Там, где другие ставят точку

Январь вполз в Хогвартс сырым холодом и промозглой тоской. Гермиона просыпалась каждую ночь и смотрела на часы. Одиннадцать часов. Двенадцать. Час ночи. В час она вставала и шла в Выручай-комнату. Он всегда уже был там — сидел у камина, смотрел на огонь, ждал. Они почти не говорили о том, что случилось на каникулах. Он не рассказывал. Она не спрашивала. Но каждую ночь, когда он засыпал, уткнувшись лицом в ее плечо, она видела, как дергаются его веки, как сжимаются кулаки, как он вздрагивает от каждого шороха. Он не спал. Даже когда засыпал — не спал. --- На пятнадцатую ночь после его возвращения она пришла и застала его у шкафа. Темная громадина возвышалась над ним, приоткрытая дверца бросала тень на его лицо. Он стоял неподвижно, просто смотрел внутрь. Пальцы сжимали край дверцы так, что костяшки побелели. — Драко. Он не обернулся. Лишь бросил в ответ три слова. — Он почти готов. Она подошла ближе. Встала рядом. От шкафа тянуло холодом — не тем, от камня, а другим, глубоким, будто изнутри веяло смертью. — Насколько? — Еще пара недель. Может, меньше. Он захлопнул дверцу. Резко, слишком сильно. Дерево жалобно скрипнуло. — Не смотри на него так, — сказал он. — Как? — С ужасом. Я и так каждый день вижу этот ужас в зеркале. Она отвернулась от шкафа. Посмотрела на него. — Я боюсь не шкафа. — А чего? — Того, что он с тобой сделает. Он отошел от деревянного исполина, упал в кресло у камина. Схватил кочергу и начал ворошить угли — слишком резко, слишком зло. Искры взметнулись вверх, некоторые упали на ковер, но он не замечал. — Я сегодня видел Снейпа, — сказал он, не глядя на нее. — И? — Он сказал, что если я не справлюсь, они пришлют кого-то другого. И тот убьет не только Дамблдора. — Кого еще? Он отбросил кочергу. Та с грохотом упала на каменный пол. — Мою мать. Для начала. Она подошла, села на подлокотник его кресла. Он не пошевелился. — Драко. — Что? — Посмотри на меня. Он поднял голову. В глазах — пустота и злость одновременно. — Я не знаю, что делать, — сказал он. — Я перебирал варианты. Тысячи страниц. Сотни рецептов. Единственный способ не убивать — умереть самому. Или чтобы убили ее. — Это не варианты. — Я знаю. Он отвернулся к огню. Она молчала, просто сидела рядом, положив руку ему на плечо. --- Утром она ушла, когда за окнами только начинал загораться рассвет. Он не провожал ее. Просто сидел в кресле и смотрел в огонь. Когда она обернулась в дверях, он даже не поднял головы — только пальцы, лежащие на подлокотнике, чуть заметно дрогнули. Она постояла секунду. Потом вышла. В коридоре было холодно. Она застегнула мантию и пошла к гостиной, но на полпути остановилась. Прислонилась спиной к стене, закрыла глаза. В голове было пусто. Только одна мысль: скоро. Все скоро кончится. Она простояла так минут пять. Потом заставила себя идти дальше. --- Весь день на зельях он молчал. Сидел через два ряда от нее, смотрел в котел, резал ингредиенты, записывал рецепты. Не взглянул на нее ни разу. Она тоже молчала. Но краем глаза следила за его руками. Они дрожали, когда он брал нож. Слишком сильно для простого зелья. На перемене она вышла в коридор и случайно столкнулась с Гарри. — Ты где пропадаешь? — спросил он. — В библиотеке. — Врешь. Она промолчала. — Гермиона, я не лезу. Я обещал. Но ты посмотри на себя. — Он взял ее за плечи, развернул к зеркалу на стене. — Ты видишь? Она увидела. Бледная, худая, круги под глазами. Волосы тусклые, нечесаные. — Я в порядке. — Ты врешь. — Гарри, отстань. — Не отстану. — Он убрал руки, но продолжал смотреть в упор. — Если он сделает тебе больно, я убью его. — Он не сделает. — Откуда ты знаешь? — Потому что я его знаю. Гарри покачал головой и ушел. Гермиона осталась одна перед зеркалом. Смотрела на себя долго. Потом развернулась и пошла обратно в класс. --- В тот вечер она пришла в Выручай-комнату и замерла у порога. Комната изменилась. Раньше это был просто кабинет — кресла, камин, стол, стеллажи. Теперь в углу стоял большой мягкий диван. Темно-зеленый бархат, высокие подлокотники, ворох подушек. Перед камином — пушистый ковер. На столике у дивана — две чашки, чайник с паром, тарелка с печеньем. Он сидел на диване и смотрел на огонь. Не обернулся, когда она вошла. — Комната знает, — сказал он. Она подошла ближе. Провела рукой по бархату — мягкий, теплый. — Ты просил? — Нет. Она сама. Она села рядом. Между ними было расстояние в ладонь. Он не двигался. — Драко. — М? — Посмотри на меня. Он повернулся. В глазах — усталость, темнота, что-то еще, чему она не знала названия. — Я сегодня думал, — сказал он. — Все время думал. — О чем? — О том, что если бы не ты, я бы уже сдох. В прошлом году. Или на каникулах. Или просто не проснулся бы однажды. Она молчала. — Ты держишь меня здесь. — Он коснулся пальцем ее груди, там, где сердце. — Понимаешь? Ты. — Понимаю. — И если я не выживу... — Выживешь. — Откуда ты знаешь? — А ты откуда знаешь, что нет? Он смотрел на нее долго. Потом вдруг улыбнулся — криво, но впервые за долгое время. — Ты невозможная. — Я знаю. Он притянул ее к себе. Поцеловал. Это был не тот поцелуй, что раньше. Не отчаянный, не жадный. Медленный. Тягучий. Будто они пытались растянуть время, сделать каждую секунду бесконечной. Его пальцы скользнули под ее свитер. Холодные, как всегда. Она прижалась ближе, чувствуя, как он дрожит. — Гермиона. — М? — Если это наши последние ночи... я хочу, чтобы ты знала. — Что? — Ты — единственное, что у меня было. Единственное хорошее. Во всей жизни. Она закрыла глаза. — Не говори так. — Почему? — Потому что это не конец. Драко вздохнул. — Откуда ты знаешь? — А ты откуда знаешь, что конец? Он молчал. — Если мы не попробуем, никогда не узнаем. Он кивнул. Они лежали на диване, обнявшись, и смотрели на огонь. Он гладил ее по спине — медленно, в такт дыханию. Она водила пальцем по его груди, обводя шрамы. Считала их. Один, два, три... на одиннадцатом сбилась. — Сколько их? — спросила она. — Не считал. — А я хочу сосчитать. — Зачем? — Чтобы знать. Сколько раз ты умирал. — Я не умирал. — Умирал. Каждый раз, когда они тебя били, ты умирал внутри. Он молчал. — Но ты все еще здесь. Значит, воскресал. — Ты меня воскрешала. Она подняла голову. Посмотрела на него. — Я? — Ты. Каждую ночь. Когда приходила. Она поцеловала его в плечо. В шрам на ключице. В ямочку между ребер. Он закрыл глаза. — Расскажи мне что-нибудь, — попросил он. — О чем? — О жизни после войны. О том, что будет, когда все кончится. Гермиона задумалась. Полушепотом спросила: — Ты будешь там? — Не знаю. — Тогда неинтересно. Он повернулся к ней. — А если буду? — Тогда я расскажу тебе о доме у моря. О маленькой библиотеке с камином. О том, как мы будем сидеть и читать книги, и никто не будет нам мешать. — Звучит как сказка. — Это будет не сказка. Это будет жизнь. Он смотрел на нее долго. — Ты правда в это веришь? — А ты нет? Он усмехнулся. — Я хочу верить. — Этого достаточно. Чай на столике давно остыл. Печенье никто не тронул. Они лежали на диване, обнявшись, и слушали, как потрескивают дрова. --- Она ушла, когда за окнами начало светлеть. Он провожал ее до двери. В коридоре было холодно, она поежилась. — Гермиона. Она обернулась. — Я люблю тебя. — Я знаю. Он усмехнулся. Он стоял и смотрел ей вслед, пока ее фигура не исчезла за поворотом. Потом закрыл дверь и прислонился к ней лбом. В комнате опять пахло ею. Ее волосами, ее духами, ее теплом. Он закрыл глаза. Четырнадцать дней. Может, меньше. А потом... Он не додумал. --- Утром на завтраке она сидела между Невиллом и Джинни и ковыряла тост. Невилл рассказывал что-то про гербологию, Джинни смеялась, но она не слышала. Гарри сел напротив. Положил перед ней тарелку с яичницей. — Съешь. — Не голодна. — Съешь. Она посмотрела на него. Он смотрел в ответ — упрямо, как умел только он. Она взяла вилку. Отрезала кусочек. Прожевала. Не почувствовала вкуса. — Спасибо, — сказала она. — Не за что. Он сидел рядом весь завтрак. Молча. Просто сидел. Когда она выходила из зала, он тронул ее за локоть. — Гермиона. — Что? — Если что-то случится... ты знаешь, где я. Она кивнула. Он ушел. Она смотрела ему вслед и думала о том, что через несколько недель все кончится. Или они найдут способ. Или умрут. Третьего не дано.