Там, где другие ставят точку

Ноябрь приполз в Хогвартс мокрым снегом и ветром, который задувал в окна даже сквозь зачарованные стекла. Гермиона просыпалась каждое утро в темноте, потому что солнце теперь вставало поздно, а ложиться приходилось уже затемно. От этого было ощущение, что жизнь проходит в сумерках — серых, бесконечных, выматывающих. Прошло три недели с той ночи, когда она стояла рядом с Малфоем у окна. Двадцать один день. Она не хотела их считать, но считала. Просыпалась утром и думала: восемнадцатый. Девятнадцатый. Двадцатый. Ловила себя на этом и злилась. Потом снова считала. Двадцать один день, за которые она ни разу не столкнулась с ним в коридоре. Она специально выходила из библиотеки в разное время — то раньше, то позже, то сразу после закрытия, то задерживалась еще на полчаса в надежде, что мадам Пинс ее выгонит. Ничего не менялось. Он просто исчез. Или перестал стоять у окон. Или нашел другое место. Или ему стало лучше. Она не знала. И не должна была хотеть знать. --- На зельеварении их снова посадили вместе. Слизнорт, кажется, решил, что лучшие ученики должны варить в паре вечно, и теперь даже не спрашивал — просто тыкал пальцем в список и говорил: «Мисс Грейнджер, мистер Малфой, ваше место, как обычно». Малфой садился рядом молча. Доставал ингредиенты. Резал. Смешивал. Варил. Не смотрел на нее. Не говорил ни слова. В первые дни после той встречи Гермиона ждала, что он хоть как-то отреагирует. Кивнет. Усмехнется. Скажет что-нибудь. Какую-нибудь гадость. Он не сделал ничего. Просто сидел и работал, будто ее не существовало. Она тоже молчала. К концу каждой пары у нее чесались руки что-нибудь спросить. «Ты пропал. Что случилось?» Она не спрашивала. Не ее дело. --- В середине ноября Гарри пришел к ней с картой и круглыми глазами. — Он в Выручай-комнате, — сказал он, тыча пальцем в пергамент. — Уже третий час. Что он там делает? — Понятия не имею, Гарри. Может, ищет что-то. — Выручай-комната дает то, что нужно. Что ему нужно? — Откуда мне знать? Гарри посмотрел на нее странно. — Вы же в паре на зельях. Он ничего не говорит? — Он вообще ничего не говорит. Мы варим молча уже почти два месяца. — И тебя это не настораживает? — Меня настораживает, что ты следишь за ним по карте сутками. Гарри промолчал, свернул карту и ушел. Гермиона осталась у камина. Выручай-комната. Она знала эту комнату. Сама ходила туда пару раз — искать книги по защите прав эльфов, когда библиотека не помогала. Комната давала ей старые пыльные фолианты, которые никто не открывал десятилетиями. Что она давала Малфою? Гермиона запретила себе думать об этом. --- Через три дня после разговора с Гарри она забыла тетрадь по трансфигурации в гостиной и вспомнила об этом только по пути в подземелья, когда до урока оставалось пять минут. Занятия трансфигурации проходили на первом этаже замка, и ей нужно было бежать оттуда на седьмой этаж в гриффиндорскую башню, а потом обратно — времени в обрез. — Я быстро, — бросила она Гарри и побежала. Путь в башню Гриффиндора лежал мимо седьмого этажа. Мимо гобелена с троллями, за которым скрывался вход в Выручай-комнату. Она не планировала останавливаться. Она вообще не думала об этом. Просто бежала, считая про себя минуты. И вдруг замерла на полном ходу. Дверь в Выручай-комнату была приоткрыта. Всего на ладонь. Достаточно, чтобы из щели торчал краешек чего-то серого. Гермиона моргнула, думая, что ей показалось. Но нет — из темноты за дверью действительно выглядывал кусок ткани. Мантия. Серая, слизеринская. Зацепилась за что-то, когда дверь закрывалась не до конца. Или тот, кто входил, слишком спешил и не заметил. Она смотрела на эту мантию и думала только об одном: Малфой, который проводит там часы напролет, который следит, чтобы никто не узнал, который так тщательно заметает следы — и такая дурацкая оплошность. Она должна была бежать дальше. Тетрадь. Трансфигурация. Макгонагалл не прощает опозданий. Вместо этого она шагнула к двери, схватила край мантии и выдернула его наружу. Дверь тут же закрылась плотно, без щели. Гермиона сунула мантию под мышку и побежала в башню. На трансфигурацию она опоздала на семь минут. Макгонагалл посмотрела поверх очков так, что у Невилла, сидевшего рядом, поджались пальцы на ногах. — Садитесь, мисс Грейнджер. И постарайтесь больше не заставлять нас ждать. Гермиона села, раскрыла тетрадь и уставилась в доску. Под партой, на коленях, лежал сверток серой ткани. Она понятия не имела, зачем его взяла. И что теперь с ним делать. --- Весь день мантия пролежала в ее сумке, свернутая в тугой комок. Гермиона то забывала о ней, то вдруг вспоминала и тогда чувствовала себя полной идиоткой. Она украла мантию Малфоя. Зачем? Чтобы он не спалился перед Филчем или перед кем-то еще, кто мог пройти мимо и заметить? Чтобы он не знал, что она знает? Чтобы у нее был повод... что? Она отказывалась додумывать эту мысль. Вечером она не пошла в библиотеку. Вместо этого поднялась на седьмой этаж и стала ждать. Просто стояла у стены напротив гобелена и ждала. Час. Полтора. Начало первого. Когда часы где-то внизу пробили час ночи, дверь в стене приоткрылась. Малфой вышел бесшумно, как тень. Сделал шаг, другой — и замер, увидев ее. — Ты? — выдохнул он. Гермиона вытащила из сумки мантию и протянула ему. — Твоя. Зацепилась за дверь. Я убрала. Он смотрел на мантию, потом на нее, потом снова на мантию. Не брал. — Ты... — начал он и замолчал. — Я знаю, — сказала она. — Не лезу не в свое дело. Могла бы пройти мимо. Но если бы завтра Филч нашел эту тряпку под дверью, у него было бы много вопросов. Он взял мантию. Долго смотрел на нее, комкал в руках. — Ты могла рассказать Гарри. — Могла. — Не рассказала. — Нет. — Почему? Она пожала плечами. — Потому что если бы я рассказывала Гарри всё, что вижу по ночам, он бы вообще перестал спать. А он и так не спит. Малфой хмыкнул. Коротко, без веселья. — Ты странная, Грейнджер. — Я знаю. Она развернулась и пошла к лестнице. На полпути остановилась, обернулась. — Малфой. — Что? — Если тебе нужна будет помощь... я не знаю. Просто имей в виду. Он молчал долго. Так долго, что она уже решила, что он ничего не ответит. — Зачем тебе это? — спросил он наконец. Голос тихий, без обычной язвительности. — Сама не знаю. — Тогда не предлагай. — Уже предложила. Он смотрел на нее. В темноте коридора его лицо казалось совсем белым, глаза — черными провалами. — Иди спать, Грейнджер. — Иду. Она пошла вниз по лестнице и больше не оглядывалась. --- Утром она пришла в Большой зал и села на свое место. Налила себе тыквенного сока, взяла тост, намазала маслом. Тост был теплый, масло таяло, растекалось желтыми разводами. Рон сидел недалеко от нее. Не один. Лаванда сидела у него на коленях. Они целовались. Не стесняясь. Не замечая никого вокруг. Гермиона смотрела на них ровно секунду. Потом перевела взгляд на свою тарелку. Было больно. Но уже не так, как в сентябре. Не остро, не режуще. Тяжело и глухо, как застарелая рана, которая ноет к перемене погоды. Она откусила тост, прожевала, запила соком. Потом посмотрела на слизеринский стол. Малфой сидел на своем обычном месте. Перед ним стояла тарелка. На тарелке лежал тост. Малфой не ел. Просто сидел и смотрел куда-то сквозь всего, как обычно. Гермиона допила сок и вышла из зала. Она шла по коридору и машинально сунула руку в карман — проверить, на месте ли список книг, который она составила вчера для написания эссе по истории магии. Бумага была на месте, но рядом с ней лежало что-то еще. Маленький квадратик, сложенный вчетверо. Гермиона вытащила его, развернула. «Я подумаю». Почерк острый, угловатый, с нажимом — она видела такой в их общей тетради по зельям, когда Слизнорт заставлял их записывать рецепты по очереди. Она остановилась посреди коридора. Оглянулась. Мимо проходили студенты, кто-то толкнул ее плечом, извинился, она не ответила. Она не помнила, чтобы кто-то к ней подходил. Не помнила, чтобы ей что-то передавали. На завтраке она сидела на своем обычном месте, никто к ней не приближался. Кроме Невилла, который спросил соль, и Джинни, которая пожаловалась на домашку по чарам. Но записка была в кармане. Гермиона смотрела на эти слова долго. Потом сложила пергамент и убрала обратно. Не выбросила. --- Весь день она ходила сама не своя. Отвечала на уроках механически, записывала лекции на автомате, делала вид, что слушает Гарри, когда он снова начинал про Малфоя. Но внутри, под всеми мыслями о трансфигурации и зельях, жило другое: его лицо на лестнице, когда он взял мантию. И записка в кармане. «Я подумаю». Он не отказался. Он не послал ее. Он сказал, что подумает. Она гнала эти мысли. Они не имели права там быть. --- Ночью она снова не спала. Лежала, смотрела в балдахин, слушала дыхание соседок. Двадцать вторая ночь с той встречи. Она снова считала. И не могла остановиться. Где-то в замке, в темноте, в холоде, был он. Стоял у окна или сидел в Выручай-комнате, или просто бродил по коридорам, не находя себе места. Она думала о том, что война делает с людьми странные вещи. Зачем-то сближает тех, кто должен быть врагами. Заставляет видеть человеческое там, где должна быть только ненависть. Она не знала, правильно это или нет. Она знала только одно: завтра утром она снова увидит его за слизеринским столом. И снова сделает вид, что ничего не было. Но в кармане у нее будет лежать его записка. И это уже не исчезнет. За окном ветер качал верхушки сосен. В камине внизу догорали угли. Гермиона закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.