, что успел предъявить двору крепкую и здоровую принцессу. Вложил в пелёнки младенца кинжал-саёпто, чтобы его первый сын мог защитить себя в краю предков, и велел служанке Сохве тайком вынести дитя и похоронить в тихом живописном месте. Итак, Сохва вышла из дворца, миновала патрули, неся корзину с бельём, добралась до города… и тут ребёнок начал плакать. Конечно же, он был жив с самого начала, просто настолько мал и слаб, что у него было сил на крик, а приняла его не опытная повитуха, а невежественная служанка и юные испуганные родители. Однако по пути Сохва то ли растрясла младенца, то ли помогло тепло очага, у которого она поставила корзину, и случилось чудо. Сохва, правда, клялась, что он был мертворождённым и ожил, лишь когда на небосклоне взошла двойная звезда Кэян. Но что взять с суеверной женщины? Сохва не могла вернуться во дворец: верные Мисиль стражи прочёсывали каждый угол, служанке удалось ускользнуть чудом, и второй раз на удачу рассчитывать не приходилось. Королевские роды официально завершились, сансильчхон был вновь запечатан. А если бы подтвердилось, что королева Мая родила двойню, в лучшем случае придворные настояли бы на разводе. Чинпхён слишком любил жену, чтобы рисковать — хотя, будь у него выбор, конечно, предпочёл бы оставить сына, а не дочь. Так что Сохве ничего не оставалось, как забрать принца и бежать с ним за пустыню и море, подальше от Мисиль, и в чужих краях растить его как собственного ребёнка. Пока спустя полтора десятилетия судьба не привела Токмана обратно, вернув его на место, которое ему предназначалось. И более того, направив его прямиком к Чхонмён и хваранам! Как же не заподозрить в этом волю Небес? Когда у Силлы последний раз был наследник, который бы почти десять лет отслужил в корпусе простым нандо, делил с товарищами пищу и кров, прошёл войну бок о бок? Бегал бы вместе с ними с привязанными к ногам мешками с песком, проводил дни на тренировочной площадке? Токман в казармах был своим, его знали и уважали много больше, чем короля Чинпхёна или беднягу Ёнсу, «дворцового» вояку. И как, должно быть, была потрясена Мисиль! Она-то была уверена, что близка к цели, когда выдала замуж свою внучку за Юсин-рана, унизив этим королевскую семью. Вялые разговоры о повторном браке принцессы велись много лет, и лишь страх короля Чинпхёна, что своенравная дочь вновь сбежит в буддийский монастырь, как после смерти мужа, удерживал его от прямого давления на неё. Однако теперь Чхонмён предназначен другой союз, и именно его сейчас предстоит обсудить. — Ваше высочество, — осторожно подбирая слова, начинает Альчхон, — я понимаю ваши сомнения, однако принцесса — единственная, кто подходит вам по статусу. Вам не следует беспокоиться… — Но я беспокоюсь, — прерывает его принц. — Я желаю Чхонмён счастья, тебе ли об этом не знать, Альчхон-ран. И то верно: его высочество и принцесса выросли порознь, впервые встретились, когда им было по шестнадцать, и не имеют общих детских воспоминаний. При встрече, однако, они ощутили такое сродство, что в казармах мигом принялись болтать о любви с первого взгляда. Токмана даже не дразнили за это: женщины из королевской семьи традиционно были вонхвами и покровительницами хваранов, бывало, что и одаривали своей милостью, да и принцесса с самого начала относилась к нему по-особому. Теперь-то понятно, что разгадка крылась в зове крови, связи между драгоценными сонголь, рождёнными под расщепившейся надвое королевской звездой. Недаром династию основали появившиеся из чудесного яйца брат и сестра, которые стали мужем и женой. — И я, — продолжает между тем принц, — сомневаюсь, что смогу это счастье ей дать. — Ваше высочество, — осторожно говорит Альчхон, — я уверен, что со временем... — Нет, — жёстко прерывают его. — Чхонмён — лучшая из женщин, сестра, о которой я мог только мечтать. Мы поженимся, потому что этого требуют интересы государства и потому что этого от нас ждут. Насколько это будет в моих силах, я буду обеспечивать её благополучие и отстаивать права её ребёнка. Но мужа из меня для неё не выйдет. Любые возражения, которые вертелись у Альчхона на языке, разбиваются об абсолютную уверенность в голосе принца. Его высочество наконец отворачивается от жаровни, делает несколько шагов по комнате, затем в обратную сторону. Альчхон знает, что на ходу ему легче и проще думать. И говорить. — Видишь ли, — смешок у принца выходит глуховатый и невесёлый, — жрица и повитухи перед нашим с Чхонмён рождением не так уж и ошиблись. Я, считай, чистая инь, хотя и мужчина. Даже Мисиль отверг, ты, должно быть, об этом знаешь... Альчхон, конечно, знает. Мисиль уже в годах, однако нет такого мужчины, которого она не смогла бы очаровать. В своё время история про то, как Мисиль тщетно пыталась привлечь на свою сторону бравого нандо, используя женские уловки, широко разошлась в казармах, хотя сам Токман помалкивал: знал, что такого унижения сэчжу ему не простит. Впрочем, Мисиль в тот раз проявила великодушие, только посетовала, что возраст наконец начал её подводить. Мысли у Альчхона путаются, когда смысл слов наконец доходит до него. — Да, — прямо говорит его высочество, наблюдающий за выражением его лица. — Боюсь, ни одна женщина, как бы обольстительна она ни была, не подходит. И дело не в том, что мы с Чхонмён брат и сестра. Я давно живу в Силле, Альчхон-ран. Это удача, что Чхонмён готова проявлять понимание, да и сама не жаждет нового супружества. Я бы мог, наверное, пересилить себя ради блага государства, хотя, боюсь, радости это не принесло бы никому из нас. Но к счастью, острой необходимости в этом нет: когда мой племянник вернётся из Тан, я стану растить его как будущего наследника. Однако я опасаюсь, что Мисиль станет совать нос в нашу с Чхонмён супружескую постель. Я хотел бы этого избежать. Принц делает глубокий вдох. — Я говорю всё это тебе, Альчхон-ран, потому что в будущем собираюсь сделать тебя начальником моей личной стражи. А человек, который будет стоять у дверей моей опочивальни, должен знать такие вещи. А также... я считаю несправедливым, что Чхонмён будет вынуждена разделить моё воздержание. Если бы Юсин не женился так неудачно, насколько было бы проще... Куда уж проще: Юсин нравился Чхонмён. А ещё, хоть Альчхон об этом и не задумывался, Юсин нравился нандо Токману. Похоже, взаимно. Да нет, точно: нужно было не иметь глаз, чтобы не заметить, что тяжёлый в общении, требовательный и неразговорчивый Юсин-ран благоволит ему. Впрочем, меньше мешков с песком Токману из-за этого не доставалось. Но что-то у них разладилось, развалилось ещё раньше, чем Юсин женился. Сразу, кажется, как открылась подлинная личность принца. Чукбан, этот пройдоха из «Цветка дракона», как-то обронил, что Юсин-ран — вот умора! — до последнего считал Токмана переодетой женщиной. Не подумал даже, как бы женщина выживала и скрывалась в казармах. Чукбан, конечно, не имел права распускать язык о командире собственного отряда, поэтому Альчхон тогда устроил ему выговор и отправил на дежурство вне очереди. Однако если допустить, что это правда... Неужели причиной разлада между Юсином и Токманом стало заблуждение? Альчхон уважает Юсина, но в этом случае не может не подумать: какой болван! Пидам — совсем другое дело. Этому совершенно наплевать, мужчина Токман или женщина, простолюдин или престолонаследник. Но… больше его высочество никогда не сможет ему доверять. Ирония судьбы: из ближайшего круга соратников принца двое оказались тесно связаны с Мисиль. Юсин теперь женат на её внучке, а Пидама она родила. Правильнее было бы сказать: он оказался её сыном, но Мисиль бросила его, когда Пидам был младенцем. Однако какой сын не станет добиваться благосклонности матери? Тем более такой, как Мисиль, чьего внимания мужчины искали всю её жизнь: государи, мужья, любовники, брат с бесчисленными племянниками и сыновья готовы были на всё ради её одобрения. Ещё хуже, что отцом Пидама был свергнутый король Чинчжи, что делало его единокровным братом покойного князя Ёнсу, деверем и двоюродным дядей принцессы Чхонмён и одновременно родным дядей её сына. Семейные связи сонголь и чинголь всегда были запутанны и сложны, но и на их фоне происхождение у Пидама самое неудачное. Нет, его высочество никогда уже больше не подпустит его близко, даже если сам Пидам этого ещё не понял. Альчхон, возможно, излишне почтителен к сонголь в целом, однако он далеко не глуп. — Ваше высочество, — медленно говорит он, — вы желаете, чтобы я позаботился о принцессе Чхонмён? Желаете ли вы, чтобы я пришёл к ней в постель — было бы более точным вопросом, но так Альчхон, конечно, не скажет никогда. Он-то не Пидам. — Да, — спокойно говорит принц. — И я надеюсь, что ты понимаешь мои намерения. Ещё бы. Альчхон и сам чинголь: как и Юсин и Пидам, он имеет королевское происхождение по линии одного из родителей. И его отец, в отличие от отца Пидама или матери Юсина, не потерял своего положения и не был вычеркнут из списка сонголь даже после женитьбы на женщине более низкой касты. Он один из самых влиятельных вельмож за пределами столицы и имеет репутацию образованного, любезного и миролюбивого человека. Собственно, Альчхон, наравне с Юсином, был бы одним из наиболее подходящих кандидатов в мужья принцессе Чхонмён — если бы у неё не было брата. А ещё Альчхон свободен и не имеет связей с Мисиль... — Тебе нравится моя сестра, — искренне говорит принц. — Я бы предпочёл, чтобы это был кто-то, кому она нравится. И, если у Чхонмён будут ещё дети, чтобы ей был по душе их отец. Конечно же, его высочество заботит не только политическая целесообразность, но и счастье принцессы Чхонмён. Такой человек, как он, в первую очередь подумал бы о том, чтобы она была довольна. Альчхону нравилась принцесса, это правда. Сослуживцы могли сколько угодно зубоскалить, что Альчхон предпочитает обожать женщину, а не спать с ней, служить, а не развлекаться, что ему подавай неприкасаемое божество, священную госпожу, а не существо из плоти и крови. Он и сам знает, что относится к королевской семье со старомодным пиететом: скорее идеальный страж у трона, чем пылкий любовник. Но он не слепой: конечно, он понимает, что Чхонмён красива и ещё молода. Когда верный Мисиль Тэнамбо-ран чуть было не убил Чхонмён, причём даже не следуя приказу, а просто по ошибке, Альчхон готов был отдать свою жизнь ради торжества справедливости. Облачился в полную форму, накрасил лицо и угрожал престолу ритуальным самоубийством, требуя правосудия для Чхонмён. Это она тоже запомнила — ни одна женщина не оставила бы такое без внимания. Альчхон даже уверен, что сумел бы добиться её расположения. Ей нравилась его учтивость и его внешность, по-женски льстило внимание. И притом он был человеком её круга и воспитания, хорошо понимающим её трудности. Альчхону кажется, что они бы поладили. Да и в том, чтобы женщина благородного происхождения взяла себе больше одного мужа, нет ничего особенного. У Мисиль, помимо законного супруга, сандэдына Сэчжона, много лет была связь с Сольвон-гуном, и это не считая трёх королей, которым она служила не только при дворе, но и на ложе, и всех тех талантливых хваранов, которые время от времени удостаивались её внимания. Когда в летописях королевского рода появлялись записи в духе «этот князь был сыном такого-то принца, а некоторые утверждают — сыном другого человека», это не означало, что летописцы плохо знали своё дело, — лишь то, что у матери было больше одного мужа одновременно. Так что в предложении его высочества есть здравое зерно. Но... — Почему ваше высочество упомянули о воздержании? Никто не посмел бы осуждать вкусы наследника престола. Особенно если он женат и не имеет династических проблем. — Причём здесь это?.. — принц морщится. — Я не желаю, чтобы мне пытались подсунуть в наложницы очередных дочерей и племянниц сановников. И у меня нет никакого желания давать лишнее преимущество Мисиль. Ну конечно. Женив Юсина на Ёнмо, Мисиль не только украла жениха у Чхонмён и возлюбленного у Токмана — она сама, своими руками лишила себя возможности породниться с новым наследником самым простым способом! Сейчас у неё нет другой подходящей по возрасту внучки, следующая, когда подрастёт, скорее уж сгодится в невесты Чхунчху, и то через несколько лет... Какая ирония! И всё потому, что Мисиль была убеждена, что королева Мая родила дочерей, а не дочь и сына! И разумеется, Токмана плотно возьмут в оборот после свадьбы. Окружат его красавицами с подходящими связями и примутся проталкивать их на королевское ложе. Сонголь женятся только на сонголь, однако из чинголь набирают себе наложниц. Против девиц он устоит, но... лучше не подавать Мисиль идей: сыновья и внуки-то у неё как раз есть в избытке, и первый и самый подходящий из них — Пидам. Даже стараться не придётся, он и так уже принадлежит к партии принца и успел поспособствовать его возвышению. — Но это не лучший выход, ваше высочество, — аккуратно говорит Альчхон. — Лучше, чтобы положение, которое интересует сэчжу, было занято, это ей будет понятно. Отказ от любых связей, напротив, только вызовет интерес и послужит пищей для пересудов. Он встречает взгляд принца бестрепетно и прямо. Тот молчит. В неровном мерцании свечей, скрадывающем выражение лица, Альчхон никак не может угадать, о чём он думает. Что же до того, о чём думает сам Альчхон и насколько это отражается на лице… Он думает о тех длинных ночах, когда будет стоять стражей у спальных покоев принца и принцессы, охраняя их сон. О том, как будет проскальзывать за тонкие резные двери, под парчовый, неподъёмный от шитья, золотых шнуров и разноцветных шелковых кистей полог. Все те доводы в пользу Альчхона, которые делают его подходящим выбором для Чхонмён, с той же лёгкостью можно применить и к Токману. Альчхон, безусловно, поставил свою жизнь на кон ради справедливости для Чхонмён в день, когда принцесса едва не погибла… Но человеком, который заставил его остановиться, взял его жизнь себе и не отдал больше, был Токман. Альчхон не питает влечения к мужчинам, однако его высочество это… его высочество. Звезда Кэян, последняя сонголь Силлы, весёлый смешливый нандо из чужого отряда — по правде сказать, из Токмана не вышло выдающегося бойца, у него не было военного таланта, но ему это было и не надо: его любили и так. За лёгкий нрав, за мягкое сердце, за то, что не умел сдаваться и на войне таскал товарищей из-под обстрелов. Он не грозный воин и блестящий полководец, как Мисиль, — его сила другая. Альчхон согласился бы вечно стоять у подножия его престола. Он охотно согласится входить в его покои — прямо сейчас. Останется до утра, стоит только принцу подать знак. — Альчхон-ран, — почти растерянно говорит Токман, и Альчхон надеется, что всё понимает верно. Его высочество как будто не может подобрать подходящих слов, чтобы одёрнуть того, кто сделал из него принца по сути, а не по рождению, безжалостно муштровал его, вбивая правила этикета, кто, узнав о его происхождении, больше никогда не взглянул на него иначе, чем на «священную кость», а значит — человека, стоящего безусловно выше остальных. Но Альчхон знает, что принцу и не обязательно прибегать к словам. Существует множество способов сказать «нет». Его высочество не использует ни один из них. Его запястье, когда Альчхон касается его, чуть заметно подрагивает, пульс колотится. «Как вы смеете хватать за руку сонголь!» — кричал принц на Мисиль, повторяя то, чему его учил Альчхон. Он сам бы осмелился на прикосновение, разве что будь его высочество ранен… и вот в таких обстоятельствах, во внутренних покоях, когда они наедине. Альчхон сжимает ладонь Токмана, и тяжёлый рукав облачения принца прячет его преступление. На виске Токмана бьётся тонкая жилка, перевитые золотыми цепочками косы жестки от масел и благоуханны, и его грудь, и узкие его плечи, и узкие бёдра — при том при всём несомненно принадлежат мужчине. Молодому мужчине, не чуждому желаний, потому что тело под всем этим ворохом тканей — поддаётся, отвечает Альчхону. Сейчас не время и не место, но он думает: возможно, у него даже получится сделать брак принца и принцессы не столь безнадёжным. Чистая инь? Это не болезнь, не старость: собственной ян Альчхона хватит на двоих, и если принцесса согласится… потерпеть его нескромное присутствие в опочивальне… тогда, возможно, Токман и не останется последним подлинным сонголь. Но сейчас Чхонмён здесь нет, в этой жарко натопленной комнате только её брат. Застёжки и завязки уступают, одежды с шелестом ложатся к его ногам, и нагота Токмана кажется Альчхону прекрасной. Там, где сошёл загар, у него кожа цвета магнолии: такая, которую несомненно назвали бы белой, не будь рядом Чхонмён для сравнения, а на деле чуть желтоватая, но ни в коем случае не болезненная — этот цвет может дать только самая чистая, самая яркая, самая здоровая кровь, бегущая близко к поверхности. Нандо Токман был смазливым, чернобровым, с густым румянцем пройдохой, болтуном и зубоскалом, с самого начала задевавшим вышколенного, застёгнутого на все пряжки «безупречного хварана» Ким Альчхона одним своим видом и манерами, самим существованием. Принц Токман не имеет изъянов. Альчхон относится к доверенному его глазам таинству так, как и положено: с благоговением. Он также довольно быстро узнаёт, что грудь и шея у Токмана чувствительны, что ему нравится тянуть Альчхона за волосы, что при внешней деликатности хватка у него сильная, а икры под руками Альчхона твёрдые как камень: тренировки Юсина дали свои плоды. Альчхон поклоняется своему принцу губами, сглаживая ими бесстыдство своего взора, ласкает руками, подставляет язык под воспрянувший навстречу ему твёрдый, розовый, нежный член. Опыта у него нет, но за время службы он повидал всякое и не видит тут сложностей. Карта этой битвы ему известна, расположение войск понятно, а на вкус это просто чистая гладкая кожа. В ответ на особо удачное движение его высочество выгибается с коротким, испуганным звуком, сжимает сильными бёдрами запястье Альчхона. На щёку брызгает тёплым. Альчхон стоит на коленях почти полностью одетый — даже нагрудник и наручи до сих пор на нём, — с залитым семенем лицом и чувством, больше всего похожим на опьянение: комната вращается, ноги подрагивают, голова пуста. Сейчас самое время покинуть покои, как подобает слуге, но пальцы принца всё ещё крепко сжимают его выбившиеся из узла волосы. И сам Токман дышит тяжело и часто, в полумраке видно, как поблескивает испарина у него на груди и в ямке у горла, как подрагивают мышцы. В комнате нет ложа, но есть кушетка, покрытая шёлком и волчьими шкурами. Сегодня по дворцу прошёл слух, будто жена Юсина беременна. Не потому ли Альчхона призвали в эти покои?.. Мысль не слишком приятна, и он пытается её подавить. Но она хотя бы помогает ему отвлечься от того, что масла из светильника недостаточно — да оно ведь и не для того предназначено, — что Токману больно, конечно же, ему больно, раз больно самому Альчхону, а лицо сейчас не удержать ни одному из них, и оба это видят… Не важно. Кое-какие вещи Небеса и придумали лишь для того, чтобы люди могли увидеть друг друга. Альчхон ловит губами длинную фигурную серёжку, целует в пахнущую сандалом шею, в родинку за ухом — точно такую же, как и у Чхонмён, в форме полумесяца. Прилаживается, входя в упругое, тёплое нутро до конца, и всей плотью и душой, как должно, почитает своего господина. Он узнаёт шрам на коже принца — это от пэкческой стрелы, когда-то Альчхон помогал перевязывать рану нандо Токману. Он не может оторвать глаз от гладкого смуглого живота его высочества, от тонкого изгиба его тела у талии, когда колено ложится на его плечо. Узкая ладонь, отражая движение, безошибочно находит у Альчхона рубец чуть ниже рёбер — это тоже пэкчесцы, и по правилам эта рана должна была стоить ему жизни. Хвараны, которые не могут быстро идти и задерживают остальных во время военных действий, обязаны покончить жизнь самоубийством. Подчинённым в таком случае помогает старший по званию. Альчхон добил нескольких своих и готов был умереть сам, когда Токман набросился на него с криками. А ведь во время той кампании Альчхон был его командиром, Сольвон-гун отобрал отряд «Цветок дракона» у Юсина и передал его Альчхону — как он был зол в тот момент, ему хватало и своих «Крылатых магов», чтобы ещё возиться с недоучками… Тогда наглый чужой нандо спас ему жизнь в первый раз. И все пути с тех пор вели в эту комнату, к этому пурпурному шёлку и обнажённому человеку на нём. Альчхону кажется, что от тела в его руках исходят волны жара, от которого воздух дрожит и колеблется, как от костра, мир размывается, тает в дымке, отодвигается куда-то за пределы восприятия. Пламя пляшет во второй плошке, мечется, изгибается, бросая отсветы по стенам, и вдруг выкидывает длинный огненный язык, как всегда бывает в конце, когда масла уже на самом дне. На миг в комнате становится светло как днём. Пальцы впиваются в спину Альчхона с силой клещей, под закрытыми веками тонет во тьме красноватый след от искр. Лампа гаснет. …Ночь за ставнями перевалила за середину, в саду отзывается сонной трелью какая-то ранняя птаха. Принц поднял с пола верхнюю накидку и сейчас сидит на кушетке, плотно сведя колени, кутаясь в одежду и избегая смотреть на Альчхона. — Ваше высочество, — смешно сказать — Альчхон как-то слышал, что его называют безупречным хвараном, воплощением чести. Его даже за глаза не зовут по имени без вот этого -ран, приставки, обозначающей статус. Сейчас он не чувствует себя таким, эта ночь обнажила его, оставила просто мужчиной, одним из многих, ловящих искры под веками перед рассветом. — Если вы этого всё ещё желаете, я с радостью приму назначение главой вашей стражи. — Желаю, — тихо говорит Токман. — Конечно, да, Альчхон-ран. Конечно, да.