Там, где другие ставят точку

Ноябрь доживал последние дни. Гермиона поймала себя на том, что просыпается утром с одной мыслью: скоро ночь. Скоро она снова увидит его. Скоро можно будет перестать притворяться. Днем она ходила по замку, отвечала на уроках, делала вид, что слушает Гарри, когда он снова начинал про Малфоя. Но мысли были не здесь. Они были там — в Выручай-комнате, у камина, в кресле напротив него. Она изучила его лицо за эти ночи. Каждую тень, каждую морщинку, каждый изгиб губ. Знала, когда он злится, хотя лицо остается неподвижным. Знала, когда ему больно — по тому, как сжимаются пальцы на подлокотнике. Знала, когда он хочет что-то сказать, но молчит — по тому, как дергается кадык. Она слишком много знала о нем. И это убивало. --- В ту ночь она пришла и застала его не у камина. Он стоял у шкафа. Стоял и смотрел на эту темную громадину так, будто она могла заговорить. Спина напряжена, руки сжаты в кулаки. Он не слышал, как она вошла. Гермиона замерла у двери. — Малфой? Он вздрогнул. Резко обернулся. На секунду в его глазах мелькнуло что-то дикое, затравленное — и пропало. — Ты рано, — сказал он. — Ты не у камина. — Я заметил. Он усмехнулся — криво, без веселья. — Наблюдаешь. — Привыкла. Он отошел от шкафа, сел в кресло. Она села напротив. В комнате было тихо. Только дрова потрескивали в камине. — Расскажи мне, — сказала она. — О чем? — О том, почему ты на него так смотришь. Он молчал долго. Потом сказал: — Это Исчезательный шкаф. Она моргнула. — Что? — Таких два. Один здесь. Второй — в «Горбин и Бэрк». — Он говорил отрывисто, будто каждое слово давалось с трудом. — Если их починить, можно перемещаться между ними. Она смотрела на него и не верила. — Ты чинишь шкаф, чтобы... — Чтобы впустить их в Хогвартс, — перебил он. Голос сорвался. — Чтобы я убил Дамблдора. У нее внутри все рухнуло. Она догадывалась. Гарри говорил. Она отмахивалась, не хотела верить. А теперь он сам сказал. — Зачем ты мне это говоришь? — спросила она шепотом. — Не знаю. — Он смотрел в огонь. — Чтобы ты перестала гадать. Чтобы знала. Чтобы если захочешь уйти — ушла сейчас. — А если не захочу? Он повернул голову. Посмотрел на нее. В его глазах было что-то, отчего у нее перехватило дыхание. — Тогда оставайся. Но знай, кто я. — Я знаю, кто ты. — Нет. — Он покачал головой. — Ты знаешь, кем я был. Сейчас я тот, кто чинит шкаф, чтобы убить Дамблдора. Она смотрела на него. На его руки, сжатые в кулаки. На побелевшие костяшки. На то, как дрожит его подбородок — едва заметно, но она видела. — Ты не хочешь этого делать, — сказала она. — Какая разница, чего я хочу. — Большая. — Грейнджер. — Он встал, подошел к камину. — Ты не понимаешь. Они убьют мою мать. Если я не сделаю — они придут и убьют ее. Прямо там. При мне. — Кто? — Тот, кого нельзя называть. — Он усмехнулся, но в усмешке не было ничего, кроме горечи. — И его друзья. Беллатриса. Пожиратели. Она молчала. — Я не хочу никого убивать, — сказал он тихо. — Я никогда не хотел. Но если я не сделаю это, они убьют ее. И меня. Она встала. Подошла к нему. Он стоял у камина, спиной к ней, и плечи его дрожали. Она протянула руку. Коснулась его спины. Он дернулся, но не отошел. — Драко. Он замер. Она никогда не называла его по имени. Ни разу. — Драко, повернись. Он повернулся. В его глазах стояли слезы. Он не плакал — просто глаза блестели, и это было хуже любых рыданий. — Я не знаю, что делать, — сказал он. Голос сломался, стал чужим, детским. — Я не знаю, как из этого выбраться. Я не знаю, зачем ты здесь. Я не знаю ничего. Она смотрела на него. На этого мальчишку, который всю жизнь притворялся сильным. Который носил маску так долго, что она приросла к лицу. А сейчас маска падала, и под ней было только одно — страх. Она шагнула вперед и обняла его. Он замер. Не дышал. Не двигался. Она чувствовала, как под ее руками вздрагивают его лопатки, как напряжена спина, как часто-часто бьется сердце где-то под ребрами. Он был слишком худым — она ощущала это сейчас особенно остро. Каждое движение, каждый вздох отдавался в ней самой. Потом его руки — медленно, неуверенно — поднялись и обхватили ее в ответ. Сначала робко, будто он боялся, что она исчезнет. Потом сильнее. Потом — до боли, будто она была единственной точкой опоры в мире, который рушился. Он уткнулся лицом в ее плечо и замер. Она чувствовала, как дрожит его тело — крупной, неконтролируемой дрожью. Как он пытается дышать ровно и не может. Как пальцы впиваются в ткань ее мантии, сминают ее, комкают, будто он тонет и хватается за последнее, что может удержать. — Тш-ш-ш, — сказала она. — Я здесь. Он не отвечал. Только дышал — рвано, судорожно, в такт дрожи. Она гладила его по спине, чувствуя под пальцами каждый позвонок. Он был таким хрупким — невыносимо, невозможно хрупким для человека, который должен был убить Дамблдора. — Ты не один, — шепнула она. — Слышишь? Ты не один. Он поднял голову. Посмотрел на нее. Глаза красные, мокрые. Лицо осунувшееся, почти прозрачное в свете камина. — Почему ты здесь? — спросил он. Голос хриплый, сломанный. — Потому что не могу иначе. — Это неправильно. — Я знаю. — Я враг. — Я знаю. — Мне приказали убить Дамблдора. — Я знаю. — И ты все еще здесь? — Да. Он смотрел на нее. Долго. Очень долго. Потом убрал руки. Отступил на шаг. — Ты должна уйти, — сказал он. — Сейчас, когда знаешь. Ты должна пойти к Гарри и рассказать. — Не должна. — Должна. — Кому я должна? — спросила она. — Гарри? Ордену? Или тебе? Он молчал. — Ты только что сказал мне то, за что тебя убьют. Если я расскажу — тебя убьют. Если не сделаешь ты — убьют твою мать. Ты в ловушке. — И ты в ней теперь тоже, — сказал он тихо. Она кивнула. — Значит, будем выбираться вместе. Он смотрел на нее. Долго. Очень долго. Потом шагнул ближе. — Ты понимаешь, что будет, если кто-то узнает? — Понимаю. — Тебя тоже убьют. — Может быть. — Ты не боишься? — Боюсь. — Она смотрела ему в глаза. — Но больше боюсь не прийти. Он выдохнул. Коротко. Судорожно. — Гермиона. Она кивнула. — Что нам делать? — спросил он. — Не знаю. — Она покачала головой. — Но придумаем что-нибудь. Он кивнул. Они стояли так минуту. Две. Потом он отступил, сел в кресло. Она села напротив. В комнате снова стало тихо. Только дрова потрескивали в камине. — Расскажи мне о ней, — сказала она. — О ком? — О твоей матери. Он посмотрел на огонь. Долго молчал. — Она пахнет лавандой, — сказал он наконец. — Всегда. С детства. Когда я боялся чего-то, она обнимала меня, и я чувствовал этот запах. И становилось легче. Она слушала. — Она красивая. Не так, как хвастаются чистокровные. А по-настоящему. У нее глаза меняют цвет — то серые, то голубые, то почти синие. Зависит от света. Он говорил тихо, будто боялся, что кто-то услышит. — Она никогда не повышает голос. Даже когда отец... — Он запнулся. — Даже когда она злится. Просто смотрит — и все сразу понимают. — Ты похож на нее? — спросила Гермиона. Он посмотрел на нее. — Волосами. И глазами. Характером — нет. Она сильная. Я... — Ты тоже сильный. — Я трус. — Ты подросток, которого заставили выбирать между матерью и убийством. Это не трусость. Он смотрел на нее долго. Потом перевел взгляд обратно в огонь. Больше они не говорили в ту ночь. --- Она ушла под утро. Он провожал ее до двери. Стоял и смотрел. — Гермиона. Она обернулась. — Спасибо. — За что? — За то, что снова не ушла. Она кивнула и вышла в коридор. Дверь за ней закрылась. --- В гостиной было пусто. Камин погас. Серый утренний свет едва пробивался сквозь высокие окна. Гермиона поднялась в спальню, но не легла. Села на подоконник, обхватила колени руками и уставилась на просыпающийся Запретный лес. Мысли метались, как птицы в клетке. Теперь она знала всё. Знала про шкаф. Знала, что Малфой должен убить Дамблдора. Знала, что если он не сделает этого — убьют его мать. И его самого заодно. И она молчала. Она, Гермиона Грейнджер, которая всю жизнь боролась за правду и справедливость, сейчас сидела и молчала, потому что сказать правду значило обречь на смерть человека, которого она... кого? Она не знала, как это назвать. Не враг. Не друг. Кто-то, кто стал необходимым, как воздух. Кто-то, без кого ночи превращались в бесконечную серую пустоту. Но если она промолчит — Дамблдор умрет. Величайший волшебник современности. Единственная надежда Ордена Феникса. Человек, который верит в Гарри, в нее, в победу. А если она расскажет — умрет Нарцисса Малфой. И, скорее всего, сам Драко. Пожиратели не прощают предательства. Гермиона зажмурилась, вдавила ладони в глаза, пытаясь остановить этот внутренний крик. Что она делает? Кем она стала? Она предавала Гарри каждую ночь. А теперь предавала и Дамблдора своим молчанием. Предавала всё, во что верила. Но когда она вспоминала, как Драко дрожал в ее руках, как сжимал ее мантию, будто она была последней ниткой, удерживающей его над пропастью... она понимала, что не сможет сказать. Не сможет. Она ненавидела себя за это. Ненавидела так сильно, что тошнило. Но правда была проста и чудовищна: она выбирала его. Одного мальчишку с дрожащими руками и красными глазами. Одного мальчишку, который признался ей в самом страшном, потому что не мог больше носить это один. Она выбирала его. И если Дамблдор умрет — это будет и на ее совести тоже. Гермиона уткнулась лбом в холодное стекло и замерла. За окном медленно светлело. Новый день начинался. А она так и не знала, как жить дальше.