Цена уважения

Репетиция нового номера тянулась уже четвертый час. Джисон ненавидел эту хореографию — слишком быструю, слишком техничную, требующую идеальной синхронности, которой у него сегодня не было от слова совсем. Ноги заплетались, дыхание сбивалось, зеркало напротив отражало его перекошенное от усталости лицо, и он видел, как это лицо становится все более злым. Минхо стоял в центре зала рядом с хореографом. Он не танцевал — он смотрел. Своим фирменным взглядом, спокойным, внимательным, пронзительным. И молчал. — Джисон, еще раз, — сказал хореограф. — Восьмерка, поворот, прыжок. Мягче. Джисон кивнул, сжал зубы, повторил связку. Нога снова соскользнула, он дернулся, выругался сквозь зубы. — Стоп, — вмешался Минхо. Голос у него был ровный, без интонаций. — Ты запаздываешь на полсчета. Слушай музыку внимательнее. — Я слушаю, — огрызнулся Джисон, не глядя на него. — Не слушаешь. Еще раз. Джисон повторил. Снова мимо. — Еще раз. — Да сколько можно?! — Джисон резко развернулся, и взгляд его наконец встретился со взглядом Минхо. В зале повисла тишина. Приглашенные танцоры замерли, стафф у пульта перестал дышать. Хёнджин, стоявший у зеркала, напрягся всем телом. — Хватит ко мне придираться! — выплюнул Джисон. — Я не хуже всех тут танцую, отстань уже! Он не сразу понял, что сказал. Слова вылетели раньше, чем мозг успел их обработать, — сорвались с языка, горячие, злые, несправедливые. И повисли в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. Минхо смотрел на него. Лицо его не изменилось — ни тени обиды, ни вспышки гнева, ни даже удивления. Только глаза стали темнее. На полтона, на полвздоха — но Джисон, знавший его довольно долго, заметил эту перемену сразу. В зале никто не шевелился. Хореограф кашлянул, собираясь что-то сказать, но Минхо коротко мотнул головой, и тот замолчал. — Перерыв десять минут, — сказал Минхо. Все так же ровно, будто ничего не случилось. — Джисон, задержись. Он не повысил голос. Не сделал ни одного лишнего жеста. Просто стоял и смотрел, пока остальные, опустив глаза, покидали зал. Джисон остался один напротив него. Адреналин схлынул, оставляя после себя только липкий, холодный стыд. — Хён, я… — Ты устал, — перебил Минхо. — Я понимаю. Джисон замолчал. Это было хуже, чем если бы Минхо накричал на него. Гораздо хуже. — Ты хотел меня задеть, — продолжил Минхо. — И задел. Вопрос не в этом. — А в чем? — выдавил Джисон. — В том, что ты сказал это при всех. При стаффе, при приглашенных танцорах, при мемберах. Ты публично оспорил мой авторитет. Ты позволил себе повышать на меня голос перед людьми, которые должны видеть в нас команду, а не сборище неуправляемых детей. И это, знаешь ли, проблема. Каждое слово падало в тишину, как тяжелый, холодный камень. Джисон стоял, вжав голову в плечи, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. — Я не хотел… — Хотел. Иначе не сказал бы. Минхо помолчал. — Сегодня вечером я зайду к тебе, — сказал он. — Будь готов. Он развернулся и вышел из зала, даже не взглянув на Джисона. А тот остался стоять посреди пустой комнаты, глядя в зеркало на свое бледное, испуганное лицо, и пытался вспомнить, как дышать.

***

Вечером Минхо зашел без стука. Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Секунду смотрел на Джисона, который сидел на кровати, сжавшись в комок, и ждал приговора. — Ты знаешь, почему ты виноват, — сказал Минхо. Это даже не было вопросом. Джисон молчал. Он смотрел в пол, в стену, в собственные трясущиеся пальцы — куда угодно, только не на Минхо. Внутри все дрожало мелкой, противной дрожью, как тогда, перед первым ударом Чана. Но тогда Чан заметил эту дрожь. Тогда Чан подошел, сел на корточки, заглянул в глаза и сказал: «Все будет хорошо». Тогда Чан погладил его по голове и дал минуту, чтобы собраться. Минхо стоял неподвижно. Ждал. — Я… — голос Джисона сорвался. — Я накричал на тебя. При всех. — Зачем? — Я не знаю. Я устал. У меня не получалось, я злился, а ты… — Я делал свою работу, — перебил Минхо. Голос его оставался ровным, без единой эмоции. — Поправлял тебя, потому что ты ошибался. И дальше. Джисон сглотнул. Его трясло уже откровенно — зубы едва не выбивали дробь. — Я не должен был… повышать голос. На старшего. При всех. — Почему? — Потому что это… неуважение. Ты имеешь право меня поправлять. Ты старше. И ты отвечаешь за танцевальные практики мемберов. Минхо кивнул — один раз, коротко. Как судья, фиксирующий признание. — Ты оспорил мой авторитет перед людьми, которые должны видеть в нас команду. Ты позволил себе то, чего нельзя делать ни при каких обстоятельствах, — просто потому, что у тебя был плохой день. Он помолчал. — Ты понял? — Да, — прошептал Джисон. — За твой проступок я накажу тебя ремнем, — сказал Минхо. — Тридцать ударов. Джисон зажмурился. В груди кольнуло — не страхом, нет. Чем-то другим, горьким и холодным. Чан бы сейчас… Чан бы сказал что-нибудь. Чан бы погладил по голове, дал время выдохнуть, убедился, что он готов. Чан бы не оставил его одного в этой ледяной пустоте. Минхо не сказал ничего. Он просто ждал, пока Джисон справится с одеждой сам. Он лежал ничком, уткнувшись лицом в подушку, и его плечи вздрагивали. Было больно — не так, как после Чана, но достаточно, чтобы напомнить: это случилось. Это правда. Он перешел черту, и его вернули обратно. Минхо не ушел сразу. Он постоял у двери, глядя на сгорбленную спину Джисона. Без жалости, без сочувствия — просто констатируя факт, что процесс завершен. — Я наказал тебя не потому, что обиделся, — сказал Минхо. — Мое состояние здесь ни при чем. Ты вышел за рамки дозволенного. Публично, при всех, демонстративно. Если это оставить без последствий, границы сотрутся окончательно. Не для меня — для тебя. Джисон замер. Медленно повернул голову, глядя на Минхо красными, опухшими глазами. — Это не имеет отношения к эмоциям, — продолжил Минхо. — Ни к моим, ни к твоим. Это просто работа. Ты перешел черту — я тебя вернул. Вопрос закрыт. Иди спать. Он открыл дверь и вышел, не обернувшись. Джисон остался один. Он лежал в темноте, слушал, как затихают шаги в коридоре, и с удивлением понимал странную вещь. Ему было больно. Физически, по-настоящему больно — Минхо бил без злости, но и без скидок. Ему было обидно — за холодность, за то, что его не обняли, не утешили, не сказали ни одного доброго слова. Ему хотелось, чтобы Минхо хотя бы посмотрел на него иначе — не как на объект воспитательной работы, а как на… как на младшего, которого жалко. Но злости не было. Совсем. Он злился на Чана, когда тот его наказывал. Злился отчаянно, горько, несправедливо — и только потом, остывая, понимал, что Чан был прав. Здесь было иначе. Минхо не дал ему повода злиться. Потому что Минхо с самого начала не вкладывал в это ничего личного. Он просто делал то, что считал нужным — ровно, спокойно, безжалостно справедливо. Джисон уткнулся лицом в подушку и вдруг выдохнул — не всхлип, не вздох, а что-то среднее, похожее на принятие. Он был неправ. Минхо прав. И правила его игры — они работают. По-своему, жестко, без сантиментов, но работают. Минхо не обнял его. Не утешил. Не сказал ни одного доброго слова. Но он сделал то, что было нужно. Он закрыл вопрос. И Джисону не нужно было больше носить в себе липкую, тяжелую вину. Завтра будет новый день. И они начнут заново. Джисон закрыл глаза и провалился в сон — тяжелый, без сновидений, но почему-то спокойный.

***

Следующий случай случился через полгода после истории с репетицией. Джисон был в ударе — он только что закончил запись куплета, продюсеры довольно кивали, Чан хлопал его по плечу и говорил, что «наконец-то, Джисон-а, вот это уровень». Эйфория плескалась через край, адреналин еще не выветрился, хотелось петь, смеяться, обнимать весь мир. В этот момент дверь в студию приоткрылась, и чья-то голова просунулась в щель. — Ребята, можно чуть потише? — попросил ассистент из соседней комнаты. У него был усталый, извиняющийся голос. — Там оркестр записывается, очень тонкая работа, им нужна тишина. Джисон даже не обернулся. Эйфория плескалась через край, и чужая просьба показалась ему смешной и нелепой. — Да ладно, мы же работаем, — бросил он через плечо. — Никто не жалуется, кроме вас. Ассистент замялся. — Я понимаю, но правда — запись оркестра – очень дорогое время, может, хотя бы на полчаса… — Ну, извините, — фыркнул Джисон, даже не глядя на него. — Мы тут не в бирюльки играем. Ассистент исчез. Дверь закрылась. Чан поднял голову от пульта. В его взгляде мелькнуло что-то тревожное. — Джисон, — позвал он негромко. — Ты чего? Человек просто попросил. — Да ладно, — отмахнулся Джисон. — Вечно они лезут со своими оркестрами. Мы тоже не просто так сидим. Чан помолчал секунду, явно подбирая слова. — Это не повод хамить, — сказал он наконец. — Ты мог бы просто сказать «окей, постараемся». Без этого вот… тона. — Чан-а, — Джисон закатил глаза. — Ну правда, из-за такого переживать? Мы работу делаем, между прочим. Он отвернулся к пульту, демонстративно прекращая разговор. Чан смотрел на него еще несколько секунд. Потом медленно выдохнул, покачал головой и ничего не сказал. — Ладно, ребята, давайте сворачиваться, — произнес он ровно, обращаясь ко всем. — Завтра доделаем. В его голосе не было злости. Была только глухая, усталая пустота. Джисон дернул плечом, но промолчал. Настроение было испорчено, и он злился — на ассистента, на Чана, на весь мир. Они собрались молча. В машине по дороге домой Чан тоже молчал — сидел на переднем сиденье, смотрел в окно и не проронил ни слова. Джисон чувствовал, что лидер недоволен, но приписывал это обычной усталости. Ну, подумаешь, вспылил. Ну, погорячился. С кем не бывает. Чан вечно все драматизирует. Дома, когда все стали расходиться по комнатам, Чан задержал его в прихожей. — Ты сегодня был груб с персоналом, — сказал он тихо. Без крика, без напора — просто констатировал факт. — И со мной, кстати, тоже. — Я не был с тобой груб, — огрызнулся Джисон. — Был, — Чан смотрел на него устало. — Я пытался тебе объяснить, а ты просто отмахнулся. Как от надоедливой мухи. Джисон закатил глаза. Жест вырвался непроизвольно, он даже не успел его сдержать. — Чан-а, да ладно, — сказал он с раздражением. — Ну повысил голос, ну подумаешь. Они же не жаловались. Чего ты раздуваешь? Он сам не понял, почему сорвался. Усталость? Остатки адреналина? Обида, что вместо похвалы получил выговор? Чан посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Открыл рот, чтобы ответить, — и в этот момент из гостиной вышел Минхо. Он стоял в проеме, скрестив руки на груди, и смотрел на них обоих. Секунду, другую, третью. — Ты собираешься это спустить? — спросил Минхо у Чана. Чан обернулся. На его лице мелькнуло что-то похожее на усталую обреченность. — Минхо, я сам разберусь. — Ты всегда сам разбираешься, — сказал Минхо. — И всегда спускаешь. Потому что ты добрый. Потому что ты понимающий. Потому что ты «ой, ну с кем не бывает». Он говорил ровно, без давления, просто констатируя факты. — А он садится тебе на шею. Не со зла, не специально — просто привыкает, что ты простишь. Всегда простишь. И границы стираются. Чан молчал. Джисон переводил взгляд с одного на другого и чувствовал, как внутри закипает глухая, несправедливая обида. — Вы сейчас обо мне говорите, — сказал он. — Я вообще-то здесь стою. — Именно, — кивнул Минхо, даже не взглянув на него. — Ты стоишь и слушаешь. Потому что тебе есть что услышать. Он повернулся к Чану. — Это не твоя работа — терпеть всё это, — сказал Минхо. — Ты не обязан проглатывать каждую грубость, каждый срыв, каждое «да ладно, чего ты раздуваешь». Ты имеешь право злиться. Ты имеешь право требовать уважения. Чан провел рукой по лицу. Выглядел он разбитым. — Я знаю, — тихо сказал он. — Но я сам разберусь в наших с ним отношениях. Минхо, не надо. — Разберешься? — Минхо покачал головой. — Он уже сел тебе на шею, Чан. И ты сам это знаешь. Просто не хочешь признавать. Он шагнул ближе. — Ты с этим ничего не делаешь. Месяцами. Годами. А он привыкает, что можно хамить персоналу, можно огрызаться на тебя, можно игнорировать замечания — и ничего не будет. Максимум — вздохнешь устало и скажешь «завтра доделаем». Чан молчал. — Раз ты не хочешь или не можешь, — ровно сказал Минхо, — сделаю я. Джисон переводил взгляд с одного на другого, чувствуя, как внутри закипает глухая, паническая волна. Они говорили так, будто его здесь не было. Будто он — не человек, а проблема, которую нужно решить. — Чан, — позвал он. Голос дрогнул. — Чан, ты чего? Чан обернулся. Посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Открыл рот, чтобы ответить, — но Минхо его опередил. — Джисон, — сказал Минхо, и его голос впервые за вечер прозвучал не ровно, а с той особенной, ледяной интонацией, от которой у Джисона всегда холодело внутри. — Ты действительно считаешь, что не виноват? Джисон замер под этим взглядом. Хотел огрызнуться, сказать что-то дерзкое, доказать, что он взрослый и сам все решает. Но слова застряли в горле. — Я… — выдавил он. — Ну, погорячился. Но вообще-то… — Ты нахамил человеку, который просто делал свою работу, — перебил Минхо. — Ты проигнорировал замечание Чана. Ты повел себя так, будто тебе все должны, а ты — пуп земли. И сейчас ты стоишь здесь и пытаешься качать права. Джисон молчал. Под этим взглядом, холодным и спокойным, все оправдания рассыпались в прах. — Я… правда перегнул, — выдавил он наконец. Голос звучал тихо, почти неслышно. Минхо кивнул. Один раз — удовлетворенно, без тени торжества. — Хорошо, что ты это понимаешь. Иди в комнату. Готовься. Джисон сглотнул. Смысл этих слов дошел до него не сразу — а когда дошел, внутри все оборвалось. — Чан… — прошептал он, глядя на лидера. Чан стоял, прислонившись к стене, и выглядел так, будто постарел лет на десять. Он перевел взгляд на Минхо. — Нельзя же бить за каждый косяк, — тихо сказал он. — Минхо, это перебор. — Я и не бью за каждый, — ответил Минхо. — Но у Джисона реальные проблемы с уважением. К старшим. К персоналу. К тебе. И хорошо бы ему об этом напомнить, пока не стало слишком поздно. Он помолчал. — Я понимаю, тебе не нравится мой подход. Но он работает. Сравни количество жалоб на него до и после прошлого раза. Чан дернул щекой. Помолчал долго, очень долго. Потом кивнул — устало, обреченно. — Делай что хочешь, — сказал он и ушел в свою комнату, даже не взглянув на Джисона. Дверь закрылась. Джисон остался один в прихожей с Минхо. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали. — Иди, — сказал Минхо. — Я зайду через десять минут. Джисон пошел. Ноги не слушались, в голове было пусто и холодно. Он зашел в свою комнату, закрыл дверь и долго стоял, глядя на кровать. Потом, медленно, трясущимися руками, расстегнул джинсы. Снял их вместе с бельем. Сел на край кровати и стал ждать. Минхо вошел ровно через десять минут. Увидел его — без штанов, сжавшегося в комок, с белым от страха лицом — и кивнул. — Ложись, — сказал он. Джисон лег, вцепился пальцами в край матраса и зажмурился. — Сорок, — сказал Минхо. — Не столько потому, что ты нахамил ассистенту. А потому что ты сделал это при Чане и заставил его чувствовать себя бессильным. И потому что ты продолжаешь вести себя так, будто тебе все позволено. Первый удар обрушился на ягодицы — резкий, обжигающий. Джисон всхлипнул, но стерпел. — Один, — выдавил он. Счет тянулся медленно. Джисон сбивался, начинал заново, плакал — не столько от боли, сколько от стыда. Минхо бил молча, методично, без злости и без жалости. Когда все закончилось, Джисон лежал ничком, уткнувшись лицом в мокрую подушку, и его плечи вздрагивали. Было больно — и физически, и внутри. Минхо бил несильно, но весомо, и каждое прикосновение ремня оставляло не только след на коже, но и горькое, стыдное послевкусие. Минхо не ушел. Он опустился на край кровати — не рядом, чуть поодаль, сохраняя дистанцию. Помолчал, глядя на сгорбленную спину Джисона. — Ты знаешь, — сказал он негромко, — Чан мог бы вообще не связываться с нами. Со всей этой историей. Джисон замер. Голос Минхо звучал иначе — не холодно, не отстраненно. Устало. — Когда мы только начинали, он тащил всё один. Бюджет, расписание, конфликты с компанией, наши истерики, болезни, провалы. Ему было двадцать, Джисон. Двадцать лет. А он уже был для нас отцом, матерью, старшим братом, психотерапевтом и продюсером в одном лице. Минхо помолчал. — Я помню, как он плакал в подсобке, когда никто не видел. Думал, что не справляется. Думал, что мы развалимся, не доберемся до дебюта. И при этом выходил к нам с улыбкой и говорил: «Все хорошо, ребята, мы справимся». Он повернул голову, глядя на Джисона. — А теперь представь, каково ему каждый раз видеть, как ты — человек, ради которого он ночами не спал, — хамишь персоналу, закатываешь глаза на его замечания, ведешь себя так, будто он для тебя пустое место. Джисон сглотнул. Ком в горле стал огромным, почти перекрывющим дыхание. — Он не жалуется, — продолжил Минхо. — Никогда. Он будет улыбаться и говорить, что все в порядке, даже если внутри у него все горит. Потому что он считает, что это его работа — быть для нас опорой, а не обузой. Он встал. — Я не заставляю тебя его обожать. Я просто хочу, чтобы ты знал. Чтобы в следующий раз, когда захочешь огрызнуться или отмахнуться, ты вспомнил: этому человеку ты обязан всем. Минхо дошел до двери, задержался на пороге. — Извинишься завтра. По-настоящему. Спокойной ночи. Дверь закрылась. Джисон лежал в темноте, и слезы текли по щекам – от боли, от стыда и от осознания, как плохо он поступил по отношению к дорогому человеку. Утром Хан нашел Чана на кухне. Тот сидел с чашкой кофе, уставившись в одну точку, и выглядел так, будто вообще не спал. — Хён, — тихо позвал Джисон. Чан поднял голову. Под глазами у него залегли глубокие тени, лицо было серым, осунувшимся. — Ты как? — спросил он. Голос звучал хрипло. — Я… — Джисон замялся. — Я извиниться пришел. Чан молчал. — За вчерашнее, — продолжил Джисон. — За то, что нахамил. За то, что на тебя сорвался. За то, что вообще вел себя как последний… Он не договорил — голос сорвался. — Ты ни хрена не спишь из-за нас, — выдохнул он. — Ты тащишь всё один. А я… я даже не замечал. А ты просто… ты просто человек, который нас любит. И которому мы обязаны всем. Чан смотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Потом медленно поднялся, подошел и вдруг прижал к себе — крепко, почти до хруста. — Прости, — прошептал лидер в макушку. Голос его дрожал. — Прости, что так вышло. Я не хотел, чтобы ты… чтобы тебе причиняли боль… — Тсс, — Джисон обнял его в ответ, чувствуя, как под тонкой футболкой вздрагивают плечи Чана. — Все хорошо. Правда. — Ты плачешь, — сказал Чан глухо. — И я плачу. Какое же это «хорошо»? — Такое, — Джисон уткнулся носом в его плечо. — Такое, хён. Потому что ты есть. Потому что вы есть. Потому что я наконец-то начал понимать. Чан вздохнул — судорожно, прерывисто. И они стояли так посреди пустой кухни, два дурака, обнявшись, и утренний свет пробивался сквозь шторы, рисуя на полу длинные, теплые полосы. В дверях показался Минхо. Посмотрел на них, покачал головой — но в уголках его губ дрогнуло что-то похожее на улыбку. — Кофе будете? — спросил он буднично. Джисон всхлипнул и рассмеялся одновременно. — Будем, — сказал Чан, выпуская его из объятий и вытирая глаза тыльной стороной ладони. — И завтрак. Я жутко голодный.

***

Месяц спустя Джисон тогда был в странном состоянии — вроде бы все налаживалось, он старался, Чан хвалил, даже Минхо перестал смотреть сквозь него. Но внутри сидела какая-то глухая, невысказанная обида. На кого? На себя? На Минхо, который всегда оказывался прав? На Чана, который позволял себя не слушать? Он не знал. И вместо того, чтобы разобраться, просто запер это внутри. А оно, как известно, имеет привычку прорываться наружу в самый неподходящий момент. Тот день начался обычно. Ранний подъем, завтрак всухомятку, дорога в студию. Минхо сидел напротив в машине, листал что-то в телефоне, периодически бросал короткие комментарии Чану по поводу расписания. Джисон смотрел в окно и молчал. На записи все шло наперекосяк. Он фальшивил, сбивался с ритма, злился на себя и от этого ошибался еще больше. Продюсер морщился, Чан мягко просил «еще дубль, Джисон-а, ты справишься», а Джисону хотелось провалиться сквозь землю. Он сжимал кулаки под пультом, кусал губы, но держался. Не срывался. Не орал. Не хлопал дверьми. В перерыве он вышел в коридор. Сел на пол, прислонившись спиной к стене, закрыл глаза. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Не помогло. В груди клокотало что-то огромное, горячее, готовое выплеснуться наружу. — Ты как? — раздалось над ухом. Джисон открыл глаза. Минхо стоял рядом, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на него сверху вниз. Без осуждения, без привычной холодности — просто смотрел. — Нормально, — буркнул Джисон. — Не похоже. — А тебе не все равно? Минхо не ответил. Вместо этого он медленно опустился на корточки, оказавшись на одном уровне с Джисоном. Это было так неожиданно, так непохоже на него, что Джисон замер. — Рассказывай, — сказал Минхо. И Джисона прорвало. — Ты всегда тут как тут! — выплюнул он, и голос его дрожал от слез, которые уже подступали к горлу. — Всегда все замечаешь! Всегда прав! Всегда знаешь, кому и когда нужно дать по заднице! А мне кажется, что ты просто… что тебе нравится! Нравится ставить нас на место, нравится чувствовать власть, и… Он всхлипнул и закрыл лицо руками. — Я не хотел… я не это имел в виду… но я правда не понимаю, почему ты такой? Почему нельзя просто поговорить? Почему обязательно вот так — холодно, жестко, как с чужим? Я знаю, что я косячу, знаю, что ты прав, но мне же больно! Мне больно, когда ты просто приходишь, делаешь свое дело и уходишь, даже не взглянув! Он уже не контролировал себя. Слова лились потоком, перемежаясь всхлипами и судорожными вздохами. — Я после того раза неделю спать не мог! Думал, что я ничтожество, что я только и умею, что подводить людей! А ты даже не спросил, как я! Ты просто… закрыл вопрос и ушел! Минхо слушал молча. Сидел на корточках напротив и слушал, не перебивая, не пытаясь оправдаться. А когда Джисон, выговорившись, затих и только всхлипывал, закрыв лицо руками, Минхо вдруг сделал то, чего Джисон не ожидал совсем. Он обнял его. Притянул к себе, прижал голову к плечу и гладил по спине — медленно, успокаивающе, как маленького. Джисон замер на секунду, а потом разрыдался в голос — уже не от обиды, а от этого невозможного, неожиданного тепла. — Я ненавижу это, — тихо сказал Минхо ему в макушку. — Каждый раз. Каждый гребанный раз, когда я беру в руки ремень, я чувствую себя последним чудовищем. Но если не я — то кто? Чан? Он сломается, если будет тащить это один. Он и так почти сломался, просто не показывает. Он продолжал гладить Джисона по спине, не отпуская. — Ты не ничтожество, — сказал он. — Ты просто пока не научился справляться с собой. И моя работа — помочь тебе научиться. Даже если для этого приходится быть тем, кого ты ненавидишь. Джисон всхлипывал, уткнувшись в его плечо, и постепенно затихал. Минхо не торопил. Просто сидел рядом на холодном полу коридора и ждал, пока дыхание младшего станет ровнее. — Стало легче? — спросил он наконец. Джисон шмыгнул носом. Потом кивнул. — Да, — прошептал он. — Странно… но да. Минхо чуть отстранился, заглянул ему в лицо. Глаза у Джисона были красные, опухшие, щеки мокрые — но в них впервые за долгое время не было той затравленной, виноватой пустоты. — Ты молодец, — сказал Минхо. Джисон удивленно моргнул. — Почему? — Потому что не позволил себе сорваться в студии, — пояснил Минхо. — Я видел, как ты сжимал кулаки. Как молчал, когда хотелось орать. Ты держался. Это взрослый поступок. Он помолчал. — Можно было бы, конечно, проговорить это со мной пораньше. И в более спокойном тоне. Но главное, что сейчас тебе лучше. Джисон смотрел на него и не верил своим ушам. Минхо его хвалил. Минхо сидел с ним на полу и говорил, что он молодец. Минхо обнимал его — впервые за все время. — Ты даже не накажешь меня? — выдохнул он. Минхо усмехнулся — одними уголками губ. — Стоило бы, конечно, — сказал он шутливо. Потом стал серьезным. — Но ты не устроил сцену при всех, не нахамил персоналу, не сорвался на Чане. Ты держал это в себе до того момента, как мы остались вдвоем. И это, Джисон, огромный шаг. Он помолчал. — Ты выбрал поговорить лично, а не устраивать очередной спектакль на публику. Поэтому сейчас я могу с тобой разговаривать. И обсуждать твои поступки — словами. Он помолчал. — В идеале, конечно, не истерить, а спокойно сказать: «Хён, мне тяжело, давай поговорим». Но до идеала нам обоим еще расти и расти. Джисон шмыгнул носом. В груди разливалось что-то теплое, почти забытое — похожее на надежду. — Хотя знаешь... Для закрепления, — вдруг добавил Минхо, — давай-ка я все-таки тебя накажу. Джисон замер. Сердце пропустило удар. — Что? — Повернись спиной, — сказал Минхо. Голос у него был ровный, но в глазах плясали чертики. Джисон смотрел на него в ужасе. Обида, которая только начала отпускать, снова всколыхнулась в груди. На глазах снова выступили слезы. Но он уже выучил: с Минхо не спорят. Он потянулся к пуговице на джинсах, послушно, на автомате, хотя внутри все кричало от несправедливости. — Стой, — Минхо перехватил его руку. — Не надо. Он развернул Джисона спиной к себе, положил руку ему на плечо — твердо, но не больно — и шлепнул. Раз. Два. Три. Шлепки были почти неощутимыми. Так, скорее символическими — просто чтобы обозначить: это было, это важно, это запомнится. Десять раз. Минхо считал вслух, ровно, без эмоций. А когда закончил, вдруг обнял Джисона со спины — прижал к себе, уткнулся подбородком в макушку. — Все, — сказал он тихо. — Проехали. Ты прощен. Я горжусь тобой. Джисон замер в этом кольце рук, чувствуя, как по щекам снова текут слезы — но уже другие. Легкие. Освобождающие. — Спасибо, — прошептал он. — Хён. Минхо не ответил. Просто стоял так еще минуту, а потом отпустил, взъерошил ему волосы и поднялся. — Завтра новый день, — сказал он. — Иди умойся. А то на Чана будешь похож после бессонной ночи. Джисон всхлипнул и рассмеялся одновременно. — Ты невыносим, — сказал он. — Знаю, — кивнул Минхо. — Поэтому я здесь.

***

— Он хороший, — тихо говорит Джисон Чонину полгода спустя, сидя у его кровати с тюбиком мази в руках. — Они оба хорошие. Просто… любят нас не всегда удобным способом. Чонин слушает, прижавшись щекой к подушке, и в его усталых, красных глазах медленно проступает понимание. — А ты? — шепчет он. — Ты простил его? Джисон улыбается искренней и светлой улыбкой. — А тут нечего прощать, Йена. Он же прав был. Я реально вел себя как ребенок. И продолжаю иногда. Просто теперь я хотя бы замечаю, когда перехожу черту. Он гладит Чонина по голове, осторожно, стараясь не потревожить. — И останавливаюсь. Раньше не умел. Теперь учусь. Чонин молчит, переваривая. Потом вдруг тянется к его руке и сжимает пальцы. — Спасибо, хён, — шепчет он. — Что рассказал. Джисон кивает. — Спи, малыш. Завтра будет новый день. В комнате тихо. За окном плывет холодная весенняя ночь. Чонин засыпает, и впервые за этот бесконечный, чудовищный день ему не снится ничего страшного. Джисон сидит рядом, держит его за руку и смотрит в темноту. Полтора года. Целая жизнь. А он помнит каждый удар, каждое слово, каждый взгляд. И благодарен за каждый.