Dracula theeth

– Ваш чай, Господин. – Звучит уже столь привычный голос откуда-то сзади и заставляет удобно расположившегося в уютном кресле Варку, обычного всего стойкого и величавого, мелко вздрогнуть. Он смотрит на небольшой столик перед собой, куда опускается чайная пара и от которой изящно удаляются тонкие пальцы, облаченные в привычные столь для дворецкого перчатки. – Вы так и будете сидеть тут? На улице холодает, не хочется, чтоб вы, господин, слегли с простудой. – Вновь слышится из уст дворецкого, что услужливо устроился стоять сзади, словно по армейской команде «смирно», идеально выпрямив свою спину, за неё же спрятав руки. Варка мелко ежится, словно до этого не замечал вечерней прохладе, легкого ветра, от которого только спасены его ноги, укрытые неплотным пледом. Но сумерки за окном выглядят прекрасно, чего только стоит вид сверху на большую часть города, что медленно гасит яркие точки-фонари, а вставать и уходить с балкона не хочется, даже если и комната находится буквально за широкой спиной. – Боишься, что я стану не вкусным, будучи больным? – Варка запрокидывает голову в сторону, чтобы одарить взглядом своего дворецкого, а на лице его сияет ослепительная улыбка, совсем добрая и домашняя, без намека на нервозность или сарказм. – Боюсь, что это прибавит мне нежелательной работы. – С уст Флинса срывается тяжелый вздох, словно тот совсем уж устал от любых реплик своего господина. – Как жаль, я надеялся, что ты волнуешься обо мне. – Улыбка не пропадает, но голова возвращается в исходное положение. Варка тянется к чашке и делает пару глотков ягодного чая, перед тем, как вернуть её на место. Повисает тягостная тишина, разбавляемая почти неслышным тиканьем часов где-то в комнате, да легким шумом ветра. И прерывать её не спешат, пока один всё еще ей наслаждается, а второй явно не видит смысла в каких-то словах – будучи дворецким, позволять себе обычные, незатейливые разговоры будет либо сильным нарушением, либо просто неприличным для очень праведного слуги. – Голоден? Наконец-то голос. Наконец-то навязчивую тишину что-то разорвало, но лишь одно слово, которое под собой несет уж слишком много: и вопрос, и призыв к действию, и просто вежливость, да и весь смысл заставляет вечно холодного непоколебимого дворецкого замяться с ответом. Желтые глаза, словно загораются драгоценным цитрином, а блеклый зрачок суживается. Флинс быстро промаргивается, взгляд переводит с открытого пространства городского пейзажа и устремляет его куда-то в затылок своего господина, который даже не повернулся. Какая наглость. Но, хотя-бы, замешательство дворецкого только слышит, а не видит. – Да. – Произносит на самом выдохе, но не двигается, ожидая более прямого приказа. – Тогда, будешь действовать? – И вопрос явно риторический. Варка не оборачивается, лишь ладонью цепляется на свой галстук, ослабляя его, а после и легко расстёгивает пару верхних пуговиц лишь символически – черную рубашку замарать не боится, да и, как-то, сидеть на ветру с оголенным торсом, не очень хочется. Сзади раздается тихий цокот каблуков от пары шагов, что разделяли Флинса от кресла. Тот обходит, встает напротив господина, закрывая собой лунный свет, смотрит сверху вниз. И явно медлит. – Ну, и? – Варка слабо усмехается, пальцами подцепляя ворот своей рубашки и отодвигая его, открывает вид на чуть загорелую ключицу, вдоль которой видны пару шрамов, явно не успевшие зажить с прошлых раз. Башню никому не срывает – процесс привычный для обоих, достаточно интимный в существе своей обстановки, проходящий по пару раз в неделю, но каждый раз это ощущается… по особенному. Флинс стягивает одну перчатку с помощью своих зубов, кидает ее куда-то к чашке с недопитым чаем и руку с обнаженной бледной кожей опускает на закрытое рукавом плечо Варки, которое, дергает за бедный ворот, оголяет, заставляя участок кожи покрыться мурашками от всё того же легкого ветра. Вторая рука вцепляется в мягкую обивку кресла, слабо карябая её недлинными когтями. Двигается, склоняется всё ближе и ближе, ещё не вошедший во вкус и каждый раз остерегаясь, что его остановят, словно господин когда-то был против. Кожу обжигает холодное дыхание и Варка невольно удивлен, что оно у вампира вообще присутствует. Флинс проводит языком по открытой коже, клыки выпускает от голода и долгого ожидания с легким страхом просьбы, хоть и знает, что не откажут. Чувствует, как господин слабо ежиься от холода, но не собирается с этим что-то делает, озабоченный своими чувствами больше. Острый клык, словно кинжал, протыкает золотистую кожу, создавая небольшую дырочку, из котрой начинает сочиться кровь, но капля даже не успевает нормально собраться, когда её юркий язычок перехватывает и давит, мажет, просит еще и получает. Вампир глотает много, в голове держит примерную установку того, сколько на самом деле можно, но больше доверяет Варке, который в один момент обязательно остановит – Ну неудобно же так стоять, да? – Не испытывая никакую боль или даже дискомфорт, шепчет Варка. Рука, которая, вообще-то, скованна движениями от наседающей на зону ключицы и плеча ледяной ладони вампира, ловким рывком оказывается на чужой пояснице, прикрытой рубашкой и пиджаком, но даже два слоя одежды заставляют её носителя не просто вздрогнуть – Тот аж замирает, чуть не подавившись своим деликатесом. Но тяжелая ладонь, в которой чувствуется неподдельная нежность, продолжает давить, заставляя Флинса знатно прогнуться. А Варка и не думает останавливаться, заставляя своего дворецкого двинуться телом ближе, упереться коленями в деревянную часть кресла, находясь в достаточно неприятной позы, явно не для чужих глаз. Который и так быть не может. – Г-господин, прекратите. – Звучит шепотом, предельно тихо. Флинсу такая позиция явно не нравится, но кроме слов он недовольство выражать не спешит. – Всё-таки я думаю, что тебе неудобно. – И тон возражений не требует. Кажется, неудобно самому Господину, раз решает тут он, но дворецкий полностью подчиняется, находясь в руках своего хозяина и в прямом, и в переносном смысле. Пара теплых пальцев Варки проходят по всё еще закрытой пояснице, мелко постукивая, имея под собой немой намёк. И Флинс слушается, отрываясь от кожи, перед этим проведя по ранке языком, чтоб кровь из той даже не думала течь – не хотелось пачкать рубашку и прекрасную, хоть и омраченную шрамами, кожу господина. ...И тут же он оказывается еще в более смущающим положении. Если бы к его щекам могла прилить кровь, то тот бы буквально заалел, но лицо всё ещё остается максимально холодным хоть и на секунду показав совсем мизерную дозу недоумения. Его буквально подхватывают сильные руки, тянут на себя и продолжает держать, оставляя складки на белоснежной ткани рубашки и темной ткани брюк. Бедра и колени Флинса покоятся на сведенных коленях Варки, а сам вампир чуть ли не беспомощно хватается крепко-крепко на плечи и шею, словно нарываясь свалиться. Тот вновь издает тяжелый вздох, не в силах собладать со своим господином, и подается губами вперед, чтобы вновь прильнуть к шее, к своей недопитой порции, к своему живительному напитку, если его жизнь вообще можно так назвать. Он жадно делает несколько глотков, зная, что его в один момент остановят и тот будет вынужден послушаться. – Ну-ну, дорогой, на сегодня хватит. – Раздается шепот над заостренным ушком. А после и ладонь слабо тянет за растрепавшуюся прическу, заставляя ее обладателя поднять голову, посмотреть в чужие глаза максимально несосредоточенным взглядом. У вампира всё плывет, тот пытается проморгаться, но времени для восстановления после кормежки нужно, все-таки, чуть больше, поэтому оставаться в уязвимом состоянии приходится. Хотя, перед своим хозяином, явно не страшно. – Так люблю такой твой взгляд. Наконец-то ты не настолько серьезен. – С губ Варки слетает смешок, а после эти же самые губы резко опускаются на чужие, всё еще распухшие и перепачканные. Сложно назвать произошедшее поцелуем – Варка их губы друг к другу прижимает, романтики в этом не наблюдается, но эффект всё же есть – Флинс смотрит ошарашено, что никогда еще не наблюдалось, а ладонями, что всё еще покоились на плечах, старательно пытается оттолкнуться. – Не нравится? – Говорит уже знатно громче, уходя от шепота, а в голосе какая-то напускная наигранность. Господин явно не сожалеет. – Неожиданно. – На вопрос словно специально не отвечают. – Значит, нравится? – Значит, я не знаю. А Варка словно с каждым словом всё наглее и наглее. И следующий контакт тоже скромностью не блещет, когда языком ведет по чужой нижней губе, убирая с той остатки крови, когда оставляет на ней каплю своей слюны, когда целует резко и глубже, когда руки устраивает где-то на теле дворецкого – одну на одном из бедер, другую оставляя на волосах, слабо сдавливая прядки на них. – А теперь знаешь? Флинс жмурится. Не знает, что ответить, как реагировать. Облизывает губу, смотрит чуть расплывшимся взглядом, взгляд сначала опускает вниз, потом поднимает на хозяина, вновь опускает, тонкими пальцами, половина из которых всё ещё облачены в перчатку, сжимает ткань на Варке. – Что такое? Хочешь её снять? А Флинс не знает опять. Но кивает. И на прошлый вопрос, и на этот. Варка на это всё лишь смеется. Заливисто, ярко, словно всё это — одно больше представление в популярном цирке, а не предложение раздеться, когда на тебе восседает твой личный слуга-вампир. — Холодно, дорогой. — Вновь называя его прозвищем, Господин заглядывает в глаза уже пришедшего в себя дворецкого. — Холодно. — Вторит ему тот и мелко ерзает, предпринимая поптыки слезть. сбежать. без позволения, без приказа, а действовать самому, что, вообще, запрещено. Но Хозяин кивает, словно задумывается лишь на пару секунд, а после, вновь выставляя на показ свою силу, словно Флинс не видел и не чувствовал раньше, подхватывает вампира на манер невесты, вызывая у того изумленных вздох. Молча проходя в комнату, не прикрывая за собой большое французское окно, оставляя ветру и прохладе доступ в комнату, Варка опускает Флинса на кровать — большую, мягкую, заставляя вампира утонуть в приятной перине, но удовольствие тому это мало доставляет. Он смотрит без опаски, больше с любопытством и с растерянностью, словно до сих не пришел в себя после кормежки. — Теперь можешь снять. — С легкой ухмылкой Варка усаживается к спинке кровати, явно намекая на возвращение прошлой позы. А вампир только и повинуется, лезет ближе, подцепляет пальчиками пуговицы рубашки Господина, при этом сразу же стягивая с себя оставшуюся перчатку, пока его господин действует сам: тяжелые ладони обхватывают ягодицы, заставляя Флинса устроиться ближе к Варке, губы в наглую лезут к лицу, но теперь уже слабо мажут по висках, щеке, а после припадают к заостренному ушку, кончик которого слабо облизывают, а после сладко шепчат: — Мы продолжаем, дорогой? Словно других прозвищ больше нет, либо у Господина проблемы с фантазией. Но Флинс кивает, утвердительно мычит, рубашку с чужого тела скидывает, отправляя её в полет куда-то в строну, мелко отмечая в голове, что утром стоит поднять. Но сейчас, с легким смешком, столь редким от дворецкого, ладонью ведет по чужой груди, слабо давит, словно на пробу, пока его самого ласкают сквозь одежду: он чувствует, как нежно Варка блуждает по спине, пояснице, оторвавшись от ягодиц или оставляя их на десерт, но зато тянет за ткань пиджака, явно намекая на то, что от него стоит избавиться. — Без одежды ты смотришься лучше, дорогой. — Это оскорбление моего вкуса? — Это восхищение тобой, дорогой. Флинс фыркает оттого, сколько раз его хозяин повторяет и собирается повторять столь гнусное прозвище, заевшееся. А Варка с чужих плеч стягивает пиджак, а после и рубашку, к брюкам тянется, ширинку растягивая моментально и профессионально, повторяя тоже самое со своими, оставляя их полностью оголенными, словно Адама и... Адама. Но холод от открытого окна не смущает абсолютно — им обоим жарко от прикосновений, когда руки изучают друг друга, гладят кожу, трогают везде. Когда Варка проверяет чувствительность сосков дворецкого, отчего тот отвечает лишь слабым мычанием отрицания, пока ручки заняты легкими касаниями к животу хозяина, пальцами опускаясь все ниже и ниже, доходя до заветного члена, пытаясь обхватить его, но инициативу забирают слишком уж быстро, не давая даже подумать. Не давая наладиться растягиваем момента, действуя быстро. Казалось, что вампиры смущаться не могут, но Флинсу и не нужно краснеть, чтобы выразить эмоцию: он мелко дрожит, слюна встала где-то в горле, дыхание запирает и он сознательно жмурится, боясь опустить взгляд. Знает, что увидит, но образы, что предстают в мыслях, сквозь закрытые веки, точно не сравнятся с настоящим: С обхваченными Варкой их органов, знатно различающихся в размерах, по которым его же шершавая от шрамов рука водит то медленно, то наращивая темп, размазывая предъэкулят по всей длине, заставляя Флинса свою губу закусывать как можно сильнее, чтобы не открыть рот, не издавать утробные звуки, которые у него больше походили не на стоны, а на хриплое рычания и Господина только раззадоривали. — Ну же, дорогой. — Ну вот опять. Флинс даже чувствует, что интерес ко всему этому потеряет, если его опять так назовут. Большим пальцем свободной руки Варка давит на нижнюю губу дворецкого, заставляя того открыть рот, издать протяжный гортанный стон и содрогнуться, когда ладонь крепко сжимает его член. — Умничка, продолжает в том же духе. — Тот усмехается, явно довольный вырывающимся у вампира звуком. Орган наконец-то отпускают, но Флинс этому уже не рад, издавая странно недовольное мычание, но Варка на это шепчет лишь негромкое "тц-ц". Вампир-то, вроде, и холод не чувствует, но странная прохлада пробивает, когда к его ягодицам возвращаются, резко мажут рукой между ними, широкими пальцами припадая к сфинктеру, который оглаживают, гладят, заставляя испытывать не то возбуждение, не то странное удовольствие. Вопросов в стиле: "можно?" дожидаться нет смысла, все-таки, ведет Господин. Пальцем одним резко проникает, тот неприятно давит на стеночки, из-за стон больше напоминает болезненный, но его тихим шепотом вновь успокаивают, просят потерпеть и подождать, а Флинс очень даже верит, сильнее разводит колени и подается вперед, из-за чего прогиб спины увеличивается, позволяя хозяину действовать. А дальше все как в тумане, словно сразу же после кормежки, когда разум вампира покрывает туман, сравнимый только с английским смогом. Чужие пальцы двигаются внутри быстро, но Флинс не разбирает сколько их: два или три, потому что занят тяжелыми вдохами, рваными выдохами, сладкими стонами, мелко дрожью по всему телу. Сам не понимает, когда крепко-крепко вжимается когтями в плечи Господина, на который оставляет легкие покраснения. И сам не понимает, когда, под все тот же успокаивающий шепот, которой Вампир активно игнорирует, не в силах разобрать слова в такой ситуации, пальцы заменяются чем-то другим. Крупная головка кружит вокруг дырочки, а после достаточно грубо тыкается внутрь, заставляя выгнуться в спине и запрокинуть голову, издавая уже практически рычания. Привыкнуть ему не дают — на пробу делают толчки, растягивая стеночки, как считает сам Флинс, почти до предела, а потом и темп наращивают, двигая бедрами спешно, заставляя вампира подпрыгивать на чужих коленях и вжиматься сильнее. Но это безумно приятно, несмотря на то, что вампир сейчас ощущает буквально всё, полностью пришедший в себя и явно удовлетворенным происходящим. Вцепляется в когтями жестче, кое-где кожу протыкая, но Господин на это внимание не обращает, а Флинс действует чуть ли не на вампирский инстиктах, делая для мебя самую интимную, возбуждающую вещь в жизни — вцепляется вновь удлинившимися клыками в ранку от когтей, делая ее больше, смачно глотая алую жидкость с легким причмокиванием. А та мажется по губам и подбородку. И уже нет разницы в том, что Варка прекратил двигаться, лишь руками поддерживает своего вампира, который подпрыгивает уже сам, активно работая своими бедрами, слушает сладкие стоны и хлюпающие звуки, наполняющие комнату, да тяжело дышит сам, явно наслаждяясь всем процессом. Кажется, что напряжение ниже пояса у Флинса достигает предела. Оргазм совсем не неожиданный, но все еще желанны — его конкретно подтряхивает, стон больше напоминает скулеж, когда из члена на оба живота выстреливает белая жидкость. И накрывает, кажется, их обоих. Потому что Варка резко толкает Флинса вперед, наконец-то заставляя того отпасть от своего плеча, кровь с которого падает на белую простынь. Только замаранное белье точно никого не волнует, когда Господин к крепко прижимает к кровати, толкается быстро, от чего соприкосновение ягодиц и члена создают громкие шлепки. Когда Господин губами своими впивается в чужие, наконец-то целуя, уже столь по-другому: ярко, чувственно, мокро, да так, что у Флинса перед глазами звездочки кружат от удовольствия и невозможности это удовольствие перевести звуки из-за занятого рта чужим, из-за языка, который переплетается с чужим. Когда Господин бурно кончает, наконец-то заканчивая таранить вампира, давая тому жалобно проскулить, и сам стонет протяжно, хрипло, поцелуй разрывая и смотря сверху вниз так нежно, чувственно, хоть и грудь еще вздымается от такой активности, хоть и дворецкий под ним продолжает дрожать, но легкая улыбка явно говорит о том, что тот очень даже доволен. — Ты сегодня съел двойную порцию. — Шутливо подмечает Варка, когда падает на простынь около Флинса и сразу поворачивается на бок, чтобы лучше видеть его лицо. — Вам никто не мешает сделать тоже самое, Господин.