Прости меня моя любовь

И хоть прощать меня, пожалуй поздно,

Прости меня моя любовь

Саундтрек: Земфира — «Прости меня моя любовь»

***

1996 год. Шестой курс. Война еще не до конца ворвалась в Хогвартс, но уже дышала в спину, заставляя холодку пройтись по линии позвоночника. Пэнси Паркинсон сидела на подоконнике в пустом коридоре и курила, высунув руку в открытое окно. Странная сцена. Нелогичная. Не вписывающаяся, совсем как черная клякса на идеально чистом пергаменте. Паркинсон и маггловское курево. Сигареты были контрабандные, классические — острый привкус свободы, который прилипал на стенках легких, заставляя кашлять. — Смертельная привычка, — раздался голос за спиной. Она вздрогнула и обернулась. Теодор Нотт стоял в трех шагах, прислонившись плечом к стене. Темные волосы, всегда взъерошенные, будто кто-то совсем недавно запусти в них руками, сейчас падали на лоб. Темные глаза изучающе смотрели на нее. Мантия застегнута на все пуговицы. Тео престал перед ней, весь словно сотканный из тени. — Подглядывать нехорошо, Нотт, — фыркнула Пэнси, но сигарету затушила и спрятала в карман мантии. — Я не подглядывал. Я просто искал тишину и уединение. — он кивнул на окно. — А нашел тебя. Он рассмеялась — звонко, наигранно, по паркинсоновски. — Тишину он ищет посреди коридора! Ты вообще нормальный? Тео не ответил. Он просто смотрел на неё. Так, что у Пэнси внутри что-то непривычно дрогнуло. Никто на неё так не смотрел. Мальчишки обычно пялились на грудь или на этикетку «Паркинсон», и никогда глубже. А Нотт смотрел в глаза. Как будто читал что-то, что она сама в себе не до конца разобрала. —Ты куришь, потому что боишься, — вдруг сказал он. — Я ничего не боюсь. — Боишься. Ты боишься тишины, но не признаешься даже самой себе. Пэнси тогда застыла с открытым ртом. А он развернулся и ушел,не сказав больше ничего. Идиот. Философ нашелся. Пусть катится куда подальше со своими странными фразочками. Тогда она подумала, что никогда больше на него не посмотрит. Чекнутый! Через неделю они впервые поцеловались в Выручай-комнате. Через месяц, когда они стояли на астрономический башне, он признался, что любит её, глядя в сторону и сжимая перила так, что костяшки побелели. Через три она уже знала, что Теодор Нотт — единственный человек, рядом с которым тишина не пугает ее. Потому что с ним можно было молчать часами, и это ощущалось лучше любых разговоров.

***

— Твой отец уже присылал тебе письма, связанные с его возвращением? —спросила Пэнси, глядя на высокие белые потолки. Они лежали на полу в Выручай-комнате, Тео перебирал её волосы, лениво накручивая смоляные пряди на палец. —Присылал, — ответил он спокойно, будто это само собой разумеющееся. На самом деле так и было. — Дамблдор все равно долго не протянет. Поттер врет, я не верю ему. — Я знаю, — тихо сказала она. Получилось как-то слишком обреченно. —Ты поэтому с Блейзом… — он запнулся. Пэнси резко села, стряхивая его руку. –Что «поэтому»? — Вы все время вместе. На рождественском балу… — Тео говорил ровно, но Пэнси научилась слышать в его голосе то, что не слышали другие. Сейчас там была сталь. — Ты поэтому с ним? Потому что Забини выбрали правильную сторону? Пэнси тяжело вздохнула. Серьезно? Он что, ревнует? Ее родители придерживались нейтралитета. Мать каждую неделю слала письма с просьбами прекратить общение с Драко Малфоем. И ни при каких обстоятельствах не общаться с Теодором Ноттом. Смешно, учитывая тот факт, что в детстве она проводила в поместье Малфоев каждый выходные. И мать искренне гордилась тем, что дочка с детства выстраивает правильные связи. Чтож, как оказалось правильность имеет свойство меняться. — Тео, — она повернулась к нему и взяла его лицо в ладони. — Посмотри на меня. Я люблю тебя. Только тебя. Но если мои родители узнают, что я встречаюсь с сыном Пожирателя, который точно будет воевать… — Который уже воюет, — перебил Тео. — Я завтра получаю Метку. Сердце ушло в пятки. Она смотрела на него и больше не видела того мальчишку, что минуту назад перебирал пряди ее волос. Она видела мужчину, который делает выбор. Окончательный. Страшный. —:Не надо, — прошептала она. — Тео, одумайся... —Я должен. Отец не оставит мне выбора. Пожиратели, они.. Безжалостные. — он запнулся — Им нужны Нотты. — А мне нужен ты! — Тогда будь со мной. — Он взял её руки в свои. — Плевать на родителей. На Поттера. На всех. Мы может убежать. Снять комнату где нибудь на окраине и прятаться... Пэнси вскинула брови, а затем засмеялась. Горько, почти истерично. —Ты предлагаешь мне, Пэнси Паркинсон, дочери чистокровного лорда, пойти в бега? Ты с ума сошел? — вечная жизнь под другими личностями, это не то, к чему стоит стремиться. Не то, что она хотела. Не то, чего он достоин. — А ты предлагаешь мне, Теодору Нотту, предать семью и ждать, пока Поттер победит Воландеморта? — в его голосе впервые прорезалась злость. — Я предлагаю тебе выбрать меня! — закричала она. — Я выбираю! Но ты не выбираешь меня! Ты выбираешь безопасность! А дальше все как в тумане. Гневные реплики сменялись язвительными комментариями, уступая место ледяной отстраненности, когда эмоции притупились, а слова кончились. Это была их первая настоящая ссора. И последняя перед тем, как все сломалось. Они не расставались официально. Просто перестали искать встреч. Пэнси видела его в Большом зале — он сидел с компанией будущих Пожирателей и смотрел сквозь неё. Тео видел её в компании Дафны Гринграсс.

***

Все изменила смерть Дамблдора 30 июня 1997 года. Жизнь Пэнси с новым директором Северусом Снейпом превратилась в ад, а Тео исчез из Хогвартса на целый год. Пэнси не спала ночами, вглядываясь в пожелтевшие страницы Ежедневного пророка и молясь всем богам, чтобы его имя не всплыло в списках погибших. Она писала ему письма — десятки писем — и сжигала их в камине, потому что отправлять было некуда. Она не знала где он. Что с ним. Она ненавидела себя за то, что не пошла за ним тогда. За то, что испугалась. О, Мерлин, какая же она трусиха! А когда он вернулся в мае 1998-го, в разгар битвы, она увидела его в толпе защитников Хогвартса. Живого. Злого. С Темной меткой на руке, прикрытой рукавом, но с палочкой, направленной на Пожирателей. Она хотела броситься к нему. Но Тео даже не посмотрел в её сторону. Он сражался рядом с Невиллом Долгопупсом, и Пэнси поняла: он выбрал, но не её. Себя.

***

Выиграла сторона Ордена Феникса. Гарри Поттер одержал победу над Воландемортом, а Министерство Магии занялось отловом оставшихся Пожирателей. Пэнси вернулась в особняк Паркинсонов. Родители сидели тихо, как мыши, и боялись лишний раз выйти на улицу. Несмотря на то, что к Воландеморту они так и не примкнули, их фамилия была слишком громкой, слишком близкой ко всем остальным. Пэнси ненавидела их за трусость. И за то, что они были правы: хотелось выжить любой ценой.

***

Море обнимет, закопает в пески

Закинут рыболовы лески

Поймают в сети наши души

Прости меня, моя любовь

Тео появился на пороге её дома в декабре. Он стоял под снегом, без мантии, в одном свитере, и смотрел на неё так же, как тогда, в коридоре — изучающе, пристально, словно видел насквозь. — Ты чего стоишь тут? Из дома выгнали? — сказала Пэнси вместо «привет». — Я не могу больше, — ответил он. — Я пытался. Полгода пытался забыть тебя, но не получается. Она впустила его в следующую же секунду. Они не говорили о войне, о метке, о выборе и всех щикотливых темах, что вызывали дискомфорт. Они просто упали друг в друга, как падают в пропасть — без страховки и без надежды выбраться. И с тех пор это стало ритуалом. Некой обыденностью, что повторялась снова и снова, как мантра на языке. Он приходил ночью. Они пили огневиски, ненавидели друг друга за прошлое и любили так, что стены и потолок ее комнаты дрожали. А на утро он уходил, оставляя после себя запах дыма и пустоту в груди.

***

В этот день в поместье было особенно тихо. Огонь в камине давно прогорел, оставив после себя лишь горстку алых углей, похожих на тлеющие раны. Пэнси сидела в кресле, поджав под себя ноги, и смотрела на пляшущие тени. Бутылка огневиски на полу была наполовину пуста. Или наполовину полна — это как посмотреть на её сегодняшнее настроение. Она знала, что он придет. Теодор Нотт всегда приходил, когда воцарялась тишина, а родовые портреты начинали сонно похрапывать. — Ты пьешь одна? — его голос разрезал тишину. Низкий, холодный, с едва уловимой хрипотцой. Пэнси не обернулась. Она лишь повела острым плечом, поправляя сползший шелк халата. — А ты пришел составить компанию или просто постоять в дверях, как гребаный призрак? Тео усмехнулся. Он сделал несколько шагов и опустился на корточки прямо перед её креслом. В свете умирающего огня его лицо казалось высеченным из мрамора — резкие скулы, темные глаза, в которых никогда не читалось ни единой эмоции. Только Пэнси умела их видеть. Она знала, какая бездна скрывается за этим аристократическим спокойствием. — Налей и мне, — попросил он, забирая бутылку из её пальцев. Она смотрела, как он пьет. Как двигается его кадык. Как тонкие, длинные пальцы сжимают горлышко. Он был особенно красив в свете луны. «Прости меня, моя любовь» — стучало у неё в висках в такт завыванию ветра за окнами. Она сама не до конца понимала, за что извинялась. — О чем ты думаешь? — спросил Тео, ставя бутылку на пол. — О том, что ты вовремя, — соврала Пэнси. — мне было откровенно скучно пить одной эту дрянь. Он не поверил. Тео никогда не верил её словам, только читал по выражению лица, губам, по изгибу бровей, по тому, как она кусала нижнюю губу. — Не называй огневички дрянью. Это лучший напиток в мире. Она хмыкнула. — Иди сюда, — вдруг сказал он. Пэнси медленно спустилась с кресла на пол. Халат скользнул по бедрам, оголяя бледную кожу. Тео тут же притянул её к себе, усаживая на колени, не в силах больше терпеть. — С ума сошёл? — выдохнула она, чувствуя, как его пальцы сжимаются на её талии. — Мне холодно. — Я согрею тебя, — пообещал он, утыкаясь носом в её шею. — Нотты всегда не умели пользоваться мебелью или только ты отличился? Он усмехнулся, но ничего не ответил, накрыв ее губы поцелуем. Его губы были горячими, почти обжигающими на контрасте с ледяным воздухом. Пэнси запрокинула голову, подставляясь под поцелуи, которые пахли дымом, виски и отчаянием. Она запустила пальцы в его волосы и растрепала их, наслаждаясь тем, как Тео выдыхает её имя. Он целовал её жадно, зло, кусая губы до крови, словно хотел выпить её всю, без остатка. Его руки уже не просто сжимали талию — они блуждали по её телу, сминая шелк, оголяя спину и спускаясь ниже. — Я ненавижу тебя, — выдохнул он ей в губы, отрываясь на секунду. В темноте его глаза горели безумным огнем. — Ты же знаешь? Ненавижу. Пэнси усмехнулась горько и потянулась к пряжке его брюк. — Взаимно, Нотт, — ответила она. — Я тоже тебя ненавижу. Она оседлала его бедра, и мраморный пол действительно перестал казаться холодным. Все, как он обещал. Осталась только его близость и его тяжелое дыхание, Руки, сжимающие её грудь, уделяя особое внимание ореолам сосков. И губы, шепчущие проклятья пополам с ласковыми словами. Он вошел в нее неожиданно. Так, что она вскрикнула, сильнее впечатываясь пальчиками в его плечи. Теодор брал её жестко, почти грубо, вбиваясь в нее особой яростью, что ощущалось лучше любой страсти. Пэнси царапала его спину, извивалась, кусала, чтобы не закричать. Не от боли. От того, как это было офигенно. В какой-то момент Тео перевернул её, прижимая лопатками к полу. Накрыл своим телом, вошел до самого основания и замер, глядя в её расширенные зрачки и слыша, как она ахает. — Скажи это, — потребовал он. — Мм? — голос Пэнси сорвался на хрип. — Скажи, что не жалеешь. Что выбрала меня тогда не потому, что было нужно, а потому что хотела. Она молчала. В груди что-то оборвалось, щелкнуло и рассыпалось в прах. — Я не могу, — прошептала она. Тео выругался сквозь зубы и продолжил двигаться внутри нее. Ритмично, глубоко, невыносимо. Пэнси выгибалась под ним, впиваясь ногтями в его предплечья, кусая губы, чтобы сдержать всхлипы. Оргазм накрыл их острой, режущей волной, после которой наступила звенящая тишина. Он долго лежал на ней, уткнувшись лбом в её плечо. Она гладила его по голове, глядя в потолок, по которому плясали тени. Так и проходили их вечера, прежде чем он слова уходил, не позволяя себе остаться.

***

Она уже сбилась со счета, какая это по счету ночь. Пэнси сидела в кресле, допивая остатки виски, когда он вошел. Такой же, как всегда. Очертания его фигуры в свете луны струились тенью, выбывая холод и принося с собой неизбежность. — Ты пьешь одна? — А ты пришел составить компанию? Диалог, который повторялся уже сотню раз. Но сегодня что-то было не так. Тео не сел рядом, не взял бутылку. Он встал напротив, засунув руки в карманы, и смотрел. Долго. Слишком долго. Настолько, что она удосужилась поднять на него вопросительный взгляд. — Я уезжаю, — сказал он. Пэнси замерла. Бутылка чуть не выскользнула из пальцев. — Куда? — В Австралию. Подальше от этого всего. Отец оставил мне огромное наследство и деньги, и есть возможность начать жизнь заново. — Начать заново, — эхом повторила она. — Без меня? Тео усмехнулся в ее манере. Горько, как она любила. — А ты поедешь? Пэнси открыла рот и закрыла. Она хотела сказать «да». Боже, как она хотела сказать «да»! Но внутри сидел тот же страх, что и пять лет назад. Страх неизвестности. Страх потерять себя. Страх, что он однажды проснется и поймет: она не стоила того, чтобы ради неё убегать. — Я не могу, — прошептала она. — Я знаю, Паркинсон, — кивнул Тео. — Потому я и пришел сегодня. Он подошел ближе и опустился перед ней на колени. Наследник древнего рода, гордый, неприступный Теодор Нотт уже который раз стоял на коленях перед ней. — Я хочу запомнить тебя. — сказал он тихо. — По-настоящему. Не эти полуночные встречи, после которых на душе было гадко. А тебя, мою Пэнси. Она усмехнулась и по ее щекам потекли слезы. Впервые за пять лет. Он оставался неизменным, но она увидела его удивление. Слишком хорошо знала его. Забыл, что она тоже чувствует. Что она умеет. — Тео… — Тсс, — он прижал палец к её губам. — Не говори ничего. Просто побудь со мной. Эту ночь. Они не пили виски и не говорили. Тео понес ее к кровати и раздевал её медленно, словно она была хрупким сосудом, который он боялся сломать. Целовал каждый сантиметр тела, которое знал наизусть, но будто открывал заново. Пэнси плакала и гладила его по голове, вжимаясь в него всем телом, пытаясь запомнить то тепло, что всегда исходило от него. Он любил её нежно. Так, как не позволял себе никогда — без злости, без отчаяния, без той дикой страсти, которой они пытались заглушить боль. Медленно, глубоко и смотря в глаза. Это оказалось в тысячи раз лучше всей ярости и страсти. И в тысячу раз больнее. — Я люблю тебя, — шептал он в перерывах между поцелуями. — Я всегда любил только тебя. И если я уезжаю, то только потому, что не могу смотреть, как ты не можешь выбрать меня. Она не могла ничего ответить, просто всхлипывала на каждое его слово, разрываясь внутри. — Тсс, не плачь милая, я знаю. — Он поцеловал её мокрые от слез ресницы. — Знаю, что ты до чертиков боишься. Но ждать, пока ты перестанешь, я больше не могу. В ту ночь она просто вырубилась от бессилия или оттого, что оголенные нервы больше не могли слышать его голос и его чертовы фразы, больно режущие виски и разбивающие сердце на тысячи осколков. На утро она проснулась одна, а на подушке лежал листок, вырванный из блокнота. Одна строчка, выведенная его резким, угловатым почерком:

Поздно, о чём-то думать слишком поздно

Тебе, я чую, нужен воздух

Лежим в такой огромной луже

Прости меня, моя любовь

***

Три года спустя. Пэнс сидела в уютном кресле маггловской кофейни в Сиднее и смотрела на океан. Солнце слепило глаза, а чашка с капучино остывала, пока она читала английскую газету, картинки которой почему-то не двигались. Она приехала сюда неделю назад. Просто приехала, потому что однажды утром проснулась и поняла: бояться больше нечего. Самое страшное уже случилось — она его потеряла. А значит, терять больше нечего. Она не искала его. А зачем? Город огромный, а фамилия Нотт ничего не значила в мире магглов. Лучше бы и не встречала, но судьба — та еще стерва. Пэнси увидела его через стекло. Он шел по пляжу, с подвернутыми джинсами, с мокрыми после купания волосами, и нес в руках два мороженых. Одно фисташковое и одно шоколадное. Рядом с ним бежала маленькая девочка лет четырех, с темными смолистыми волосами, собранными в пучек. Пэнси замерла. Сердце пропустило удар, потом еще один, а потом забилось где-то в горле. Тео остановился как вкопанный, когда увидел её. Мороженое начало таять и капать на песок. Папа, папа, смотри, какая тетя! — дернула его за руку девочка. Пэнси смотрела на ребенка. На её цвет и разрез глаз. На вздернутый нос, точно такой же, как у неё самой в детстве на фотографиях. От этой картины сталовилось жутко. Будто ее маленькую версию клонировали, смешав некоторые черты лица с Ноттовскими и смотреть на это было неприятно, даже больно. Тео перевел взгляд с Пэнси на девочку и обратно. В его глазах плескалось что-то невероятно сложное — удивление, страх, надежда и… вина? — Пэнси — выдохнул он. — Тео — её голос сорвался. Она смотрела на него, на девочку, и в голове у неё, перекрывая шум волн и крики чаек, звучало то, что она так и не сказала ему тогда. То, что повторяла каждую ночь три долгих года. «Прости меня. Прости меня, Тео. За все. За то, что не пошла за тобой тогда. За то, что не сказала тебе раньше. За то, что заставила ждать. Но я здесь. Я пришла. Но уже поздно». Девочка дернула отца за руку, требуя объяснений, а Пэнси вдруг улыбнулась сквозь боль. Слез не было, но в горле отчего-то пересохло и навязчивый ком сам собой начал формироваться, не давая произнести ни слова. Но одно все же вырвалось. — Привет, — сказала она и улыбнулась. Больше собственной тупости и абсурдности ситуации, чем самой встрече. Тео молчал, а потом, впервые за многие годы, улыбнулся в ответ. За сколько лет она ничуть не изминилась. На секунду ему показалось, что он окончательно выжил из ума. Но она здесь, перед ним и здоровается с его дочкой. Будто не было тех лет, что уничтожали морально и отнимали силы, заставляя просыпаться каждую ночь от кошмаров в холодном поту. — Привет, — ответил он.

Джинсы воды набрали и прилипли

Мне кажется, мы крепко влипли

Мне кажется, потухло cолнце

Прости меня, моя любовь

***

Жена Её звали Астория Гринграсс. Младшая сестра Дафны. Вежливая, тихая, правильная. Из хорошей семьи, с чистой родословной, без скелетов в шкафу, без войны за плечами. Но что самое главное для него, без Пэнси Паркинсон. Тео встретил её через полтора года после отъезда в Австралию. Она приехала в Сидней по обмену от Министерства — помогать налаживать связи с австралийским Министерством Магии. Увидев его в маггловском кафе, когда он сидел с книгой, она подошла и заговорила первой. Она была красивая. Светлые волосы, серые глаза и милая улыбка, придающая особую женственность ее взгляду. Образ дополняла мягкость от природы и платья пастельных тонов. Никакого яда, никаких острых углов. Полная противоположность Пэнси. Тео смотрел на неё и думал: «Вот такая женщина не будет убегать. Она останется и не заставит ждать себя годами». Он женился на Астории через восемь месяцев. Не потому что любил, потому что устал. Потому что хотел тишины и потому что надеялся, что правильная жена заткнет ту дыру в груди, которую оставила Пэнси. Не заткнула. Дочка родилась через два года. Маленькая, темноволосая, с огромными глазами, в которых Тео с ужасом узнавал чужой разрез. Не Астории. Не свой. Чей-то третий, давно забытый, от которого сердце останавливалось. Он думал так, что забыл его. На самом деле этот родной разрез глаз воспаленное сознание рисовало каждую ночь. Астория ничего не замечала. Она была счастлива. У неё был муж, дом, ребенок. Иллюзия идеальной семьи. Она назвала девочку Корделией. — Красивое имя, правда? Древнее. Чистокровное. — Астория улыбалась, качая колыбель. Тео кивнул. Ему было плевать на древность. Он смотрел на кристально-болотные глаза дочери — точно такие же, как у Пэнси. И как из смеси серого и карего получился такой чистый зелёный? Судьба — та еще сука. Корделия росла. С каждым днем она становилась всё больше похожа не на мать, а на ту, другую. Ту, о которой Тео запретил себе думать. Он любил дочку. Безумно, до хруста в груди. Но каждый раз, глядя на неё, воспоминания о прошлом окутывали его волной. Иногда по ночам он шептал в темноту. Глухо, бессвязно, сам неразбирая всё что конкретно шепчет и кому. — Дерьмо, — выругался Тео себе под нос. Скорее всего Пэнси Паркинсон уже давным давно забыла его имя. А почему же он не может ?

***

Они присели за столиком в ближайшей кофейне. Так делают все давние друзья, ведь так? Тео молчал, не мог выдавить из себя ни слова. Все в моменте переломилось, будто кто-то вмиг переломал все кости, заставляя корчится от боли и чего-то еще, непонятного. Будто молитвы, которые он шептал по ночам, вдруг стали реальностью — но слишком поздно. Слишком, мать его, поздно. Пэнси опять улыбнулась. В этот момент хотелось встать, врезать по столу, стереть её чертову улыбку с лица, но он молчал. — Привет, — сказала она девочке. — Я старая подруга твоего папы. Прости, я без подарка. Тео, дорогой, позволь мне угостить её чем-нибудь. Что ты любишь? Через минут десять Корделия уже возилась с молочным коктейлем и совершенно не слушала взрослых. Пэнси сжимала чашку с капучино так, что костяшки побелели. — Как её зовут? — спросила она. — Корделия. Пэнси вздрогнула. Красивое имя. Не её.И на что она надеялась? — Она… — Пэнси запнулась. — Она похожа… — На тебя, — закончил Тео. Голос хриплый. — Я вижу это каждый гребанный день. Пэнси подняла на него глаза. В них плескалась такая боль, что Тео захотелось провалиться сквозь землю. — Ты женился. — Да. — Ты её любишь? Тео молчал. Слишком долго, чтобы ответить утвердительно. Столько, сколько нужно чтобы у нее разрушилось представление о его беззаботной и счастливой жизни. Чтобы сердце успело провалиться в пятки, а грудь заныла от осознания факта того, что она смомала не одну и не две судьбы. — Я пытаюсь, — сказал он честно. — Она хорошая, правильная. Не заслуживает того, чтобы муж думал о другой каждую ночь. Пэнси закрыла глаза. — Я приехала, — прошептала она. — Я приехала сказать, что готова. Что больше не боюсь. Что готова бежать за тобой хоть куда, хоть на край света. А ты.. — А я женат, — закончил Тео. — И у меня дочь. И я не могу всё это бросить. Не могу сделать с ними то, что ты сделала со мной. Удар ниже пояса. Но лицо осталось непроницаемым. Это же Пэнси Паркинсон. Чертово проклятое имя! Хорошо, что он не назвал так дочь. Она сглотнула. — Ты прав, — кивнула Пэнси. Она встала и положила на стол купюру на оплату счета, на что он закатил глаза. В её манере.— Ты прав, Тео. Прости. Она пошла к выходу, но собственное имя заставило её обернуться. — Пэнси! Нотт стоял у столика, сжимая спинку стула так, что дерево трещало. В глазах бездна. — Я всё равно тебя люблю, — сказал он. — И льбил только тебя. Всегда. Запомни это. Пэнси обреченно усмехнулась. — Не надо, — ответила она. — Прощай, Тео. Дверь кофейни закрылась с лёгким свистом, навсегда закрывая этот этап в его жизни. Корделия отвлеклась от коктейля и посмотрела на отца. — Пап, а почему тетя ушла? Вопрос остался беш ответа. Тео сел, взял дочку на руки, уткнулся носом в её темные волосы на темени. Чтобы не видеть, как тает на столике второе мороженое. Фисташковое. Её любимое. Шоколадное было давно съедено им. Фисташку любили только две женщины в его жизни. Обе имели болотные глаза и смоляные волосы. Обе засели слишком глубоко в его сердце, так, что не вытрясти. Вечером того же дня Нотты сидели на крыльце их дома и смотрели на закат. — Пап, — спросила она вдруг. — А та тетя… она еще придёт? — он отрицательно помахал головой. — Жаль. Она красивая и пахнет морем и… дымом — закончила Корделия, вспоминая слово. Тео усмехнулся. Сигареты. Пэнси всё ещё курила. Конечно. — Корделия, — сказал он, смакуя слово на языке. — У тебя очень красивое имя. Ты знаешь, что оно значит? «Дочь моря» — ответил он на свой же вопрос — или «сердце» — девочка не нашла, что ответить. — Но знаешь что? Я хочу, чтобы ты запомнила одну вещь. — Какую? — Никогда ничего не бойся и не убегай. Даже если страшно. Даже если кажется, что всё против тебя. Потому что уходить — это больно. Очень больно. И эта боль никогда не пройдет. Девочка посмотрела на него, проморгавшись. Кажется, она совершенно не понимала смысл разговора. И зачем он морочит голову ребёнку? Просто не хочет, чтобы за внешностью не повторился еще и характер, вот и все. Забота. Может, в этом и проявляется любовь. —Ты про что? — Я про жизнь, малышка. Она помолчала, обдумывая. Потом вдруг сказала: — А давай её ещё позовём? Я познакомлю её с мамой. Мы будем вместе есть мороженое. Тео закрыл глаза. В глазах защипало. — Нельзя, солнышко. Нельзя.

***

Ночь. Она не помнила, как дошла до отеля. Пляж, кофейня, его лицо, девочка с её глазами — всё смешалось в одно мутное пятно. Она шла и не видела дороги. Люди оборачивались. Наверное, она плакала. Наверное, громко. Наверное, тушь потекла. И не только тушь. Ей было плевать. Номер был такой же, как вчера. Белые больничные стены, гудящий кондиционер и шумевший океан за окном — тот самый, который должен был её исцелить. Пэнси просидела на кровати до самых сумерек. Она думала. О том, как они целовались в Выручай-комнате. Как он смотрел на неё тогда — будто она была всем, что есть в этом мире. Как она сказала “я не могу” вместо “я с тобой”. Как он уехал. Как она три года собиралась с духом. Как прилетела сюда, дура, счастливая, думая, что всё можно вернуть. А он женат. У него дочь. С её глазами. Её глазами! И он не счастлив. Вернее счастлив, но не до конца. Ладно, по взгляду он такой же разбитый. Они квиты. Пэнси засмеялась. Страшно, надрывно, как смеются только те, кому больше нечем дышать. Безумно, как смеялась Беллатрисса Лестрейндж в день битвы за Хогвартс, когда она увиделать ее впервые так близко. — Сволочь, — прошептала она. — Как ты мог… как ты смел родить её… с моими глазами… с моим носом… Она не злилась на него, нет, она злилась на судьбу. На себя. На ту дуру, которая приехала, когда было уже поздно. Которая вообще приехала сюда. Зачем? Идиотка. Пэнси трясущимися руками взяла блокнот и ручку. Писала. Не плача, просто, неестественно легко. Потом открыла окно и села на подоконник. Закурила. Океан шумел, пока ветер носил клубы дыма и трепал пряди волос. — Прости меня, моя любовь, — прошептала Пэнси. — За всё. За то, что оставляю тебя с этим. Она посмотрела на небо. Звёзд не было. Только тучи и бесконечная чернота. И шагнула. На столе в номере остался листок. Всего несколько строк: «Тео. Я приехала сказать, что больше не боюсь. Но ты уже не мой. И никогда не будешь. Твоя дочь красивая. Скажи ей, что у неё моя улыбка. И пусть она не будет такой же трусихой. Ты говорил, что любишь меня. Я знаю. Я тоже люблю и любила. Всегда. Прости. П.». И приписка внизу, совсем мелко: «Фисташковое мородение наверно было вкусным. Оно вообще всегда вкусное. Жаль, что растаяло».

***

Корделии было четырнадцать. Она стояла у камина в гостиной Малфой мэнора и смотрела на мужчину напротив. Светлые волосы спадали на его лоб, лицо бледное, уставшее. — Мистер Малфой, — начала она. — Я знаю, что это странно. Я приехала одна, без родителей, мне нужна помощь. Драко Малфой поднял бровь. Перед ним стояла девочка-подросток, темноволосая, с острыми чертами лица и знакомой… до боли знакомой ухмылкой. — Ты дочь Пэнси Паркинсон? — неверяще спросил он. Голос дрожал на грани безумия. Имя эхом отдалось в ушах. Пэнси Паркинсон. Вот как её зовут. Корделия не ответила. Мистер Малфой ввиду растерянности и потрясения не спросил даже, как ее зовут. Это играло ей на руку. Мужчина только подошел к скрытому бару и налил себе виски. Достал из ящика стола пожелтевшую газетную вырезку. Протянул ей. Она прочитала заголовок. Сидней, десять лет назад. “Неизвестная женщина погибла, выпав из окна отеля. Полиция не исключает самоубийство”. Фото отеля. Номер этажа. Дата, та самая дата, что была вырезана на могиле, которую часто посещал отец. Он даже на могилу матери не ходил так часто, после смерти от родового проклятия. В груди больно защемило за мать. Все же, она не заслуживала этого. Такой жизни из-за этих двух идиотов. Она вспоминала каждый отвернутый взгляд отца Каждое молчание, на месте которого та, другая, помучила бы комплимент. И слезы невольно навернулись от ужаса. Теперь все слова отца о том, что у нее улыбка Пэнси Паркинсон зазвучали не как комплимент, а как приговор. Корделия приехала в Австралию через месяц. Она стояла на маленьком кладбище под Сиднеем. Около двух камней, расположенных рядом. Один — свежий — Теодор Нотт. Второй — старый, десятилетный. Высеченный из белого мрамора. Без портрета, без имени, только дата и одна строчка: «И хоть прощать меня, пожалуй поздно, Прости меня моя любовь.» Ветер шевелил траву. Где-то кричали чайки. Она положила цветы на обе могилы — белые розы — и еще кое что. Копию старой колдографии, что ей отдал Мистер Малфой. Она была пожелтевшая, потрепанная. На ней были мальчик и девочка в школьной форме, пятнадцатилетние, счастливые. Он обнимал ее одной рукой, смотря на ее глаза и улыбку, а она смеялась. И подпись внизу, выцветшими чернилами: «Тео и Пэнси. Навсегда».

Тихо, не слышно ни часов, ни чаек

Послушно сердце выключаем

И ты в песке, как будто в бронзе

Прости меня, моя любовь