Огонь

В детстве я часто общалась с одним духом. Но он не знал человеческие слова. Мне приходилось всему учить его заново. Вокруг нашего дома цвела рябина. Ее красные ягоды блестели как капельки крови, среди холодных искор снега. Мне было не понятно, как же им удается расцвести сквозь увядающий холод. И все же, как то им это удавалось. Правда ягоды эти были горькими. Клевали их только птицы. Мой Дух бродил за мной, кругом обмерзшей земли. Мы выходили в чистое поле, и там нас ласкал северный ветер. Было так хорошо, словно во сне. Кривые ограды частокола служили помехой для соседских собак. Как весело нам было тащить по земле палку, и дразнить псиные морды, ударяя палкой по забору. За полем было болото. На болоте всегда было тихо, за исключением маленьких птиц, что жили в камышах. Оттого то они запропостились в болотах, что их песни пугали прохожих. Когда они пели, казалось что это стайка призраков воет в камышах. А нам всегда нравилось слушать. Мой дух пропал однажды утром. В тот день в поле мы нашли белого котенка, грязного. А дух не пришел посмотреть. Мне говорили что я вожусь с чертом. Пусть бы и так. С чертом нам было весело вдвоем. Мы прятались на чердаке, среди размокшей бумаги. Мы жгли костры у реки, и смотрели, как блуждает дым по воде. Машет нам руками, и уплывает со звездами. Мы жили в пригороде Москвы. В незнатном, неухоженном городе. Там был наш старый старый, деревянный дом. Когда он ушел мое сердце разбилось навсегда от обиды. Больше не было у меня друга. Долгие дни я сидела в каменной беседке, с кривыми углами, и читала книги. Мифы, сказки, суеверия. Читала про китов в океане, про разбившиеся корабли. Очень скоро вновь отцвела сирень, и пришла осень. В поле поселился едкий туман. Ветер блуждал одиноко с грозою. Не с кем мне было больше бегать сквозь отцветшие качаны кукурузы в поле, что были выше нас на пару голов. Как дети кукурузы, мы бежали смеясь, воображая о тех чучелах что могли гнаться за нами. Не с кем мне было больше гулять по болоту, слушать как поют лесные привидения. И не с кем было ловить змей у реки, и вдыхать смоленный запах дыма. На краю нашей улицы, что плетется щебенкой между деревьев, встречая по пути редкие дома, стоит памятник. Каменная статуя. Какие страшные черты рисуют ей вечерние тени! Раньше с моим другом мы бегали играя по дороге, в темноте. И загадывали друг дружке пробежать мимо статуи! Как же страшен, как волнителен был этот миг! Но набрав побольше воздуху, мне приходилось отчаянно бежать мимо нее, хоть сердце билось так отчаянно… Теперь я прохожу мимо нее спокойно. Пусть и с жутью, но это всего лишь камень. Пришла зима, снова. Взрослые ходили на охоту, говорят что видели оленя. Он был так красив что никто не смог его застрелить. Утром меня разбудил кот. Тот самый белый, его назвали Маркиз. Он уже немного подрос. Рядом, на тумбе лежал желтый цветок. Совсем крошечный, слегка увядший. Откуда он там взялся? Мой друг исчез. Его не видно в запыленных зеркалах, не слышно в сквозняках что гуляют по дому. Он ушел. Теперь мне нужно быть взрослой. Ведь быть взрослой значит быть одной. Маркиз умер. Мы отнесли его в поле, там где и нашли. Мой белый нежный друг! Пусть он и не черт, но он был мне друг! В тот вечер статуя меня совсем не испугала. Я бы могла пройти мимо нее раза три. Какое странное, одинокое детство. Совсем недавно я заснула в поезде. Меня разбудила тучная женщина. «Москва, Москва…», печаль. Мне приснился этот сон. Ясный как день. Как детство, как друг. Я вышла с поезда на перрон. Быть дома чужим, не может быть ничего чуднее. В родном поселке ничего не изменилось. Убрали памятник. А тоска стала плотнее и прожорливее. В своей детской комнате я словно и сама стала меньше. Заглянула на чердак, мимоходом. Пусто и темно. Никаких чертей. Ночью мне снилось как у окна, совсем на моем подоконнике расцвели прекрасные желтые розы. Они тянулись ко мне сквозь стекло своими медовыми лепестками, своими пчелиными песенками. Утром я увидела что весь двор замело снегом. Мне вспомнились желтые цветы, мои посланники с того света. Река покрылась коркой льда. Но неподалеку журчал родник. Темная вода манила своей холодной глубиной. Ясени стояли белые, как стражи леса. Светлели березы у поля. Местами виднелись клочки земли. Но в лесу стояла тишина. Все птицы улетели. Взгляду попалось несколько пустых гнезден. Прогуливаясь на берегу реки, я увидела как дым струится вдалеке, в терновнике. Следуя за смоленным воздухом, я пришла к костру. С жаром вздымались из земли прожорливые языки пламени. Там был он. Сидел у костра, играл с перочинным ножиком. А вы меня не помните? А я здесь совсем недавно. Пришлось пройти мимо. Обозналась. А это ведь Вы живете в старом доме, где у калитки растет рябина? Я. Откуда Вы знаете? Я и не знаю. Но кому еще там жить? Так и закончился наш разговор. Я ушла извилистой тропой мимо родника, подальше от этого странного человека. Спустя пару дней, блуждая лесом кругами мне пришлось наткнутся на неприятное зрелище. Кровавые следы сквозили по снегу. Отпечатки звериных лап оставляли после себя еще горячую кровь. Быть может, совсем рядом блуждает хищник. Потрошит птичьи гнезда и заячьи норы. В темных кустах терновника раздался голос птицы. Одинокая бродяжка жалобилась на холод и свое хромое крыло. Пришлось забрать ее с собой. Под ногами шуршал снег, пропитанный кровью. Смешиваясь с талой водок, багряные подтеки стекали на землю. В луже я увидела свое лицо, и не сразу признала его. Глушь будто стирает черты. Остается сырое полотно. Человек в поле. Человек беззащитен перед ветром и стихией природы. За краем давно изтоптанной дороги, расстилался вид на реку. Ее берега были покрыты редкими остатками снега, и клочками сырой травы. Где-то из под земельных глубин пробивались желтые искры – первые вестники зимы, крокусы. Их бледно-желтый радостный вид быстро танул, дрожа от холода. Вдоль водной глади прогуливался туман, выдыхая тяжелые сгустки серебристого пара. Вода молчала. Течение уносило с собой последние напоминания о снеге, словно стремясь к приближению весны. Мы с птицей остановились на мгновение, полюбоваться сырой прохладой зимнего дня. Пусть и небо было затянуто столь темными тучами, что казалось, ночь никогда и не отступала. Над другим берегом поднялась струя дыма. Мы вздрогнули, ощутив знакомый горький аромат. Пришлось обходить через колючие заросли, чтобы выйти к мосту. Он снова там сидел. У поваленного дерева, на берегу речки. Рядом возился косматый пес. На костре варилось нечто в кастрюле. – Ваш пес потрошит птичьи гнезда. А птиц у нас и так теперь мало. – Как и людей. Ходишь тут целыми днями вокруг. Заняться больше нечем? – Я не просто хожу. Я слушаю. Говорю. Я чувствую. Здесь все мое, понимаете? И речка, и поле, и лесок… Я снова дома. Он молчит. Смотрит томно на темные воды реки, на туман. Небо темнеет. Он кажется мне суровым. – А вы дома? – Нет, я в дороге. – И куда направляетесь? Молчит. – Присядь. Ходишь и так целыми днями. – С незнакомым человеком? – Я не человек. – Вы как ваш пес? – Хуже. Я сижу рядом на дереве. Трещит костер. Он научил меня так же играть с перочинным ножиком. Его пес все время вьется хищно у раненой птицы. Я порезала ладонь о лезвие ножа. Густые струи багряной крови стекали вниз по запястьям. Он приложил снега на рану, промыть. Его замершие руки холоднее снега, холоднее ножа. Закрываю глаза. Холод жжется, боль тоже. В голове гудит ветер, а кругом слышно горьких запах догоревших углей и размокшей травы. – Так холодно. Шепчу я. – Холодно. Соглашается он глядя в небо. Затем подходит к птице. Смотрит на нее нервно, как хирург, делающий сложное решение. – Ей не дожить и до весны. Да что до весны, до ночи. – Но можно же как то помочь? – Можно. Он берет птицу на руки. Миг, и я не понимаю, что происходит. А затем слышно только мой протяжный крик, унесенный ветром. В его руках хрустнула птичья кость, и ее перистое тельце безвольно обмякло. Пес ликует, все носится вокруг. – Ну не реви. Каждого птенца будешь таскать домой? Ничего не могу поделать. Слезы льют рекой. – А что если каждого? С ним я сгорела. Исчезла в пламенных крыльях птицы Феникса. Она вспыхнула из дотлевшиз углей, и закружилась в бешеном танце. Она кричала и вопила, и ее падкие дети, лихие духи пламени танцевали рядом, хихикая. С ним я исчезла. В один миг я покинула тело и вознеслась в небо, вслед за искрящимся крылом птицы феникса. Я оказалась обглоданной костью в зубах его собаки. Он носил меня по земле, играя среди веточек и тряпочек. Я была хрупким птенцом, что выудили из материнского гнезда. Он сломал мне шею так же легко как той маленькой птичке. Он пировал меня и смаковал, он запивал меня кислым вином и медленно пережевывал. Он соскребал меня из зубов зубочисткой, ковырял во мне вилкой. Он жевал меня как резинку. Он пил горький, отвратительный кофе и сыпал меня сахаром внутрь. Он плевал в меня виноградными косточками. Весна пришла на рассвете. И я ушла. Мои ноги путались в мокрой траве, что колыхалась под ветром. Я бежала сквозь чистое поле, и мне все казалось что меня преследует дуло ружья, или чей то пристальный взгляд. Мне было не выжить с ним такою. Пришлось стать собакой, грозовым облаком. Черным витком тумана. Я услышала выстрел. Разлетелись испугавшись птицы из камышей. В тихой глуши застыло умерщвленное озеро. А я лежала в траве и плакала. И плакала от счастья. И облака были в небе. И солнце ярко светило в небе. И мои руки запутались в желтых цветах, средь поля. А я лежала и плакала. А когда закрыла глаза, то меня уже не было. Мой иступленный взор стал чем то далеким, внеземным. Он пролетел над рекой. Над лесом. Рябиной. И я расправила крылья. И когда все глядели на них, то с шумом вздыхали от удивления. От радости и от страха. Ведь мои крылья были чистым огнем.