за секреты платят трусами... и очком

      Воскресенье с последнего травмировавшего его случая предпочитал лишний раз без стука никуда не входить, даже если на его стуки никто не отвечает или продолжает стонать в присмерти. Потому что его беспокойство о своих коллегах не то, что не оценилось в предыдущее разы, а, более того, и вовсе было осуждено. Точнее, там даже об осуждении и речи не шло, скорее о диком смущении и стыде Дань Хэна и Келуса.       О Эоны, им просто не следовало делать этого, когда на борту экспресса был кто-то помимо них!       Воскресенье со стыдом накрывает ладонями лицо, топорща перья во все стороны.       — Воскресенье, ты в порядке? — заботливо спрашивает Март, мягко касаясь его плеча своей нежной ладошкой. Он горестно промычал, поднимая на неё невыносимо смущенный и растерянный взгляд. — Эоны! Да ты же весь красный! У тебя температура?! — она касается его лба своей холодной рукой и ошибочно диагностирует ему высоченную температуру. — Срочно в постель! Ты заболел… бедный Воскресенье, — жалостно протянула Март и сложила тонкие брови домиком — Совсем ещё миры увидеть не успел, а уже заболел.       — Я не-…       — И не спорь! Я принесу тебе горячего бульона. Только… попрошу Пом-Пом его приготовить, — пробормотала девушка, хватая товарища под ручку и утаскивая в его комнату, где заставила улечься в постель, обернула его шарфом с ног до головы и накрыла одеялом, не забыв, конечно, раздеть его почти до гола. Воскресенье, если бы не был в полной растерянности, живо бы прервал её копошения и бестолковые попытки вылечить и так здоровый организм. Хотя он и так сделал многое, когда стал отвоевывать последние трусы.       Он молча уставился в потолок.       — Они… пара. Да, логично. Холодный Дань Хэн и безбашенный Келус… Им подходит, — пробормотал Воскресенье, продолжая прокручивать в голове сцену с голыми Дань Хэном и Келусом. Он покрылся крупными мурашками. — А что, если они приобщили к этому и мистера Янга?..       Дверь к нему в комнату распахнулась. Он заторможенно повернул голову в сторону входа, машинально поднимаясь с постели. Тонкое одеяло соскользнуло с тела, словно выточенного из мрамора. Белоснежная кожа, чёткий изгиб ключиц, широкие плечи и подчеркнутая худобой талия.       Дань Хэн, уже открыв рот, чтобы что-то ему сказать, был прерван — Келус пихнул видъядхара в лобешник, отпихивая с прохода, и завалился внутрь. Правда, завалился он с таким воинственным видом, что у Воскресенье мелькнула тревожная мысль, не решил ли он его добить из-за прошлого раза. Он подобрался, натягивая одеяло на тело, чтобы скрыть наготу. Но успехом это не увенчалось.       Келус резко потянул его одеяло на себя.       Воскресенье сжал тряпку со всей силы, натягивая обратно.       — Отпусти, — напряжённо протянул Воскресенье, снова алея в щеках от абсурдности ситуации.       — Сначала ты отпусти, — невозмутимо бросил Келус, сильнее натягивая ткань.       — Это моё одеяло.       — Да нам сказали, что ты заболел. Температура, все дела. Надо обтереть тебя спиртом! — продолжал настаивать Келус, уже упираясь ступней в носке в его грудь. Воскресенье моментально отпустил одеяло, и Безымянный с грохотом рухнул на пол. Галовианец пялился на матерящегося Келуса около пяти секунд, а после медленно поднял взгляд на Дань Хэна. В руках он действительно держал баночку со спиртом и ватные диски. Он обречённо вздохнул.       — Я не бо…-       — Болеешь. — излишне резко оборвал его Дань Хэн, закатывая рукава домашней рубашки. Он вскрыл бутылек, и аромат спирта вбился в ноздри буквально сразу же. Воскресенье морщится. — Лучше расслабься и получай удовольствие от процесса.       Левая бровь Воскресенья скакнула в небеса от полнейшего сюра. Дань Хэн даже не моргнул, передавая вымоченный ватный диск больному на голову Келусу, который пожирал Воскресенье озабоченным взглядом психопата-насильника.       — Давай-давай. Мы все равно не отстанем, — живо заподдакивал Безымянный, потянув к нему свои культяпки, по которым моментально прилетело звучным шлепком от «больного». Мальчишка обиженно надулся.       — Вы действительно не оставите меня в покое? А как же «больному необходим постельный режим»? — спрашивает настороженно       Воскресенье, отползая от Дань Хэна. Он закатил глаза, настойчиво дернув галовианца за ногу в свою сторону. Бедное одеяло свалялось на полу в ком, простыни задрались, оголяя белоснежный матрас.       — Будет тебе постельный режим. — с каким-то зловещим оттенком протянул Дань Хэн. — Помнишь, что ты ел утром?       От нелогичности вопроса Воскресенье даже икнул.       — Глазунью.       — Пом-Пом сказала, что яйца были заражены сальмонеллезом, — протягивает Дань Хэн, помахивая перед его лицом ватным диском. — Ты потом ел ещё что-то?       Безымянный, немного помедлив, отрицательного покачал головой. От такой новости даже стало не по себе — не очень-то ему нравилась идея по-настоящему заболеть и потом ходить блевать дальше, чем видишь.       — Вот мы тебя сейчас и вылечим. Келус, — Дань Хэн повернул голову к мистеру Стелларону. Глупая кличка привязалась к нему ещё с Пенаконии. Даже Воскресенье находит её забавной. — Клизма.       Келус вскинул руку вверх с заветной грушей, подскакивая с пола. Галовианец поперхнулся слюной.       — Вы больны. — зашипел Воскресенье.       — Мы — здоровы. А вот сальмонеллез уже близится к тебе… и лучше бы тебе поторопиться. А то уже почти семь часов прошло с последнего приёма пищи. — невозмутимо бросил Дань Хэн. — Мы вот уже прочистились. Твоя очередь.       Воскресенье, встав с кровати, накинул на плечи халат и отобрал у Келуса клизму, после скрывшись в ванной комнате на добрые минут двадцать. Дань Хэн и Келус в это время многозначительно переглядывались. Видимо, обсуждали план по захвату мира по миндаль… ментальной связи.       — Прокатит?       — Уже прокатило. Потом никуда не денется.       Когда галовианец вернулся к ним порядком раздраженный и недовольный, он хмуро посмотрел на смирно сидящих Безымянных, а после настороженно присел обратно на кровать.       — Довольны? Теперь уходите.       Дань Хэн хмыкнул.       — А обтирка спиртом?       Послышался шумный, резкий вздох.       — Я пожалуюсь мистеру Янгу.       — А мы на тебя. За то, что хранишь под подушкой фотографии Химеко в купальнике, — невозмутимо и беспристрастно выдаёт Келус, накручивая серебряную прядь на тонкий палец.       Повисло молчание.       — Ладно. Обтирка спиртом должна сбить температуру, верно? — буркнул заалевший в щеках Воскресенье.       — Ага. Трусы снимай. И не смотри так — обтереть надо все!       Только в этом он уже сомневается. Но эти двое нашли слишком страшный скелет в его шкафу, и за молчание придётся заплатить трусами.       Он улегся на живот, стараясь скрыть последнее свое достоинство, и рассерженно засопел. По спине заскользил прохладный ватный диск, оставлявший длинные мокрые полосы, которые будоражили рой мурашек по всему телу. Тонкие светлые волоски поднимались на ногах, на руках и, самое главное, топорщились перья. Неприятная прохлада комнаты играет с ним в злую шутку — ему нестерпимо захотелось обернуться одеялом.       Но постепенно холод начал сменяться человеческим теплом. Ладони Дань Хэна с нажимом проходят по плечам вниз, очерчивая изящные изгибы, и бесстыдно опускаются вниз, ложась сверху на молочные ягодицы. Воскресенье тут же попытался повернуть голову к нему, чтобы высказать пару ласковых о его наглости, но крепкие пальцы хватают его за волосы, минуя гало, сжимаются в кулак и тут же давят в макушку. Он с хрипом уткнулся носом в простыни.       — Вы охуели? — потерял всяческое терпение Воскресенье, зашипев матом. Келус позади захихикал, и голос его подозрительно находился близко к раскрасневшемуся уху галовианца.       — Да мы чуть-чуть только.       Влажные пальцы, по всей видимости, Дань Хэна почти без препятствий проталкиваются в сжатый анус. Охреневший от жизни Воскресенье хотел было уже рявкнуть, но наглые пальцы давят ему на простату с такой силой, что из груди рвётся громкий стон. Перья распушились невыносимо сильно.       Ягодицы в противовес адекватности вскинулись навстречу умелым рукам. Дань Хэн протолкнулся глубже, развел пальцы ножницами и тут же их сомкнул обратно, настырно натирая запульсировавшую от удовольствия точку. Член наливается кровью и тут же утыкается в матрас розовой головкой. Он заерзал, создавая ещё большее трение в паху, и повторно застонал.       — Бессовестные придурки. Это изнасилование.       — Ты не особо-то и против. А ещё у нас компромат на тебя. Вельт тебя подвесит за яйца, когда узнает о твоём грязном секретике.       Черт бы побрал вчерашнюю вечернюю дрочку на сиськи Химеко. Надо было прятать под матрас от греха подальше.       Изнутри все греется и кипит, вниз живота отливает нестерпимым жаром, и Воскресенье тупо сдаётся. В голове повторно мелькает воспоминание, где эти двое надрачивали друг другу и где им явно было очень даже хорошо.       «Один раз не пидорас», — как заявлял великий мыслитель с пулей меж зубов.              Дырка пульсировала от желания, мысли отходили на второй план, и ему приходится сознаться, что не так уж это и плохо. Пальцы у видъядхара классные — давят там, где надо; давят, когда надо; давят, чтобы было хорошо. У Воскресенья не осталось аргументов.       Негласное отрицание превратилось в беспрекословное согласие.       Келус отпускает его волосы, дёргает за подбородок вверх и пылко целует в сжатые в тонкую полоску губы, настойчиво проталкиваясь языком внутрь. На простату снова давят, и он распахивает рот со стоном, дернув бёдрами навстречу толчкам. И он совсем-совсем не замечает, как к двум пальцам добавляется сначала третий, а потом и вовсе четвертый. Анус растянут так, что уже и сжаться-то не мог.       «А оно точно потом сузится, как было?»       Пальцы сменяются на слегка изогнутый член, и, в целом, становится уже похуй. Дань Хэн входит в тело плавно и глубоко, подсовывает ему под низ живота первую попавшуюся декоративную подушку (он её обязательно постирает — на ней, блять, изображена Зарянка!) и тут же делает первые пробные толчки, от которых выходят остатки его самообладания. Воскресенье узкий, Воскресенье девственник и гетераст, но в свете текущих событий он превращается в проститутку, продавшую себя за трусы и фотографию Химеко в купальнике.       Дань Хэн сзади стонет хрипло и низко; Келус напротив стонет звонко и мелодично, когда поцелуй превращается в бесстыдно жаркий и жадный. Руки мистера Стелларона поднимают его за плечи, вжимают в закрытую шмотьем грудь и лапают за все оголенные части тела, до которых могут дотянуться. Они лапают лопатки, лапают поясницу и лапают бедра. А после лапают и его член, встиснувшись между подушкой и разгоряченной плотью. Галовианец сбивается на жалобный скулеж.       Келус тоже хочет трахать Воскресенье, но Дань Хэн жадина — на все попытки поползновений Келусу прилетает по рукам. Единственное свободное место остаётся только спереди. Честно говоря, губы у Воскресенья тоже сочные, как и его алые ягодицы.       Безымянный уткнулся истекающей смазкой головкой в губы, без препятствий раскрывающиеся под лёгким напором. Горячий член погружается в рот, такой же горячий, но ещё и мокрый. Он не толкается бедрами, не давит на такую же светлую макушку, как у него. Воскресенье сам насаживается ртом, заглатывая плоть все глубже и глубже, пока аккуратный кончик носа не утыкается в пах. Мелкие серебряные волоски щекочут, мускусный аромат мужского тела бьёт в голову так, что волна оргазма настигает его в мгновенье ока. Зажатый с двух сторон разгоряченными Безымянными, у Воскресенья сносит крышу.       Он кончает со стоном, давится членом Келуса, но через силу продолжает движения головой. Его язык жмется к плоти, щеки втянуты так, что и сам Келус чувствует, что вот-вот кончит.       От резкого, грубого толчка, он подаётся вперёд. Келус кончает первым после Воскресенья, Дань Хэн — вторым.       В комнате теперь пахнет спиртом и сексом, а чуть позже Март притащит ещё и суп, который перебьет все запахи, и от следов былого разврата останется только грязная подушка с лицом Зарянки.