танцы с гравитацией

Вообще, у лейтенанта Райли никаких проблем не было — в его полной лишений и разочарований жизни его все устраивало. «Лишения» и «разочарования» — такой была жизнь Саймона, если пытаться втиснуть ее в каноны идеальной, распланированной по минутам поп-культурой жизни любой другой омеги; Саймон не считал жизнь других омег сахаром и не умалял чужой опыт, просто его персональный барахтался в спектре между «шик, блеск, запах Живанши» и «я сожалею, что моя мама не выковыряла меня на девятой неделе крюком из размотанной проволочной вешалки», цепляясь за платформу «я подозреваю, что я такой, потому что мои родители зачали меня под наркотиками, воспитывали в целом тоже под наркотиками». Винить остальных было так удобно, но никогда не было опцией, и поэтому Саймон принял свою странную природу и каждый плюс и минус, из которых складывался новый день. Он проживал две жизни за одни сутки; одну — серьезного уважаемого бойца элитного спецназа с впечатляющей карьерой и послужным списком, вызывающим молчаливый сабмиссивный поклон головы даже у самых мастеровитых альф подразделения, вторую — задницей вверх на койке после смены в коматозном сне, один беспроводной наушник в ухе, второй — под кроватью, один носок болтался на пальце, второй — вывернулся наизнанку, слюни текли по подушке, а подъем был так-то вчера в полночь — почему за окном уже полдень? В SAS Саймон был в полном порядке, на полном обеспечении и с неплохой зарплатой, с двумя месяцами отпуска в год и с неделей выходных после каждой миссии длиной более трех недель, с полной медицинской страховкой, в которую входили стоматолог и психотерапевт — что так-то нихуя себе в современной экономической ситуации; а еще — с веселой компанией в лице ОТГ-141, частью которой он являлся. Сержант Гэри Сандерсон с позывным «Роуч», капитан Джон Прайс, позывной которого со временем истерся из памяти каждого, универсальный пилот и механик Николай, на стороне подрабатывающий владельцем крупной ЧВК, а «водить вертолет — это так, для души», капитан Каллум МакМиллан, который врос в свой маскировочный гилли — хотя, может, просто в силу возраста превращался в мудрое дерево, а еще сержант Кайл Гэррик с позывным «Газ» — все эти люди работали над одними заданиями, участвовали в одних и тех же операциях и делили хлеб с водой в кустах после сделанного дела, дожидаясь эвакуации на базу. Гоуст чаще всего работал с Роучем, МакМиллан — с Газом, Прайс и Николай дрейфовали между ними, обеспечивая перегруппировку, но перестановка шашек на доске не меняла главного — эти парни, эта великолепная пятерка без вратаря — были его семьей. Другой у Саймона не было. — Залип? — Роуч кинул в Гоуста прямоугольной глянцевой коробочкой со скобами от степлера; они находились в самом разгаре самого увлекательного занятия в целом мире — заполнении квартальных отчетов, маринуя себя в небольшом тесном офисе в глубине авиационной базы «Авалон», где для своих целей они выпотрошили старый канцелярский склад и обосновались на месте гибели тысяч секретных документов, возможно кому-то нужных. — Порядок, — пробурчал Саймон, вылезая из своих мыслей, хаотичность которых заставила его жевать черную тканевую балаклаву, обтягивающую его высокое бледное лицо. — Жрать пойдешь? — Гэри не так часто говорил Саймону больше двух сложносочиненных предложений в день, нужно было пользоваться моментом. — Надо доделать, пока окончательно не потерялась всякая концентрация, — Гоуст вертел в руках шариковую ручку с логотипом Tesco, которую спиздил на кассе, когда заполнял анкету для карты постоянного покупателя шесть лет назад; и, конечно, его игра в «плохого полицейского» здесь всем казалась фальшивой, ибо никакой концентрации не было с самого начала. — Чай хочешь? — Сандерсон хитро прищурился, что означало, что на этот вопрос нет правильного ответа — Гоуст будет морально выебан безграничным остроумием Роуча, даже если промолчит. — Хочу, — несмотря на то, что часы совсем недавно пробили семь вечера, голос Саймона оставался глубоко утренним. — Так сходи и сделай, — Гэри давил непокорную улыбку, — можешь еще мне чашечку захватить. Спуску в ОТГ ему не давали, да и Сай его не просил — иногда его выводило поведение партнеров по группе, но он был благодарен тому, что оно было именно таким. Альфы были до ужаса простыми, у них, словно у гидры, от мозга до задницы тянулся один нерв, выкидывая отдельный отросток в член — многие альфы по свойствам и уровню полезности обществу, в целом, тоже походили на простейших. Гоуст не косил всех под одну гребенку — каких-то уважал, каких-то недолюбливал, каких-то считал ничтожествами, никогда не опасался и никогда не забывал о том, что он — не альфа. Когда ты под два метра ростом, с разлетом спины шириной с промышленный холодильник, твой голос без обработки можно использовать для озвучки демонических сил в фильмах, а по глазам не всегда понятно, что от ярости до недовольства ты испытываешь, тебе не нужно делить человечество на сильных альф и воздушных омег, раздать пиздюлей можно всем одинаково. Оболочку для себя Саймон слепил просто отличную, главное — правдоподобную. В его стиле было часами не отрывать голову от бумаг, книг или чистки оружия, пока они находились на базе — и все знали, что если лейтенант Райли сосредоточен на каком-то деле, то подойти к нему — получить смерть настолько ужасную, что даже сгорание заживо не сравнилось бы. В его стиле было занимать спортзал перед отбоем и тягать железо в компании своих наушников, плавя пристальным сосредоточенным взглядом свое отражение в зеркале, а еще — бегать под проливным английским дождем в капюшоне, из-под которого выглядывал спокойный зловещий оскал его балаклавы, по территории базы, пока дрожащие от холода щенки-альфы на КПП не высовывали и носа из теплушки. На задании — в его стиле было днями не вылезать из укрытия, тенью проникать в охраняемые здания и устраивать фейерверки из конечностей противников, драматично уходя в кадр и не смотря на взрыв. Гоуст был чертовски хорош в том, чтобы быть похожим на библейски-правильного альфу, но казаться — не значит быть, что тоже не смущало невозмутимого Саймона. О вуали, которую он таскал поверх своей тонкой натуры, знали единицы и не трогали ее, а тем, кому не нужно было знать лишнее — тем под зубы Сай подкладывал непробиваемую шкуру. — Чай будет сегодня? — Сандерсон сложил руки и положил на них подбородок — без своей тупой гигантской каски он казался мелким и немощным. — Спроси еще про сэндвич, сукин ты сын, и я накормлю тебя самым вкусным бранчем, может, и твою маму тоже, — Райли подобрал коробок со скобами, который Роуч бросил в него ранее, и смял его в недрожащих пальцах, заставляя скобы раскрепиться и рассыпаться по столу серебристыми искрами, демонстрируя, что за ядерный взрыв не переживет тараканья шкурка, если Роуч не сбавит обороты. — В качестве извинений могу обеспечить ужин, лейтенант Райли, — знаки судьбы Сандерсон воспринимал без призмы предвзятости, поэтому быстро всосал ехидность за щеки и выпрямил спину. — Лучше расскажи мне, ты что, принял свои лекарства от аутизма? — Саймон же наоборот, полностью расслабился, обмякая в кресле. — Иначе я не понимаю, какого черта ты сегодня такой активный. — Услышал, как Газ в курилке трепался с завхозом Смитом о том, что Смит готовит пустой кубрик между комнатой Гэррика и твоей комнатой для нового члена группы, — Сандерсон оценил шутку лейтенанта и тоже расслабился, закидывая руки за голову. — Представляешь, если привезут омегу, какую-нибудь жесткую горячую цыпочку? — юмор у Роуча был искрометный только по мнению самого Гэри, но это была свободная от осуждения зона, поэтому слова Сандерсона Саймон оставил без комментариев — ну, почти. — Разочаровываешь меня, сержант, — едва ли в голосе Гоуста было разочарование — только разрешение легко пошутить в ответ. — Я думал, что у нас все серьезно. — Извини, лейтенант, это была минутная слабость, — Роуч победно поднял руки, не меняясь в лице. — На всякий случай зажгу сегодня ночник в своем кубрике — свет же отгоняет таких хтоней, как ты? Гэри знал, что такое личные границы и никогда не переступал их — а его глупые танцы были в центре этого загона. Он знал, что за лишнее слово его кишки развесят по бельевым веревкам, а голову на колышке воткнут посреди зала для брифингов, так, чтобы никто не расслаблялся — альфам иногда нужно было напоминать, что звание «венец природы» они присвоили себе сами. Все, что не задевало Саймона слишком сильно — Сандерсону позволялось, и Гэри никогда не пользовался своей привилегией через край. — Ты же знаешь, таракашка, — Саймон сощурился, — что от таких монстров из-под кровати, как я, твой ночник в форме пингвина тебя не спасет. — Не обижай мой ночник, мне его мама подарила! — Роуч зашарил руками по столу, чтобы найти что-то легкое, что можно было запустить в лейтенанта. — Кстати, о твоей маме… — Не трогай мою маму, она женатая женщина! Шутки про мам, члены, сперму, задницы были типичным удаленным контентом на канале их внутренней связи — мальчики всегда были мальчиками. Гоуст никогда не был ни выше этого, ни ниже этого, все-таки в его штанах тоже имелся некий калибр, хоть и не самый внушительный для хвастовства перед девочками в баре; в целом, альфы отряда ценили его таким, какой он есть. Каким бы ни был будничным разговор с Роучем, в нем была одна маленькая деталь, на которую стоило обратить внимание — кажется, ОТГ-141 ждало пополнение, а аист был уже в пути — капуста в такое время года вряд ли проклюнулась бы даже на самой благодатной почве. Пока эту информацию не подтвердил бы Прайс или пока Гоуст не увидел этого новичка своими глазами — его не существовало. Чувствительностью к инородным позывным и чужим запахам Саймон не отличался — они приходили, помогали, получали необходимый опыт и уходили, оставляя их междусобойчик работать дальше. Саймон не привязывался к новичкам, не запоминал и не скучал — и несмотря на небольшой период адаптации, поверх размытых воспоминаний об очередной сессионном участнике записывались другие — например, как МакМиллан вкручивал лампочку в коридоре, потому что боялся ходить в толчок в темноте, и упал с плеч Прайса, который тянул его к звездам за неимением стремянки. Эту хуйню Саймон вспомнил бы в первую очередь и на смертном одре. Саймон только рисовал себя отвесной неприступной скалой, необитаемым островом, дрейфующим айсбергом в глубоком океане, волком-одиночкой и отрешенным таежным отшельником — в реальности он был черствым, но не бессердечным. Это частенько играло с ним злую шутку. Нет, он не падал жертвой своих гормонов и не бегал за кем-то, кто наполнял его желудок легкостью. Он частенько смотрел в глаза тех, кого несправедливо постигли лишения, горе и смерть, смотрел на разрушенные города и дома, смотрел на тех, кто попал в зону поражения и для кого ударная волна оказалась слишком сильной — но Саймон не был частью гуманитарных организаций и не мог останавливаться, чтобы помочь кому-то — у него была своя цель и он понимал, что иногда никто не обязан любить свою работу, достаточно делать то, в чем ты хорош. В том, чтобы надирать задницы плохим парням — Гоуст был хорош. А красивые глаза, упругие бицепсы и высокий рост его сердце шевелиться не заставляли — у него и самого все это было. — Чего залипаешь, лейтенант? — Роуч все еще держал его на телемосте с реальностью. Тяжелое время года — глубокая осень, дождливая прохлада, заморозки, тяга к сладкому, к горячему глинтвейну. Работа в SAS не была работой в финансах или технокорпорациях — тут не было сезонных отпусков, лишь стихийные, из которых могли выдернуть за милую душу. Отдыха Гоусту в ближайшее время не планировалось, приходилось терпеть. — Пива бы, — Гоуст зевнул, растягивая маску на щеках, — с чем-нибудь солененьким. — Что за пожелания на ночь глядя? — фыркнул Роуч. — Стаканчик теплого козлиного молочка и в кроватку. — Козьего, Роуч, козьего молока, — Гоуст закатил глаза. — Если ваш козел дает молоко, то стоит задуматься над своими жизненными решениями. — Отвратительно, — Сандерсон поднялся на ноги, в первые несколько секунд едва не теряя баланс — Саймон помнил, что в этой комнате вдвоем под шуршание ручек по бумаге они провели не один час. — Никого не осуждаю за персональные предпочтения, — хмыкнул Райли, залезая пальцем в разрез балаклавы и потирая осоловевший от бесконечной писанины глаз, смазав грим шершавой подушечкой пальца. — Так что думаешь по поводу новичка? — если Роуч таким образом попытался подвести разговор к интересующей его теме, то Саймону, как старшему, стоило бы сообщить Роучу, что так делать больше никогда не нужно было, но Райли решил остаться мудрее, клюнув на попытку Гэри перевести тему. — Не видел его в глаза, не знаю ни имени, ни должности, ни целей пребывания в отряде, — спокойно ответил Саймон, не поддаваясь на провокации. — Как причалил, так и отчалит, не вижу смысла об этом думать. Провокация была в том, что для инородных альф, еще не успевших надышаться атмосферой коллектива ОТГ, Саймон был не просто «лейтенантом Райли», чаще всего — их командиром и супервизором, а омегой. Нестандартной, неприступной, до жути холодной, несоизмеримо сильной и влиятельной омегой — от этого азартным альфам хотелось запустить грязные ручонки в огонь, хотелось разгадать загадку, хотелось собрать растрепанную на кусочки и пропущенную через шредер инструкцию к омеге. Все, как один, от постоянных тихих попыток поймать взгляд Гоуста до звучных признаний в любви — ни один из них не трогал сердце Саймона. Много факторов приводили к тому, чтобы не превращать рабочее место в цирк — блокаторы запахов, предназначенные не для того, чтобы не трепать нервы коллегам, а для того, чтобы не следить на задании, чувство привязанности после пережитой трагедии и излишняя сплоченность в результате тяжелой работы, изолированность в обществе друг друга, натуральный интерес прирожденных хитрецов-альф, скука и тоска — все это приводило к случайным связям, имитации отношений и наложении каких-то призрачных обязанностей друг на друга — к хуйне это все приводило. Гоуст не был бессердечным, но вершинку мотора чаще всего трогали страшные истории об издевательствах над его сестрами и братьями, насилии, физическом и психологическом, вовлечение детей в игры взрослых — никак не чьи-то сладкие речи. Саймон не отрицал, что он может испытывать чувство привязанности, но почему-то давно не видел его следов под ребрами. Альфа не был для него угрозой — Саймон мог провернуть трюк с исчезновением лезвия ножа между ребрами или соединить позвонок-Атлант и копчик неугодного в хулахуп; альфа не был для него спасением — куда не ткни, он не нуждался в спасательном круге; альфа не был для него равным — Гоуст хорошо знал себя изнутри и тянул себя за все возможные ниточки, чтобы шаткая конструкция, построенная на травматичных воспоминаниях, накапливающихся каждый день, гормонов, лунных циклов и потребленного кофе, не рассыпалась. Альфы в его жизни — ну просто были, он работал с ними, дружил с ними, пил с ними пиво, иногда трахался — правда, потом никогда не виделся, но это и к лучшему. Однако, Саймон понимал что для альф — чаще всего он не был просто омегой. Язык силы понимали все. На всех иначе действовали слова, короткие предложения, длинные предложения, отмазки и действительно искренние признания — ничего из этого не сравнится с прямым ударом кулака в челюсть. Отрезвляло, бодрило, освежало, приводило в чувство — как острая лапша с похмелья. Гоуст никогда никого не бил, пустозвонов-щенков отправлял бегать вокруг базы до потери сознания, настойчивых — загружал работой по самое горло, навязчивых — вытравливал из своего окружения с помощью «молчанки», а уж отдавать приказы, морить усталостью и не обращать внимания Гоуст умел и никогда не давал никому повода сомневаться в этом. Гоуста видели немного не тем человеком, которым он видел себя в зеркале. Однако, его видели неприкасаемым, ужасным, злым, кровожадным, его видели сильным, зубастым, его видели высоким, возвышающимся даже над теми, кто был выше него ростом, его видели непоколебимым, строгим, чистым полотном под портрет идеального солдата, которого не останавливает холод, голод, жара и дождь перед выполнением задачи, в подкорку которого было вшито расписание базы, которого устраивали все гадости, рука об руку идущие за службой, которого устраивало одиночество. Когда Саймон смотрел на свое свободное от балаклавы лицо в мутном зеркале — он не видел ничего из того, что о нем шептали за его спиной. Однако, если нарисованная картинка устраивала его — зачем бегать и пытаться отговорить кого-то от выгодных для него сплетен? — Кстати, таблетки от аутизма были взяты в твоей тумбочке, лейтенант, — спустя добрые десять минут ходящий по кабинету разминающийся упражнениями из зарядки семидесятых — не хватало только цветных колготок и купальников — Роуч решил подать голосок. — У тебя есть выбор — двадцать отжиманий или пятнадцать берпи, — спокойно сообщил Саймон, поворачиваясь на стуле туда-сюда в пределах острого угла. — Я думал мы друзья! — заныл Гэри, понимая, что Гоуст не шутит. — Были ими до тех пор, пока ты не заебал меня, — прорычал Райли. — Даю пять секунд на то, чтобы принять решение, не сделаешь — пойдешь помогать летчикам на кухню чистить картошку для завтрашнего пастушьего пирога. Хуже наряда по кухне для Гэри, который вполне мог засунуть руку в горло сослуживцу, чтобы придержать разрезанную трахею, но не мог прикоснуться к сырой разделанной курице без явных признаков тошноты, не было, поэтому Сандерсон выбрал сменить симпатичную зарядку на кроссфит — в пространстве между столами принял упор лежа и принялся отжиматься под стройный плавный счет лейтенанта Райли. — Ра-а-аз, два, три… — Саймон уставился на свою руку, по подушечке указательного пальца был смазан черный акварельный грим с его глаза, который он принялся скатывать между пальцами. — Четыре… четыре с четвертью, четыре с половиной, четыре с половиной третьей четверти, — Райли поджал губы, чувствуя, как гладкая уставшая кожа трется о балаклаву. — Черт бы тебя побрал, Саймон, — пыхтел Гэри, продолжая отжиматься. — Ах так значит, — Гоуст захлопал ресницами. — Тогда раз… Два… Три… Гэри слабаком не был и мог пережить еще несколько таких циклов демонстрации доминирования не по полу, а по званию, а Саймон старался обидеть его так сильно, чтобы Роуч избегал еще пару дней — что, скорее всего, продлится пару часов завтра с утра, а потом Сандерсон снова будет присылать Райли несмешные тик-токи, стоя в наряде на КПП в качестве наказания за несделанные квартальные отчеты. Однако, дневная усталость и зажатость после многочасового сидения за столом давали о себе знать — на ненастоящем пятом и настоящем двадцатом отжимании Гэри начал пыхтеть и краснеть. — Ше-есть, семь… — Райли все равно планировал заканчивать — скоро ужин, после него можно будет попытаться собрать мозги в кулак еще раз и все-таки закончить с ненавистными бумажками, однако как-то резко за дверью послышались несинхронизированные шаги как минимум двух людей, а затем дверь открылась. Увидеть Прайса на пороге в такое время было не удивительно — капитан осматривал владения, курил, снова ходил взад-вперед, время от времени подходил к окну, пока кто-то работал, долго и задумчиво смотрел в него, а потом задавал вопрос из разряда «знаешь столицу Мадагаскара?». Они все по-своему сатанели от заточения на базе в период без заданий, поэтому Саймон, в очередной раз, никого не осуждал. Джон был в своей мятой панамке, в кармане камуфляжной гимнастерки из набора зимней формы виднелись очертания сигары, и Гоуст, совершенно не встревоженный появлением кэпа, через несколько мгновений начал чувствовать непривычный душещипательный дискомфорт, который обычные люди называли «бабочками в животе». — Чем занимаетесь? — буднично спросил Прайс. — Воспитательной деятельностью, — уточнил Райли, сглатывая набежавшую слюну. — И что же Роуч натворил? — Джон сложил руки на груди, пряча улыбку под усами. — Давал профессиональные комментарии по поводу деятельности отряда и признался в краже рецептурных лекарств, — Гоуст развел руками. — Назвал отряд «пидорами» и съел твой кусок пирога? — Прайс уже не стеснялся откровенной травли подчиненных, однако, никто не заценил его отцовский юмор — Роуч был слишком занят тем, что пытался отдышаться, стоя, опершись бедром о стол, а Саймон сидел в оцепенении, не понимая, что за лихорадка на него напала. Запах каждого альфы и каждого омеги отличался, даже если поставить рядом двух идентично пахнущих людей — все равно нутром чувствуешь различия. За столько лет даже на подавителях Гоуст, как ищейка, мог понять, был ли в определенном месте кто-то из его сослуживцев или нет, трогал ли какой-то предмет, носил ли какую-то одежду — как и они, как сильно Гоуст не прятал свой запах, всегда могли сказать, где отпечаток руки оставил Саймон. Если разбудить Саймона ночью и поднять в неадекватном состоянии, чтобы заставить его угадать запах сослуживца — он бы угадал в ста случаях из ста. Интимным и сокровенным в армии запахи тела считали только непрофессиональные дрочилы и перевозбужденные новобранцы, пытающиеся увидеть фаллический символ в каждом столбе. Для опытного солдата запах был одновременной и красной ниткой, и ахиллесовой пятой — смотря как использовать его. Однако, сейчас запах забирался так глубоко, что Гоуст не мог поверить, что его внутренности могут ощущать что-то подобное. Запах огибал его позвонок, скользил по сырой плоти, заставляя ее холодеть, запах облизывал его лопатки, заставляя нервно дергать руками, чтобы избавиться от непривычного щекотливого ощущения. Запах попадал в кровь, и по кругам кровообращения сначала заполнял легкие, выдавливая кислород, затем растворялся в ликворе, смутив сознание. Как будто кто-то поднес к лицу Саймона тряпку с хлороформом и медленно погружал его в измененную реальность. Если бы на Гоусте не было балаклавы, то всех присутствующих в комнате обеспокоило бы то, как резко он побледнел. Что-то невидимое беспокоило его прямо сейчас, и если бы в любой другой раз он признал в незнакомом запахе чужака, то сейчас — он словно знал этот запах всю жизнь. — Я так понимаю, никакой работы и близко не сделано, — Прайс шагнул в кабинет, незнакомая фигура за ним. — Ладно, придурки, раз уж вы сами не выставляете себя в хорошем свете, то и я клоуничать не буду, — Прайс отступил в сторону, позволяя незнакомцу встать рядом с ним. Черные берцы, черная футболка — широкая грудь, сильные плечи, но ростом где-то между Роучем и Пулей, может, метр восемьдесят три — будет дышать Гоусту в яремную впадину; сочные каштановые волосы, выбритый свежий ирокез, щетина, голубые бездонные глазища и спокойная уверенная улыбка на губах. Он посмотрел на Гэри, они обменялись кивками двух равных по звездам на погонах, затем незнакомец перевел глаза на Саймона. — Сержант Джон МакТавиш из двадцать второго полка, понадобится нам для парочки вылазок на предстоящие миссии, — сказал Прайс, хлопая МакТавиша по плечу. — Блять, сынок, давай знакомься сам, я курить хочу, сейчас умру. — Без проблем, кэп, мальчик взрослый, разберусь, — МакТавиш кивнул ему, и оказалось, что у этого альфы совершенно идеальный хрипловатый острый голосок с глубоким шотландским акцентом, который обволакивал каждую гласную его спокойной речи. — Тогда всех благ, джентльмены, увидите МакМиллана — передайте ему, что «Ливерпуль» отъебал его драный «Селтик» и теперь он должен мне то, что проиграл, — Прайс выглядел как облегченный родитель, возымевший возможность скинуть заебавшего его ребенка бабушке с дедушкой на выходных, и скрылся в мгновение ока. Плечи «Джона МакТавиша» были под идеальным прямым углом — не напряженные и не расслабленные, уверенные, как и его ровная осанка. Спокойный взгляд с искорками внутреннего природного шотландского ехидства раскрашивали полотно его васильковых глаз новогодними фейерверками. Крепкие руки, мощная шея — не неженка, умел работать в поле. Накачанные ноги — выносливый и быстрый. Он не смотрел на них оценивающе или снисходительно, разглядывал с щепоткой интереса, на лейтенанте Райли, с которым его уже заочно познакомил Прайс, задержался, может, на миллисекунду подольше, чем на Роуче. — Можете называть меня Соуп, парни, — более буднично представился Джон, склонив голову. Они столкнулись глазами, и Саймон понял, что он никогда не думал о том, что все так быстро могло пойти по пизде. *** Масштабы трагедии пострадавшая сторона всегда оценивает после того, как уляжется пыль после теракта, догорят леса после природных пожаров, высохнет асфальт после наводнения, выведут войска из разрушенных городов — ведь в самом разгаре катастрофы нужно не считать убытки, а пытаться их минимизировать. Саймона, конечно, заметить бегающего с ведром и тряпкой было нельзя, но это не означало, что Саймон не проводил damage-control, качая бицепс и сверля стенку взглядом — все-таки в семь утра доставать настоящее сверло и кошмарить стену, смежную с учебкой новобранцев «Авалона», было странно, а главное — необязательно. Вокруг Саймона все также текла жизнь, светило солнце — хотя чаще все-таки лил дождь, пели птички, бродили бледные замерзшие солдаты с авитаминозом; в то время как Саймон, его голова, его сердце — орган, как казалось омеге, давно вынутый из его тела за ненадобностью — боролись не на жизнь, а на смерть. Джон влился в ОТГ просто отлично. С Прайсом у них были какие-то терки в прошлом — но кэп знал в SAS всех, даже блохастых собак, живущих в самодельных будках позади КПП какой-нибудь самой отдаленной базы; с Роучем их подружило звание «сержант», которое являлось скорее неутешительным диагнозом, нежели ступенью в карьерной лестнице, и совершенно отмороженный юмор, лишенный всяких рамок; с Николаем они зацепились языками о байках и военных джипах, по которым оба фанатели; с Газом — съехались на любви к настольным играм, и так как их хобби больше никто не поддерживал, вечерами играли в шахматы; с Каллумом — на народной шотландской забаве «тосковать по дому». Только с лейтенантом Райли Джон не мог найти ни одной точки соприкосновения, словно они были параллельными прямыми — хотя, кажется, Джон их даже не искал. Саймон был силен в разведке, но сейчас информации от контрагентов не было, партизанских отрядов не существовало, спутниковых данных — без шансов. Мог забраться в кабинет Прайса и пошариться по ящикам в поисках досье, в котором все будет перечеркнуто черным маркером с пометкой «засекречено», мог послушать сплетни — как назло, тот факт, что некурящий Гоуст будет вытирать пороги курилки и просто слушать, о чем болтают солдаты, заставит всю базу дружно или бегать курить в лес на задворках базы, или бросить курить вовсе. Приходилось полагаться на свою чуйку, у которой сейчас были тяжелые времена, ведь в носоглотке царствовал только один запах — запах тела Джона. МакТавиш, помимо привкуса кисло-железистого отпечатка подавителя, который они кололи себе перед миссиями или по необходимости, пах не самым сложным запахом, в котором было две ноты — свежесть и опасность. В свежести витали постепенно опускающиеся в горло запахи выстиранного в ледяной воде белья, ненавязчивого горького цитруса, чистотой омытого детским мылом тела, пахло нежностью. В опасности — разило тротилом в неисчисляемом эквиваленте, пахло пожаром на корабле в точке Немо, пахло густым отравляющим дымом в переполненных легких, пахло вскипающей от адреналина кровью, пахло пылающей горящей жизнью. Когда Соуп заходил в комнату, за ним заходило летнее солнце. Из него сочилась уверенность, непринужденность, он мог завести разговор даже с немым, сочиняя жестовый язык для общения прямо на ходу, его нельзя было застать врасплох ни единой шуткой, ни внезапной подножкой — он всегда оставит последнее слово за собой, всегда красиво упадет, утягивая за собой обидчика, его спина и плечи никогда не теряли выправки и стамины прожженного солдата, и хоть вокруг его сияющих глаз не было так много возрастных морщинок, по его рукам было видно, что опыта ему было не занимать. Джон не был похож на других альф — уж это Саймон, косящий всех под одну гребенку, был вынужден признать. В Джоне отсутствовало желание что-то кому-то доказать — а присущим альфам азартом его глаза загорались во время работы, когда она переставала быть рутинным отсчитыванием пустых часов на базе и переходила в активную фазу. Джон также не был похож на других альф тем, что — господи, как же Саймону было стыдно проговаривать это даже в своих мыслях — он зацепил его. «Зацепил» — это слово, которым Саймон и пытался скрыть «влюбился с первого взгляда», но вот незадача. Кажется, Джона Саймон вообще не интересовал. Это нельзя было сказать наверняка, это было обычным паническим придумыванием на ровном месте, которое никак нельзя было пресечь — Джон не пытался разговорить его, узнать, зачем он носит маску, узнать, как у него дела, не пытался позвать его на ринг или попросить подстраховать на жиме лежа, Джон бросался парой связанных с работой фраз, лишь вскользь замечал его, если они были группой еще с кем-то, он, блять, не просто не замечал его — он все замечал, просто намеренно не произносил ни единого лишнего слова, когда они оставались один на один. Гоуст не любил об этом думать — но корни все равно вели к тому, кем он родился, а так получилось, что при его рождении его мать, страдающую девять долгих месяцев, огорчили словно диагнозом — Саймон был омегой. Сын-омега — так двояко и так тяжело для консервативных родителей, которым, в целом, было наплевать на все — на благосостояние, на здоровье, на воспитание, но не было наплевать на то, что он был омегой — по мнению каждого открытого рта в обществе, кому тяжелая выпавшая доля еще не вырвала гланды с корнем — слабое звено, пустая трата ресурсов, инкубатор, годный только на то, чтобы в однобоком социуме довольствоваться второстепенной ролью. Годы шли, даже бежали — ситуация менялась, потому что мир тоже менялся, но Гоуст, лишенный каждой единой черточки внешности и характера типичной омеги, все равно чувствовал на себе отголоски презрительного отношения к тем, кто лишь казался, а не был. Его не обижали длинные ядовитые языки и бедолаг, застрявших в преклонном возрасте на низших ступенях развития, его не пугали угрозы и насмешки, за которые он мог здорово раздать сдачи, его не пугала стигматизация его и заранее вынесенные о нем мнения — какое ему было дело до того, что кто-то думает, что он отрядная шлюха, слабый на передок и носит нижнее белье с быстрым доступом? Обычно такие люди под личиной отвращения скрывали свои тайные желания, на которые Саймону было тоже плевать; а так его сердце больше болело за сестер-омег, жуткие новости об издевательствах над которыми он читал каждый день, сам того не желая, чем за себя, взрослого мужчину, очевидно гораздо более сильного, чем абсолютное большинство. Даже среди одноклеточных попадались уникальные, более развитые организмы. Саймон не увлекался исследованиями, но всегда наблюдал со стороны — ему же нужно было понимать людей, с которыми он работал. Многие искали к нему подход другими методами, понимая, что из школы они выпустились примерно лет двадцать назад и методы начальной школы ни на кого не сработают, но это все равно показывало Саймону только одно — как в обычной жизни опытные оперативники умели применять отточенные на работе навыки коммуникации. Так просто и так сухо, никак не для личных целей. Все они завуалированно, даже если выглядели стоически, показывали ему свое отношение — хотели доказать ему, что все слухи о нем правдивые или хотели крутануть перед ним хвостом, показав ему, что он не такой каменный и бессердечный, каким рисовал себя. Они всегда казались уверенными, но Саймон уже как-то говорил, что казаться — это не быть. Несколько словечек в качестве гвоздей в крышку гроба, несколько взглядов в качестве ингибиторов химической реакции — и щенок уже под набойкой его сапога. Но не Джон. МакТавиш не цеплял его словами — даже его глупые шутки, которые заставляли Саймона закатывать глаза от недовольства, а лицевые мускулы гореть от попыток сдержать улыбку, даже его пожелания на грядущий день не были ничем, кроме тех слов, которыми они являлись. Джон не смотрел на него никак иначе, кроме как на своего коллегу — также он смотрел на Прайса, Роуча, Газа и так далее — смотрел своими здоровенными пронзительными льдистыми глазами, в проруби которых можно было с головой уйти под вечную мерзлоту северного океана. Джон не делал вид, Джон был именно таким, каким он предпочитал показывать себя желающим. И это понимание — что он безразличен, не вызывает ни отвращения, ни злости, ни интереса — убивало Саймона. Ведь впервые в жизни он оказался по ту сторону баррикад. *** Иногда Джон срывался на гаэльский — звучный грудной нативный язык шотландцев. Саймон никогда раньше не имел с ним дела так тесно, как плотно сейчас его с гаэльским знакомил Джон. Это случалось вместе с точечными выбросами адреналина — в моменты гнева, раздражения или удивления. Приглушенное «away an boil yer heed», например, означало что-то вроде «ебись ты в рот», «dozy cunt» — «ебаный идиот», обычно брошенное кому-то из новобранцев или самому себе в момент осознания своей собственной тупости, «up yer erse wi' it» — «будь добр, затолкай себе это в очко», и Гоуст начал замечать за собой, что он время от времени пытается пробубнить себе под нос то же самое, пробуя слова на вкус, несмотря на то, что изворачивался от пополнения своего лексикона как мог. Стоило рычащему горному водопаду гаэльских словечек спрыгнуть с губ Джона, если Саймон был рядом, он утробно ворчал: — По-английски, МакТавиш. Гоуст никогда не поднимал глаз на Соупа, стоило ему услышать прекрасную хриплую трель незнакомого наречия — у него перехватывало дыхание. Джон в такие моменты прикусывал язык, легко усмехался и отвечал ему: — Так точно, элти. Он не использовал по отношении к нему ни «Саймон», ни «лейтенант Райли», хотя знал его имя, если ему требовалось обратиться к нему, то это были «элти» — если требовалось поговорить о чем-то рабочем и быстро, и «Гоуст» — если их ожидал будничный смол-толк, в котором они перебросятся несколькими пустыми фразами не о работе, которой последние недели у них было много. ОТГ — от официальных первой-пятой, которые не меняли своих целей годами, до кастомных, создаваемые под актуальные задачи — сейчас были на коротком звонке не только в Великобритании, но и мотались по всему свету, ведь с глобализацией террористические ячейки расползались с ближнего Востока от Аляски до Новой Зеландии. Это делало их работу сложнее — тратилось много драгоценного времени на перелеты и искаженными приходили разведданные. ОТГ-141 интересовало все, что вело к бывшему «Красному спецназу», ныне — ЧВК «Конни», руководителем которой был амбициозный, но неудачливый Макаров, сейчас сидевший в российском «Гулаге» за теракт в Верданске. ОТГ нужны были все — спонсоры, сообщники, информаторы, бывшие солдаты, крысы, идейные последователи и поставщики, в условиях нехватки информации были важны любые показания и любые разрывы цепи. И власти, и террористы обладали одинаковыми источниками информации, разве что за спинами властей из лопаток опускали прикрывающие их задницу ангельские крылья. Можно было вести войну под любыми лозунгами, прикрываться любыми библейскими заповедями, использовать разное оружие, но результат всегда был один — горе и разрушенные судьбы. Ростки пацифизма умерли в Саймоне еще до момента, как у них был шанс проклюнуться из мертвой почвы, если бы он не окостенел, то давно потерял бы рассудок. Это не мешало Гоусту сочувствовать тем, кто пострадал от происходящего, невозможно было сопоставить количество уже принесенных в жертву жадной войне и тех, кто мог бы пострадать в будущем. Сложность многих моральных выборов, принимаемых каждый день, сказывалась на Гоусте — но он был достаточно сильным, чтобы вынести тяжесть своих решений. — У тебя все нормально, Саймон? — Каллум синеватой тенью висел над скрюченной над столом фигурой Райли — Гоуст расхлябанно выводил корявые овалы на чистом листе бумаги, подперев голову кулаком, пока пересматривал снятый с разведывательного дрона футаж, присланный полевой разведкой — разве что потерял нить повествования примерно в середине ролика и проигрывал его снова и снова, теряя концентрацию примерно в одном месте. Райли оглянулся по сторонам — ему казалось, что когда последний раз он обращал внимание на комнату, здесь был кто-то еще, кажется, Газ, пользовавшийся принтером. Парням он доверял и мог расслабиться в их окружении, но в последние дни — он напоминал слизняка, был медленным и неподъемным. Разноцветные глаза МакМиллана как-то обеспокоенно смотрели на него. — Да, капитан, все в порядке, — Саймон прочистил горло и выпрямился на стуле, однако он был схвачен на месте, словно задремавший на паре студент. — Ты сам не свой последние дни, — Каллум приземлился на стул по другую сторону рабочего стола Райли, а это означало, что Саймона сейчас ждала непрошенная отцовская лекция длиной от пяти минут до двух часов. — У меня для тебя кое-что есть, — он нырнул рукой в карман и достал упаковку таблеток. Продолговатая белая коробочка была немаркированной и определенно украденной из медпункта без разрешения врача — это был «антидот» от подавителей, которыми травились военные в попытке забить запах. От антидота ушли бы побочки, но вернулся бы запах — МакМиллан думал, что этот курс подавителей давался Саймону тяжело. Омегам в целом он давался тяжелее, чем альфам, но лицо Саймона всегда было скрыто за маской, а мертвые глаза не показывали никаких эмоций. — Нет, капитан, спасибо, но у меня вылет через несколько дней, после миссии — может быть, — помрачнел Саймон — он не любил, когда они об этом разговаривали, пусть иногда эти разговоры были необходимы, а в голове пробежало голосом Джона с глубоким акцентом «up yer erse wi' it». — Отправь вместо себя Роуча, — великий оптимизатор Каллум решил применить свои способности и здесь, и Райли понял, что начинает напрягаться — что-что, а мнение чертового МакМиллана ему было не нужно. — Гэри будет в Марокко с Прайсом в эти даты, возможности перенести эту миссию нет — по данным разведки, поставщик газа для «Конни» будет лично присутствовать на сделке, нужно принять его там, — Гоуст с интересом рассматривал пустые протоколы, которые ему нужно было заполнить за все то время, что он торчал тут под тусклым светом. — Отправь Газа, — варианты у Каллума бы не кончились. — Кайл будет охранять матч «Лиги Чемпионов», — выдохнул Саймон. — Господи, — цыкнул МакМиллан, — за что его так наказали? — «Сити» играет с «Галатасараем», повышенная террористическая опасность, — Райли лишь передавал расписание членов отряда. — Он будет руководителем охраны. — Тогда могу полететь я. Саймон зажевал щеку, и тусклый свет не смог скрыть этого опрометчивого движения даже под маской — зоркий глаз Каллума тут же заметил это, капитан сощурился. Показывать слабость перед этими гиенами не в момент смертельной опасности — означало подставить себя под удар и дать возможность вдоволь посмеяться над собой. Очевидно, МакМиллан приметил микроскопическую смену поведения в Саймоне и теперь просто так не отпустит его. Нужно было продумать план отступления, и прежде чем Саймон открыл рот, чтобы защитить себя, Каллум опередил его: — Это потому что на миссию сто процентов летит новенький? — Что? — тут же вспыхнул Саймон, чувствуя, как подступает ком к горлу. — Нет! — еще и голос предательски дал петуха. — Ты ужасно врешь, — покачал головой МакМиллан, ехидно улыбаясь. — Капитан, я не желаю разговаривать, — Райли коротко выдохнул и подобрал остатки своей самоуверенности, чтобы занести руки над клавиатурой и продолжить делать вид, что он работает. — Посмотри мне в глаза, Саймон, и скажи прямо сейчас — «мое желание поехать на миссию никак не связано с Джоном МакТавишем», — но если хренов МакМиллан зацепился за свою жертву, то он, как служебная овчарка, не разожмет своих челюстей, пока не предложат добычу поинтереснее. — Каллум, отвали от меня, — когда не срабатывала защита — приходилось применять атаку, однако, приходилось жертвовать очками здравомыслия. — Не нервничай, Саймон — конечно же МакМиллан знал его не одно десятилетие и прекрасно понимал, когда в бездушных черных глазах начинает плескаться хоть что-то, кроме безразличия, — я просто попросил тебя повторить одну фразу. — Это детский сад, — Райли пытался визуально успокоиться. — Тогда согласись с тем, что на миссию полечу я, — с ухмылкой заключил Каллум. На самом деле в голове Саймона вовсе не было мыслей о том, что ему обязательно нужно на миссию потому, что Джон летит на нее в первую очередь. Для Саймона в целом признаться себе в том, что думает о МакТавише что-то — было испытанием; а уж о том, что время наедине с Джоном на миссии может привести к чему-то — он еще не настолько растерял весь профессионализм и стамину, чтобы проебать абсолютно все мозги, споткнувшись об альфу. Гоусту казалось, что он терял себя, и ничего хорошего в этом ощущении не было. — У тебя своих дел нет? — зачем-то ляпнул Гоуст, чувствуя, что вскипает от самоуверенности Каллума. — Нет, у меня нет своих дел, — МакМиллан привстал со стула, пытаясь показать свою победу над Саймоном в этом небольшом поединке. Обычно Гоуст отфыркивался и выгибал ладонь, чтобы дать щелбан и усмехнуться с высоты своего роста, если альфа, с которым он был в доверительных отношениях, лез на рожон, иногда — шутил в ответ, но сейчас Саймон был взвинчен и взволнован попытками скрыть интерес к Джону, который МакМиллан считал буквально с первых строк, и попытками успокоить себя — все-таки горячей кровью Саймон, не смотря на отличную от коллег букву в паспорте в строчке «пол», не был обделен. Каллум посчитал, что словесную перепалку он выиграл, но Гоуст был своего мнения — он сравнял их взгляды, также поднявшись из-за стола, схватил его за воротник кителя и выкрутил сжатый кулак так, что ткань застегнутой куртки впилась в небритую шею Каллума, заставляя его выпустить удивленный вздох. — Так обзаведись ими, капитан, — низко прорычал Саймон. Гоуст несильно отпихнул Каллума, шипящего от неприятных ощущений, и только сомкнулись губы МакМиллана, готовящегося сказать Гоусту какую-нибудь гадость, скрипнула дверь. Входя в общий кабинет, никто не обязан был стучаться, но Саймон, зажженный всем, что капало ему на нервы, собрался рявкнуть на вошедшего, думая, что это будет какой-нибудь рядовой — но это был Соуп. — Я не помешал? — в руках у Джона была желтая папка с документами — в таких они таскали факсы от разведки. — Подумаешь над моим предложением, лейтенант? — бой был проигран, но война — оставалась за Саймоном. — Я согласен с вашим предложением, капитан, — ненавидяще сказал Гоуст, уже представляя, как он завтра выцепит МакМиллана в спортзале и вываляет его по октагону, как креветку в темпуре. — Серьезно? — отступил Каллум. — Так точно, — хмыкнул Саймон. — Досмотрю футаж и оставлю отчет на вашем столе. Еще вопросы? — Никаких, — МакМиллан поправил вывернутый воротник кителя. — Удачи, лейтенант. — Удачи, капитан, — Райли бухнулся за стол и спрятался за ноутбуком, сгорбившись над экраном и затихая. Каллум пожал плечами и развернулся, смотря прямо на удивленного развернувшейся картиной МакТавиша, крепко похлопал его по плечу и покинул кабинет, хлопая за собой дверью. Саймон едва слышно выдохнул, но внутри себя был благодарен Каллуму за то, что тот сохранил к нему уважение на глазах пока что не очень знакомого члена отряда — и все думал, не нагрубил ли он капитану слишком сильно. Иногда эмоции захлестывали их всех, но сейчас порог, о который он споткнулся, был слишком низким. Джон стоял с папкой слева от двери, смотря на Саймона. Райли всеми силами пытался не дышать — видимо, Джон делал перерыв от подавителей, запах его тела впивался в нос голодным клещом и не отпускал рецепторы ни на секунду, выдавливая из легких кислород. — Вздорите, элти? — хрипловато спросил МакТавиш, прищурившись. — Все нормально, сержант, — Саймон наконец вспомнил, что у него скоро заканчивался дедлайн на сдачу отчета — до утра, конечно, ни Прайс, ни МакМиллан его не прочитают, но уйти спать со спокойной душой все-таки хотелось. — Точно? Кажется, капитан МакМиллан был слегка в бешенстве, — усмехнулся Соуп, расслабляясь после слов Саймона и значительно смелея. — Это было его стандартное состояние, — Гоуст начал просмотр сырой съемки с дрона сначала — местность была простенькой, здания представляли из себя землянки или бунгало, лишь несколько зданий было каменными, но даже из них не пропал местный колорит — белый кирпич у фундамента, на откосах и под карнизом был промазан оранжевой глиной; тяжело было сосредоточиться на работе, когда за экраном мелькал Джон. — Что за предложение он тебе делал? — Джон мельком посматривал на рассыпанные по столу бумаги. — Слишком много отвлекающих вопросов, сержант, — Гоуст пытался колотить по клавиатуре как можно сильнее, насилуя кнопку «перемотать на пять секунд», лишь бы заглушить щелканьем навязчивые мысли. А навязчивых мыслей было много. От «есть ли у него девушка?» до «как он пахнет, когда первородный запах еще не сошел с его кожи?» — и он еще винил Джона в том, что тот отвлекает его просто своим присутствием. Саймон сам отлично справлялся с тем, чтобы испортить себе жизнь, а Джон — был лишь инструментом. И это не отменяло того факта, что Гоуст чувствовал, что в альфе спрятан какой-то ключик, наличие которого сможет открыть в Саймоне то, о чем даже сам Гоуст не знал — не хотелось заклеймить его, не хотелось обладать им, не хотелось взобраться на него и пригвоздить всей тяжестью тела — ладно, Гоуст лукавил, конечно хотелось. Но привалиться виском к плечу, растянуть одну сигарету на двоих, передавая ее из губ в губы, хотелось уснуть рядом, чувствуя тяжесть головы на груди, хотелось смотреть друг другу в глаза часами, хотелось чего-то, чего раньше у Гоуста не было. Как минимум одно ощущение Соуп подарил ему, ведь Гоуст никогда не знал, что можно вот так вот почувствовать притяжение с первого взгляда. Саймон считал, что для того, чтобы полюбить, нужно пережить что-то вместе, показать что-то друг другу, дать друг другу повод понять, что человек, которому ты вверяешь самое ценное, что у тебя есть — всего себя — будет ценить это; а не просто слепо бросить себя в бушующем море о скалы, не просто с головой утонуть в пылающем чувстве, которое разрушало его невзаимностью. Джон выглядел таким спокойным, смотрел по сторонам просто и пусто, ничего не цепляло его внимание — даже валун в лице лейтенанта с устрашающей маской на лице. Какая досада. Разве не для этого он годами выстраивал свой образ? Даже без ключика Гоуст расковыривал ранее неизведанные факты о себе — оказывается, он тот еще зависимый от чужого мнения чертила. Ему нравилось, когда о нем болтали за его спиной, нравилось, когда восхищались, завидовали и оскорбляли — это означало, что сплетникам было не все равно. Он клялся себе в том, что ему не было никакого дело до болтунов, но как минимум один болтун никак не обращал на него внимания — и это унижало Саймона, заставляло его чувствовать, что он где-то прокололся в том, чтобы оставлять после себя неизгладимое впечатление. — Тогда позволь мне отвлечь тебя рабочим вопросом, — МакТавиш положил руку на спинку стула, с которого Райли прогнал Каллума. — Я тебя слушаю, — сглотнул Саймон, понимая, что Соуп не собирается уходить — и у него даже нет повода избавиться от него, чтобы спокойно поработать, потому что Джон как раз здесь за этим. — Это от Аллисона, — МакТавиш положил папку на стол перед Саймоном и подтащил стул поближе к Райли. — Он предоставил координаты нескольких не просматриваемых точек на периметре, я хочу посмотреть с дрона и предварительно выбрать точки эвакуации, — лишенный задора и искорки уставший рабочий голос с плотным акцентом холодил взмокший от волнения загривок, спрятанный под швом маски. — Нам еще нужно внести их в бортовой компьютер Николая. — Он справится с этим сам, — Саймон сглотнул. — Дай мне точки, о которых ты говоришь. А так, если бы Гоуст выкинул в канаву хромосому, ответственную за букву «омега» в его документах, работать с Джоном было одно удовольствие — веселый разносторонний солдат с поразительным для своего возраста количеством навыков, мозгами на месте и умением отделять возможность для стендапа на плацу и момент максимальной концентрации. Не без шила в заднице и не без пробелов в досье, но идеальных в SAS не брали — «идеальность» же чистая субъективность. Кадр за кадром они пересматривали видео с дрона, сравнивая предоставленные координаты с тем, что было показано на футаже, внося их в базу и принимая решение, стоит ли им прорабатывать эвакуацию, зная, что местность очень труднодоступная, холмистая и в целом — дикая. Это было частью проработки каждого задания, нельзя было полагаться на внутреннюю связь уже в дороге; Саймон задерживал дыхание каждый раз, когда говорил Джон, чтобы тяжелым свистом в узкой от напряжения груди не заглушать его в заложенных ушах. — Смотри, — Саймон разбросал скриншоты по разным окошкам на экране и взял в руки карандаш. — Вот первая, вот вторая, вот третья, — Гоуст водил заточенным концом по экрану — из предоставленных вариантов ни один не был идеальным, даже хороших — особо не предоставили; жаловаться не приходилось, да в целом было и некому. — Твое мнение? — Соуп повернул к нему голову — он сидел на стуле, сложив руки на груди, нервно болтал ногой, стуча каблуком берца по полу. — Вторая, — горло Гоуста пересохло — словно он получил одобрение от Джона через этот вопрос. — Но без приземления, с аэролифтом. Площадка для приземления слишком маленькая. — Сраная Бразилия, — фыркнул Джон, понимая, что помимо тяжелой разгрузки придется паковать еще и крюки с тросами. — Поверить не могу, что русские забрались туда. — Тараканы любят тропики, — Гоуст пожал плечами. — О, забавные факты о животных, я люблю такое, — усмехнулся Джон, как обычно тонко ловя момент, когда можно отпустить шутку — несмотря на всеобщее недовольство. — Ты знал, что крокодилы не умеют высовывать язык? — Прибереги свои знания о крокодилах, гадюках и пираньях для путешествия в джунгли, — фыркнул Саймон. — Обязательно, — ехидная улыбка украшала губы МакТавиша. — Потом еще как-нибудь приглашу тебя на тривию. — Что я говорил про отвлекающие факторы, сержант? — Саймон был вынужден держать их разговор в узде за них обоих, чтобы не обнаружить себя за ненужным обсуждением шипа в заднице утконоса через шесть часов. — Принял, элти, — Джон пригладил ирокез. — Что на счет плана «Б»? — Севернее, — Саймон показал куда-то в сторону возвышенности на открытом плане местности, снятом с дрона, — есть убежище, по последним данным его не раскрыли, а значит — это вариант. Оно под землей, поэтому тепловизоры «Конни» нам не страшны. — Ближайшая база? — даже среди «варианта без вариантов» можно было откопать сокровище, все, что от них требовалось — это прогуляться по чек-листу и вычленить доступные, затем отработать их. — Без транспорта не добраться, — Райли пожал плечами. — Да как, нахрен, эти ублюдки добираются до такой глуши? — фыркнул МакТавиш, опять сдабривая недовольство в голосе уже вызубренным, высеченным с обратной стороны черепа и вылепленным из остатков нервных клеток, потерянных Саймоном просто потому что он смотрел на Соупа, хриплым скрежетавшим сыпучим «dozy cunt». — Подкупают местных, — из-за высокой концентрации МакТавиша на один квадратный метр комнаты, Гоуст чувствовал, что начинает хрипеть от недостатка воздуха сам — ведь постепенно иланг-иланг, перец и лайм чужого запаха вымещали молекулы кислорода одну за одной. — Маскируют лодки. Там что-то типа рыболовецкой деревушки аборигенов несколькими милями выше по реке, они с ними в сговоре. Лагерь ЧВК построен ими же, стиль, материалы, — Саймон пространно махнул рукой, тут же стискивая руки вокруг себя, бережно обнимая свое тело, словно защищая его от несуществующего взгляда Джона. — Значит, приехать, продырявить голову и уехать? — Соуп поджал губы. — Желательно повредить инфраструктуру, — добавил Гоуст. — Дело нескольких зарядов и парочки коктейлей Молотова. — Мне нравится ход твоих мыслей, — глаза Джона всегда загорались синей вечной мерзлотой, когда они говорили о чем-то субъективно классном, о чем могли думать мальчишки, мечтая о службе в армии и романтизируя ее. — Справишься? — ком встал в горле Райли — находиться рядом с ним было действительно сложно, и сам Саймон уже не понимал — какого хрена с ним происходит. — Сделаю все по максимальной красоте, элти, — хрипотца в обожаемом голосе стала более приглушенной. — Отлично. Значит, вы с МакМилланом в этом вопросе сработаетесь. Захлопнулась желтая папка, единственный всполох цвета рядом с только что погасшим от неактивности экраном разряженного ноутбука. В темном отражении Саймон видел два силуэта — свой и Джона, меж их плечами было немного расстояния, можно было протиснуть параллельную полу раскрытую ладонь. Рядом с ним не было ощущения напряжения, опасности, воздух был разрежен и наполнен чем-то отличным от привычного сигаретного дыма, жженого кофе, потных футболок и разбавленного водкой парфюма. Саймон никогда не чувствовал этого ранее — и сейчас, сидя рядом с ним самым обычным рабочим вечером, которых будет или десятки, или этот — последний — не мог надышаться этим запахом. — Погоди, — Саймон уже составлял в голове план отступления — сидеть здесь и чувствовать, как он плавится под несуществующим взглядом, ему, конечно, хотелось, но у него не было возможности взять и бросить все, над чем он работал, под поезд, потому что того требовало его скрученное в узел нутро; однако, Соуп удивил его удивленным восклицанием. — Почему с Каллумом? Я же еду с тобой. — Кажется, капитан МакМиллан горит желанием заменить меня и провести эту миссию с тобой в двойке, — пока Гоуст не произнес это вслух, он и не подозревал, как же жалко он может звучать — делил свою территорию, как ребенок с пластиковой лопаткой в песочнице, в итоге получивший от ребенка постарше песком в глаза и севший ныть за ведерком, выковыривая песчинки из носа. — Но Прайс обещал мне, что я буду с тобой, — благо, Соуп тоже поскользнулся на замшелых скалах и нырнул с головой в непрофессионализм, никогда не выражаемый им каким-либо другим образом, кроме как тупыми шутками. Кто вообще сказал, что в компетенции Саймона отдавать Каллуму свою работу, ровно как Каллуму — забирать работу Гоуста? И как Прайс мог обещать Соупу работу непосредственной с Саймоном? Все это напоминало перебрасывание горячей картошкой в душном офисе, где один не хотел заправлять кулер, второй — не хотел доделывать квартальный отчет, но в итоге всех все равно пинком под зад выпиздят на улицу после шести вечера, чтобы не злить профсоюз, а Саймон — работал далеко не в техкорпорации, это не была пятничная презентация двух стажеров. Они не выбирали, чем им заниматься, они выполняли приказы. Джон мог руководствоваться чем угодно, когда говорил это вслух, но Саймон видел только одно — они не только ставят под угрозу выполнение задания, но еще и ведут себя, как детсадовцы. — Это не проект по химии в средней школе, мы тут не разбиваемся на кружки по интересам, — Саймон противоречил сам себе, но этим он активно занимался последние несколько дней, поэтому не записывал очередной эпизод в серию. — Будет так, как решит Прайс, если по его мнению капитан МакМиллан более компетентен для проведения операции, то он и поедет. — В таком случае, сместить должны были меня, — Джон пожал плечами, словно на какую-то чепуху у него не находилось складного ответа, и так и было — Саймон нес чепуху, запутавшийся в своих мыслях. Это обязательно дойдет до капитана Прайса завтра, и тот вы-е-бет его за самовольство и мракобесие, которым Саймон заразился, видимо, волей божьей, взглянув в светлые глаза МакТавиша. Все, как обычно, проблема ходит вокруг да около, шаркая стоптанными берцами и сверкая дьявольской улыбкой, а виноват, как обычно, Гоуст. — Ты подрывник, ты будешь необходим, — вместо того, чтобы увести ситуацию в хи-хи и заняться уже наконец работой, дедлайн сдачи которой прошел несколько минут назад, Гоуст продолжал ломать комедию, думая, вероятно, что кто-то бросится уговаривать его, разбираться с Каллумом и решать мелочный надуманный конфликт двух старших по званию. — И вообще, все вопросы к Прайсу, — конечно же никто к Прайсу с вопросами не пойдет, завтра Саймона просто высекут розгами, заставляя объяснить причину своего поведения, — я занимаюсь лишь планированием. Ничего, кроме жалости, Саймон к себе не испытывал. Он никогда не думал, что в мире найдется отметка на шкале давления, значение которой сможет раздавить его. Он вел себя, как ребенок, он, непоколебимая сила, теперь танцевал по ветру, как надувная кукла-спагетти, поставленная на входе в кабинет, чтобы приветствовать новоприбывших в дурку. Гоуст здесь был единственным пациентом, но все еще надеялся найти соседа по палате. Джон же, сука, не менялся в лице, не убирал с губ легкой улыбки, которая не значила ничего, ничего, блять, не значила, просто была здесь, чтобы разбавить пресное, выкрашенное в усталый серый несвежей щетиной смуглое лицо. — Я услышал тебя, элти, — сказал такой же пустой голос. — Но все равно сожалею, что у меня не будет возможности поработать со знаменитым лейтенантом Райли. Он впервые упомянул его фамилию. Она не была от Джона секретом, но МакТавиш назвал ее только сейчас. Красный день календаря, а? Помимо рабочего быстрого «элти» и ехидного будничного «Гоуст» в зале славы открылся еще один трофей — «лейтенант Райли», и Саймон не мог понять, с какой эмоцией это было сказано. С уважением, что ли. — Не самая яркая возможность, которую можно упустить, — выдохнул Гоуст, понимая, что в этом кабинете работы у него сегодня не сложится. Потянувшись закрыть крышку ноутбука, он сделал это рукой, которая была ближе к Джону, и когда он чуть наклонил корпус вперед, чтобы толкнуть крышку пальцами на себя и поставить точку с запятой, он почувствовал, как даже через ткань балаклавы его ухо обжигает чужое дыхание — Соуп наклонился к нему, нарочно раскрыв губы, чтобы его дыхание казалось более акцентированным. Саймон и без этого не был до конца расслабленным, но сейчас — кровь потекла в обратную сторону, сердце замедлилось и ускорилось одновременно, а кожа на ключицах и шее — воспылала алым, пытаясь задушить бдительность Гоуста и заставить его обнажить эти участки — пронизанные тонкими капиллярами, в недрах плоти они хранили то, что Саймон всегда хотел бы вырвать себе — его ароматические железы. Если бы сейчас перед Гоустом было зеркало — наверняка в нем показалось бы злостно улыбающееся отражение, приговаривающее «как дела, сученыш, как чувствуешь себя, как мама, что с ебалом?» — ведь еще никогда Саймон не подрывался с места так резко, словно испугавшаяся первого поцелуя молоденькая омега, оттолкнувшая сложенные бантиком губы провожающего ее домой альфы. — Жизнь не всегда складывается желаемым нам образом, — он полыхал под маской, под футболкой, он едва дышал. — Отчет доделаю у себя, — зачем-то отчитался Гоуст, хватая ноутбук со стола и ногой выдирая штепсель зарядки из розетки. — Ночи, МакТавиш. Не получив ответа, он пулей вылетел из кабинета и понесся к своему кубрику, за несколько метров до заветной двери стаскивая маску и обнажая бледную кожу тусклому свету коридора. Стыдоба, стыдоба, какая же стыдоба. Такой опрятный, аккуратно сложенный по кирпичикам, настаиваемый годами образ — разваливался на куски, горел и падал, рушился у самого основания, обнажая то, что Саймон хотел бы спрятать не от альф на военном поприще, не упускающих возможность отпустить сексистскую шутку — а от себя. Он принял себя, он полюбил себя, он смирился с собой — но не был готов встретиться. *** Это чувство нельзя было купить ни за какие украденные из чьего-то золотовалютного фонда слитки, ни за какие пиратские сокровища, нельзя было обменять его на что-то — не было более ценной вещи во всем мире. Потерянное, никогда не разыскиваемое, но всегда отпечатанное раскаленной звездной пылью чувство наполненности при абсолютной пустоте. Оно заставляло чувствовать влагу на костях, пузырьки кислорода в крови, шевеление волос, трение слоев кожи, заставляло чувствовать себя так, словно до момента, как запах альфы коснулся его носа — он никогда не был в своем теле, а сейчас — словно вернул многотонный вагон, сошедший с рельс, обратно на пути. Соуп вернул мягкость его голосу, вернул цвет его взгляду, вернул теплоту его дыханию, вернул то, что Саймон никогда не терял. Соуп собрал его, подобрал подушечками пальцев даже самые мелкие осколки и вернул все на место. Саймон сидел на кровати, подобрав ноги, смотрел на стенку напротив. За ней спал Соуп. Гоусту хотелось пересечься с ним в коридоре, когда Джон стоял бы на пороге, заглянуть за его плечо и мельком взглянуть, не поменял ли он базовую планировку своего кубрика? Стены казарм здесь были молчаливыми и безглазыми, поэтому после нескольких часов без сна Райли принялся за работу. От противоположной стены письменный стол переехал в середину комнаты, легкая металлическая кровать с тонким матрасом перебралась туда, где стоял стол, и когда вся мебель поменялась местами, рассвет уже скользил по кромке горизонта. Саймон не мешал никому, кроме себя, перестелил кровать и завалился на нее лицом к стене. Вроде так близко — несколько сантиметров бетонной стены не защитят ни от пули, ни от радиации, ни даже от шумной вечеринки, а на самом деле — так далеко. Как спит Джон? Завернувшись в одеяло по самые уши или раскрывшись? Ворочается или спит смирно? Храпит или… на самом деле на этот вопрос у Саймона был ответ — нет, Джон не храпел, иначе это бы Гоуст непременно услышал. В итоге как Саймон уснул, положив ладонь на стену и навалившись на бок всем своим телом, так и проснулся с припечатанной к ней пятерней. Утро Саймона началось словно с похмелья — спал мало и плохо, проснулся со стыдом перед собой за минутную слабость, закинул в чашку несколько ложек отвратительного землистого быстрорастворимого кофе, проигнорировав коробку с кубиками сахара, высыпался в импровизированный коворкинг, из которого сбежал вчера, поджав хвост и взмокнув, как после пробежки — очищенный от лишних глаз, он снова получил премию в номинации «рабочее место года» и награду — Саймон будет пыхтеть над отчетом дальше, ведь обещание «до завтра» возымело приставку «включительно»; с МакМилланом глазами Саймон все-таки предпочел не пересекаться. Комнатушка была оккупирована, владевшие ею ранее клерки были изгнаны осваивать новые территории, а в битве взглядов Гоуст еще и отжал себе самый лучший стол. Отвернувшись от каждой живой души, которыми их рабочее пространство сегодня было переполнено, он нервно клацал клавиатурой и молча корил себя за то, что вместо нормального сна ночью практиковался в дизайне интерьера и размышлял о бесконечном вечном. Каждый занимался своим делом — Кайл играл в телефон, Гэри доделывал поделку на утренник — был, как самый молодой, сослан рисовать план для их будущей миссии, Каллум — писал что-то от руки. Прайс, нагруженный всеми обязанностями мира, как обычно где-то шатался. Гоуст посмотрел на Джона — Соуп сидел за компьютером в наушниках, наверняка расшифровывал перехваченные переговоры, недовольный результатами работы разведки. Саймон быстро уткнулся взглядом обратно в экран и попытался сосредоточиться. Послание с небес это или мимолетное увлечение, спутанное с чем-то важным — Саймон должен был взять себя в руки, иначе — он не годился для работы в ОТГ. Вроде как хоть в этом договориться с самим собой удалось, а уж глотать ползущие по шее мурашки и капли ледяного пота — Гоусту не первый раз в жизни чувствовать себя так, словно он сейчас откинется. Давно уже не маленький. Но все равно как будто чего-то не хватало. В любом случае — в самом глубоком очке Бразилии посреди джунглей неподалеку от каннибалов-аборигенов было засилье русских террористов, которое нужно было подчистить, ведь никто не знал, чем они там занимались, и сейчас Саймону надо было убедиться, что они будут готовы, когда прибудут туда. — Блять, — Газ бросил телефон на стол — слил очередную катку, и если раньше Гоуста не потревожил бы взрыв гранаты у него под ухом, то сейчас тело отзывалось раздражением даже на такие мелочи. — Может, займешься делом? — Каллум не остался в стороне, поднимая глаза на сержанта. — С радостью, — фыркнул Кайл, подбирая телефон и запуская игру заново. Усталое выражение лица МакМиллана сменилось секундным возмущением, капитан перевел взгляд на Гоуста, который пялился на разыгравшуюся сценку вместо того, чтобы работать, и Райли, поджав хвост уже какой раз за последние дни, трусливо спрятался за экраном ноутбука. Пошедший по пизде день могло спасти только какое-то чудо. — Кофе бы, — вздохнул Сандерсон, умирающий на свалке несортированных архивов. — Я тоже хочу, — не отрываясь от экрана, сказал Газ. — Сходи и сделай, — крякнул Роуч. — Можешь и мне захватить, — от неоригинальной шутки Райли пробило на усмешку, и она не осталась незамеченной. — Лейтенант, может вернем нашу табличку с распределением обязательств? Пусть каждый из нас по очереди таскает кофе всему отряду. — С каких это пор я ответственен за планирование распорядка дня ваших яслей, сержант Сандерсон? — не отвлекаясь от работы, спросил Саймон. И Кайл, и Каллум пропустили через губы смешок, чувствуя, что Гэри с утра пораньше замахнулся на слишком серьезную цель в попытках вывести ее из себя — на Гоуста. Обычно это не было проблемой — Саймон лучше всех в отряде умел игнорировать маленького усатого раздражителя, но сейчас — в комнате был чужак. Сложно было встретить более понимающих людей, чем ОТГ, к которому Райли повезло прибиться на его сложном пути. Они воспринимали его как равного, уважали его силу и не делали из всего, в чем Райли не был похож на них, трагедию. Они понимали, что такое течки, что такое приливы, что такое чувствительность к запахам, что такое чувствовать слабость там, где они — ее не чувствовали. Столько лет спустя — Гоуст был их неотъемлемой частью, который также мирился со всеми недостатками, из которых были сплетены они, как бы они не грызлись и не пытались перебить друг друга здесь, на тысячной по счету базе по всему миру, на которой они зависали — они все равно оставались дружной семьей. И Джон, как бы хорошо он не влился в компанию — оставался чужаком. Там, в поле — это был другой разговор. Перед ними была поставлена цель, и если они ее не выполняли — то их вздернут за обе ноги посередине плаца в качестве наказания, будь ты хоть альфой, хоть омегой — армия не была местом для нытиков; для психопатов, социопатов, маньяков, умственно отсталых — но не для нытиков. Армейская иерархия не совсем распространялась на SAS, но полоски на погонах что-то да значили, если они были. Саймон дослужился до лейтенанта и заслуживал уважения. Альфы, как стайные создания, в новых компаниях смотрели, какие рамки дозволенного перед ними раздвигают другие альфы. Если весь отряд подшучивает над Саймоном и раздражает его — нельзя было объяснить новичку, что им это делать позволено в силу многих обстоятельств, он будет воспринимать это как приглашение сделать тоже самое. Поэтому между ними было закреплено негласное право — оставлять чужаков за пределами их пакостных шуток, и Роуч сейчас заступил за эту линию. — Хочешь взбодриться, сержант? — Райли поправил маску на подбородке. — Двадцать берпи. — Да блять, — закатил глаза Гэри, — сколько можно, — но послушно встал и принял упор лежа. — Оперативнее, сержант Сандерсон, пока горячее предложение не закончилось, — Саймон прикусил губу изнутри. Нужно же было как-то вернуть себе потерянные очки респекта? Все делалось такими же варварскими способами, какими начиналось. Роуч прыгал и отжимался, привыкший делать это в полной экипировке, сейчас летал по кабинету, даже не выдохшись. МакТавиш прикрыл ноутбук, с удивлением смотря на Роуча. На этом бы и закончили, но все нужно было испортить Газу, который хихикнул в самый ответственный момент. — Двадцать берпи, сержант, — Гоуст впился в Гэррика глазами. — Я просто сидел! — возмутился Кайл. — Тогда тридцать. Сержанты подустанут и помолчат еще несколько часов, перекипая детскую обиду на Саймона, у Райли будет возможность, блять, наконец сдать отчет — времени оставалось мало. Прищурившись, Соуп изучал повадки местного зоопарка с легким недоверием, Каллум даже глаз не поднял. — Может, мне тоже десяток сделать? — буднично спросил МакМиллан. — Сделайте, капитан, лишним не будет, — Саймон сложил руки на груди. Прайс застал их за изгнанием свежего воздуха в слабо вентилируемом помещении, когда вошел в кабинет. Картина была сказочной — стоящий на коленях Роуч, пытавшийся отдышаться после законченного упражнения, прыгающий Газ, разминающих хрустящие колени Каллум — и все в довольно узком пространстве между столами; сидящий тихонько за столом Соуп с округлившимися глазами, вальяжный Гоуст с ногами, закинутыми на стол. Прайса бы скорее удивило, что все тихо сидели на своих местах и были заняты делом, а к подобным выступлениям он привык. — Физкультминутка? — поинтересовался капитан у Райли, по лицу догадавшись, кто зачинщик. — Практически, — хмыкнул Саймон. — Присоединитесь, капитан? — Воздержусь, — однако Прайсу по каким-то причинам было не до шуток, что заставило Саймона спустить ноги со стола и выпрямиться на стуле. — Пошли прогуляемся. И вот уже не на Роуча смотрели, словно он проспал приезд проверки, а на Саймона. Настроение Прайса было легко считать по его лицу, сейчас — оно было не самым радужным, и если он вот так вот звал Саймона для разговора один на один — лейтенант Райли вернется к работе выебанным и высушенным. Гоуст поднялся из-за стола, поставил ноутбук на стол и вышел вслед за Прайсом, хлопая дверью. — Какого черта ты наплел МакТавишу? — недобрый разговор начался еще до момента, как они забрели в пустующую курилку. — Сказал ему, что с ним летит Кэл, — если бы Гоусту давали фунт каждый раз, когда он предчувствовал заранее, что по его душу придет наказание в лице Прайса — был бы уже миллионером; большего дурака в этой ситуации искать не стоило, поэтому Саймон, вжав голову в плечи, понуро стоял перед капитаном, понимая, что его реакция должна была быть другой. — Саймон, я организатор миссии и я, вашу мать, решаю, кто и куда летит, — отчеканил Джон. — Он подошел ко мне и начал докапываться до меня, предлагая остаться, — больше походило на нытье ребенка, которому на детской площадке дали затрещину, он ответил и теперь в процессе получения пиздюлей за драчливость, хотя зачинщиком был и не он вовсе. — Ну я и согласился. — Господи, — Прайсу было достаточно слов Райли, чтобы разозлиться окончательно, он приложил пальцы к переносице и стиснул их; ему приходилось иметь дело c придурками каждый день, и от одного из своих светлейших солдат он не ожидал проявления отрицательного айкью, — если с тобой кто-то шутит и тебе это не нравится — можно просто дать ему в ебало. Сколько тебе лет, напомни мне. И себе заодно. — Тридцать восемь, — пробурчал Райли. — Вот именно, солнце, — Джон перешел на угрожающий шепот. — А еще у меня в биографии вроде как нигде не проклевывались сыновья. Так что твое воспитание теперь только в твоих руках. Ты услышал меня? Сходи потягай железки, постреляй, подрочи — и очисти свою светлую башку от этой хуйни. — Принято, капитан, — выдохнул Гоуст. — Ты свободен, — развозить грязь Прайс не любил, если взрослый мужчина перед ним говорил, что будет сделано — значит он доверял своему выбору для отряда изначально. Вот так вот за несколько коротких предложений Прайс раскидал все, о чем Саймон думал последнее время, по полочкам. Внутри могло гореть все, что угодно, но голова должна была оставаться холодной. Удивительно, как Саймон вообще смог дослужиться до такого звания, хотя Саймон до перевода Соупа в ОТГ и Саймон после — два разных человека. — Ты обещал Джону, что я полечу с ним? — получать от Прайса за плохое поведение — так по полной; Гоуст решил задать ему вопрос, мучивший его с момента, как МакТавиш ему сказал об этом. — Многие мальчишки смотрят на тебя с открытым ртом, — чуть погодя, сказал Джон. — Надеюсь, ты помнишь, что ты — Саймон, мать его, Райли? — Да, сэр, — хотя он сомневался в себе в этот момент сильнее всего в жизни. *** — Пу-пу-пу-у-у… — в расшифровке перехваченного разговора присутствовало два лица. — Что у тебя, Андрей? — Да вот смотрю, как надо мной летит «Хищник». Фипивишка. Свеженький, собака. — Принято. Докладывать наверх, что ждем гостей? — Ага, чтобы мы по тревоге, как в прошлый раз, в полном обмундировании три дня на ебанной этой жаре охраняли располагу, хотя это снова картели кокаин на воздушных шариках друг другу доставляют? Может ну его нахуй, а? — Ну как, блять, такое не докладывать. А если реально разведка? — Да кому мы тут нахуй упали в этой глуши. Такой не кайф, Мишаня, давай лучше пива бахнем? — Иди в пизду, змей-искуситель, мне на посту еще девять часов сидеть. — Ну и сиди, лошара, а я пойду пивка ебану. — Витязь, Ратибор, вы что там, охуели вообще совсем? — третье лицо то ли торчало с ними на внутреннем канале связи, то ли подключилось в процессе. — Никак нет, товарищ майор, просто обсуждаем планы на выходные. — Я вам нахуй сейчас такие планы нарисую, вам выходных не хватит. А ну-ка живо съебались на личные рации, пока я лично вам их по задницам не распихал. Еще раз услышу, что засоряете основной канал, будете друг другу сигнальными ракетами с гор махать, ебланы. Финальный бриф перед вылетом всегда был или очень коротким, или настолько растянутым, что хотелось задремать и проснуться от освещающего леща папкой от капитана Прайса — но Саймон смог, вытерпел и дождался, когда очередь дойдет до них с Соупом — сначала нужно было обсудить отличные выходные Газа на стадионе во время Лиги Чемпионов, потом — поездку Прайса и Роуча, и только сейчас — приступить к миссии в Бразилии. Они должны были быть в курсе дел друг друга, чтобы всегда подскочить на подмогу в случае провала, поэтому приходилось терпеливо ждать — и дождались же. Разведывательный дрон смог захватить несколько разговоров, неосторожно брошенных по радио бойцами «Конни» — к сожалению для задыхающихся от смеха 141-х, разговоры по рации перехватить не удалось. — Поблагодарим Николая за подробнейшую расшифровку этой наиценнейшей информации, — Прайс поднял глаза к потолку, словно говорил это кому-то наверху. — Кстати, где он? — Наверняка сдох от смеха, пока это переводил, — закашлялся Каллум, вытирающий слезы. Колоритная Бразилия ждала их где-то в извилистых объятиях русла Амазонки, где помимо ЧВК им будут противостоять жара, влажность, ядовитые змеи и ящерицы, ядовитые растения и прочие божьи твари, которым не повезло нарушить кармические законы и переродиться там. Планы — от А до Г — были отточены и проработаны, осталось лишь подшлифовать края — хотели того Соуп и Гоуст, но голову ЧВК-шного командира нужно было продырявить любой ценой, нужно было быть готовыми ко всем исходам. Главное в процессе не напороться на сук ядовитого плюща и не продырявить себе задницу. Гоуст абсорбировал максимум информации, прежде чем снова погрузиться в свои мысли, снова размышляя над тем, что сказал ему МакТавиш, но уже под соусом дружеского напоминания Прайса. Джон настолько органично влился в отряд, словно был в его рядах с момента создания. Может, он сам по себе был таким человеком, но таких людей Гоуст встречал много — и никогда они не производили такой эффект, как Соуп. С каждым он стал гораздо ближе, чем можно за то количество времени, что он провел с ними на «Авалоне» — но не с Саймоном; и, кажется, дело было не в безразличии. Джон уважал Саймона, видел в нем то, что старательно разрисовывалось вокруг Гоуста годами, держался подальше, боясь или разочароваться в понравившемся образе, или от нежелания встревать в проблемы. Это грело верхушку сердца Гоуста — может, у них появится шанс поговорить об этом. Мысли вихрились в голове Саймона, всю жизнь он считал, что для того, чтобы влюбиться, ему надо переродиться и забыть ужасы его жизни, на его глазах делали самые прекрасные вещи, за которые можно было наконец оттаять, а влюбился он — в светлые глаза и тогда еще нераспробованный запах, влюбился тихой, но пылкой любовью, которую не мог приложить ни к одному испытанному чувству. Они были безумно мало знакомы, здесь они были не для того, чтобы знакомиться ближе — от них требовалось доверять друг другу жизни с первого взгляда. И Саймон был готов довериться ему. Соуп сидел рядом, сложив руки на груди, кивал Прайсу, иногда усмехался, но в целом молчал — было странно не слышать его звонкого голоса. Саймон чувствовал, что между ними снова расстояние вытянутой над полом ладони — мало, чтобы чувствовать тепло тела, но достаточно, чтобы ощущать бегающий по спине холодок от близости. От запаха остался тонкий фитилек погашенной свечи с ярким привкусом железа — Джон горстями пил таблетки, забивая железы перед миссией. Если МакТавиш ощущал запах Гоуста — то услышал бы там такую же ноту. — Господи, у нас все получится? Это был вопрос скорее не эфемерному «господи», который никогда не отвечал ему — ни на мольбы, ни на благодарности, а самому себе. Получится ли у него переступить через себя и выбрать какую-то из двух дорог — навсегда задавить в себе это чувство и никогда к нему не возвращаться, дождаться, пока Джона отправят обратно в полк и наблюдать за тем, как внутри тухнет пламя, загоревшееся впервые в жизни, или дать себе возможность — даже если обжечься, но в таком случае навсегда закрепить в голове, что он не достоин того, что снилось ему последние дни. Или же — достоин. Нужно было решиться, перестать кипятить внутри себя отравляющие мысли, нужно было выкинуть их из головы и действовать — или перестать биться об лед. Из собственных мыслей вырвало многозначительное покашливание Прайса. Саймон очнулся и обнаружил себя потерянным и спутанным среди взглядов каждого находившегося в комнате члена отряда, не смотрел на него только Джон, устало опустив голову. Прайс громко выдохнул. Кажется, очередной вопрос Господу Саймон произнес далеко не про себя. *** — Анекдот хочешь? — Соуп шуршал в наушнике. — Нет. Их выкинули с вертолета в пяти километрах от точки, дали карту, компас, сообщили, что мох растет на северной стороне дерева, и отправили решать вопросы. Англичане в целом хорошим планированием никогда не отличались, даже здесь — сошлись на том, что «мы доберемся до точки, а там посмотрим, что да как». Низко летящий вертолет отправился восвояси, стоило Гоусту отстегнуть страховочный крюк, и под затихающий рев лопастей, Соуп и Гоуст остались совсем одни — на первый взгляд. Земля кишела тараканами, пауками, насекомыми с длинными лапами и усами, змеями, бабочками, везде росли грибы, спускались лианы, гнили трупы животных и птиц, воняющие во влажной жаре так, что приходилось прикусывать маску, чтобы не стошнить под деревом, пока над тобой ржет твой сержант. Густой лес становился реже по мере приближения русла Амазонки, склоны некоторых возвышенностей обрывались водопадами — шум воды был успокаивающим и почти сбивающим с концентрации. Пробравшись через лес, убедившись, что все, что они получили от разведки, является правдой, натянули гилли, ползком прогулялись по периметру забора базы, заложили несколько дистанционных зарядов, вернулись на холм и залегли в двух заранее отмеченных точках. Гоуст — в корнях огромного дерева, густая ниспадающая к земле листва которого прятала удобную точку обзора за натуральной шторкой, Соуп — выше на холме в высокой траве. Вечерело, небо затягивали тучи — совсем скоро должен был начаться дождь, и если и Гоуст что-то знал о тропиках, то это то, что он не зря взял запасные трусы. Даже сухие. Но если Соуп продолжит нести всякую хуйню в его наушник, сухими они долго не продержатся. — Какая музыка может нравится кукурузе? — они лежали на точках уже несколько часов, наблюдая за каждым, кто появлялся в хорошо просматриваемых окнах и изучая маршруты охраны. — Блять, какая? — прошипел Гоуст — затекла нога и хотелось хот-дог, а не вот этого всего. — Поп, — вслед донесся крякающий смешок. На территории зажигался свет, бродили бельгийские овчарки с опущенными хвостами — совершенно расслабленные, охрана таскала автоматы за спиной — никто даже не думал, что за их тщательно спрятанной базой мог кто-то наблюдать. Снимать охрану было рискованно, паника загнала бы их в угол, ждать до наступления темноты — остаться заночевать здесь. Несколько знаков указывало на то, что необходимый им наемник был здесь — отмеченный разведкой тонированный джип, несколько каяков, пришвартованных у кривой пристани в вялотекущей Амазонке. Оставалось только дождаться. Соуп, кажется, терпением не отличался. — Где пираты берут свои крюки? — Саймон буквально видел его ехидное лицо. — В секонд-хэндах. — Боже, Соуп, — Гоуст на мгновение позволил шее расслабиться и ударился лбом о землю — его убивала влажность, жара, поднимающийся ветер и долбанный дурак в проводах его радио. — Почему призракам так сложно лгать? — МакТавиш не останавливался. — Потому что их видно насквозь. — Оставь свою травму выслушивания отвратительных отцовских анекдотов при себе, — зачем-то нагрубил Саймон — если бы не сделал этого, то наверняка рассмеялся бы. — Видишь что-нибудь примечательное? — «Шеви» так и не сдвинулся с места за последние два часа. На первом этаже трехэтажного здания свет загорается стабильно каждые полчаса, гаснет через пять минут. Черная овчарка грызет палку. Я от скуки, мне кажется, тоже скоро начну, — доложил МакТавиш. — Негусто, — подчеркнул Райли. — Что же, ждем. — Чтоб их там всех, — выругался Соуп. — Терпение, сержант, — хмыкнул Гоуст, не отрывая глаз от дверей здания. — Если ливанет, видимость станет охуеть какая плохая, элти, — напомнил Соуп. — У нас предостаточно времени, чтобы выяснить это. Если товарищ не объявится до заката — пойдем в лагерь, — Саймон елозил ногой, пытаясь сбросить судорожное напряжение. — Он не проводит много времени на этой базе. Если он приехал несколько лет назад — сегодня должен уехать. — Должен, но не обязан, — вздохнул Джон. Ответом от Саймона послужило одобрительное «мхм» и тишина. Становилось действительно неуютно, плотная экипировка не делала лучше, но Гоусту было не привыкать к дискомфорту и долгому, местами бесполезному ожиданию. Соуп елозил в наушнике еще какое-то время, затем наушник снова зажурчал его хриплым голосом. — Ходил поссать, элти, — он улегся на живот. — Спасибо за информацию, — фыркнул Саймон. — Как будто год не ходил, ужас, — МакТавиш облегченно выдохнул. — Джонни, уткни ебало в прицел и наблюдай за окнами, хорошо? — Саймон прикусил губу. Молчание было таким бесконечно долгим, что Райли мельком подумал, что Соуп обиделся на него — как никак, Саймон грубил ему довольно часто, молчаливо коря себя за это уже после совершенного злодеяния. Ливень проливался над тропиками вдали, грозовые облака опустились ниже, синяя завеса посыпалась на влажные леса теплым дождем, еще минут двадцать — и эта туча будет кошмарить и их. — Ты назвал меня «Джонни», — довольно промурлыкал МакТавиш. — Не по уставу, согласен. Впредь не повторится, сержант, — Саймон крупно сглотнул. — Можно просьбу личного характера? — Валяй. — Называй меня «Джонни» всегда, элти. События дальше развивались стремительнее, чем Гоуст мог предполагать — черный тонированный «Шевроле» завели дистанционно, ксенон желтых фар ударил по каменному забору, мотор кряхтел также громко, как шумевший вдали дождь. Скомандовав приготовиться, Гоуст задержал дыхание, на другом конце рации тоже слышалась напряженная тишина. Из здания показалось несколько бразильцев с оружием — не самый лучший вариант, они знают местность лучше русских и могут скоординировать их во время отступления ОТГ; следом — вышла так долго ожидаемая и выслеживаемая цель, которую ОТГ бережно убаюкивали на протяжении нескольких месяцев, русский вальяжно шел к внедорожнику в летних шмотках и солнцезащитных очках, смеялся с кем-то громко, непринужденно. Еще немного, и халатность, с которой солдаты «Конни» подошли к огромному красному флагу, что пронесся у них над головами неделей ранее, станет фатальной. — Джонни, — прохрипел Гоуст. — Держу на прицеле, пусть доберется до тачки, — донеслось в ответ. Выстрел был тихим и точным, цель, стаскивающая очки с лица, рухнула на землю замертво — рука МакТавиша не дрогнула, пуля просвистела по идеальной прямой и попала точно в голову. Саймон в своем прицеле видел нарастающий хаос, неуверенные и хаотичные попытки солдат затащить старшего в машину и активизацию охраны. База тут же вспыхнула тусклыми прожекторами, залаяли собаки, очень быстро — неорганизованная группа лиц уже огибала забор, чтобы начать прочесывать лес, в котором уютно устроились Соуп с Гоустом. Райли принялся снимать одного бегущего за другим, пока Джон — занимался файер-шоу. Три взрыва прогремели один за другим, пыль и обломки застелили небольшую территорию базы, гром добавлял развернувшейся трагедии объем, и когда Соуп дал знать — Райли закинул винтовку за спину и рванул по холму в глубину леса. — Движемся на юго-запад? — Гоуст уже видел скатывающегося со склона Соупа. — На ближайшую точку эвакуации, — подтвердил Саймон. — Быстрее, МакТавиш, держись диагонали. — Элти, я военный, а не Усэйн Болт, — их догоняли не только наемники, показывающие свое присутствие хаотичными автоматными очередями, но и сочный бразильский ливень, заглушающий их шаги, но и прячущий их удаляющиеся тени за столбами проливающейся теплой воды. — Как же, блять, резко потемнело, — прошипел Райли, понимая, что с каждой минутой экваториальная видимость стремится к нулю, стоит оранжевому солнцу окунуться за горизонт. — Эвакуация откладывается? — усмехнулся Соуп, и очередь из пуль просвистела над их головами — пора было расчехлять что-то из заготовок, полагаться на импровизацию было рискованно. — Ты доверяешь мне, элти? — Смотря что ты задумал, черт возьми, — пули становились все ближе и ближе, пелена за их спинами сгущалась, словно чернота пыталась поглотить их. — На три часа водопад, — усмехнулся МакТавиш. — Черт, именно сегодня не взял свои плавки, — прорычал Саймон. — Высокий? — Метров шесть. Боишься высоты, элти? — Только гадюк. Они ломанулись в сторону, ныряя в настигнувший их ливень. Куртка промокла мгновенно, ботинки еще держались, однако плотная черноземная почва под ногами становилась все более влажной и разъезжалась под подошвами. Очертания пропасти приближались, как и выстрелы, грохот которых чеканил от капель в разные стороны и звучал словно со всех сторон одновременно. Это произошло так резко — МакТавиш бежал, бежал и внезапно пропал, а затем на мгновения и Саймон отправился в свободный полет — шипящий крутой водопад вволок их в свои распростертые объятия, мир на мгновение потух, а затем в полной темноте по плечу скользнула рука, заставляя Райли интуитивно плыть за Джоном. Стряхнуть с глаз мутную пузыристую воду Саймон смог не сразу, но когда сделал это, то оказалось, что они с Джоном были в пещере за водопадом. Многие годы точащая камень вода выбивала бурными потокам коридор в каменном подножии горы, теперь здесь прощупывалось покатое дно, было настолько шумно, что едва можно было расслышать свои мысли, разбивающиеся о воду капли попадали в глаза, но в остальном — серебристая завеса скрывала их от всего мира. За водой — бегали «Конни», лил дождь, наступала ночь. Здесь — было даже немного душно, а уши постепенно привыкали к белому шуму. Джон махнул рукой за спину Саймона — под отвесной скалой отколовшийся валун оставлял место над водой идеально для двух человек. — Немного не по плану? — МакТавиш вытряхивал воду из уха. — Все четко, никто не говорил, что будет просто. Ждем полчаса и выходим на разведку, при отсутствии хвоста — пробуем удачу в налаживании контакта с базой, при неудаче — ебеним в убежище, — Гоуст внезапно почувствовал себя очень уставшим. — Складно, элти, складно, — поджав губы, сказал Джон, подбирая колени к груди и пусто смотря в воду. Наверняка промокла винтовка — это разбирать, сушить и молиться, чтобы пришла в себя; точно стоит пересобрать оборудование для выхода в общий канал связи — могло и не пережить столкновение с водой. В непромокаемом рюкзаке Саймона было много полезного, но сейчас из него нельзя было ничего достать, поэтому оставалось только ждать, поглядывая на часы, и впитывать никогда ранее не виданное зрелище — обратную сторону водопада. Амазонка была длинной и грязной рекой, ее притоки ветвились по всему материку и то заливались в озера, то грохотали водопадами. Этот — был маленький, и если бы не сияющая серо-голубым вода, в пещере у холодных камней было бы совсем темно. Было душно, мокро и тревожно — но красиво. После долгой пробежки можно было перевести дух и почувствовать себя в безопасности, прячась в каком-то магическом месте, которое вот так вот просто было посреди сраных джунглей. — Порядок? — спросил Соуп после нескольких долгих минут тишины. — Да. А ты как? — Гоуст повернул к нему голову. — Подвернул ногу, когда прыгал с обрыва, — Джон на пробу попробовал пошевелить стопой, но наморщил нос. — Ебанная херня. — Идти сможешь? — Саймон сжал маску в кулаке на подбородке, отжимая лишнюю воду — хотя какой смысл, им все равно скоро выбираться отсюда тем же путем, что они пришли сюда. — Убежище в нескольких милях. Думаю после наведенного шума будет разумно пользоваться услугами такси подальше от муравейника «Конни». — Идти смогу, — кивнул МакТавиш. — Вопрос — как далеко я смогу уйти? — Я помогу тебе, — заверил его Гоуст. — А теперь переведи дух. Силы нам еще понадобятся. Время тянулось медленно, работать приходилось в темноте — ни связи с Джоном, ни связи с поддержкой, ни возможности включить фонарик. Саймон вынырнул за водопадом и начал внимательно осматриваться, задачу осложнял непрекращающийся дождь. Если плыть вдоль линии падения воды, то берег становился мелким, хоть и скользким, а закрытую чашу водопада обрамлял густой нетронутый лес, что позволило бы им скрыться в чаще и пойти дальше. На знак Райли — брошенный за завесу водопада валун, выплыл Соуп, они вылезли на берег, ползком пробрались в лес и снова сели за кустами, чтобы передохнуть и прислушаться. Кроме шума дождя и грохота грозы ничего не было слышно. Промокшие коммы нуждались в сушке. Несколько часов, пыхтя и отдыхая при любой возможности, они добирались до убежища — никто не ожидал никакой роскоши, но здесь были совсем экстремальные условия. В полутора милях отсюда на очередной извилине Амазонки было плато, на котором стояли рыболовные катера — это и позволило американским солдатам когда-то заложить здесь небольшой бункер из металлического грузового контейнера, зарытого в землю. Зеленым брезентом был накрыт слабенький генератор, но дизельного топлива в запасах не было. Внутрь просачивалось лишь немного света из прикопанного окошка, выломанного из выглядывающей части контейнера, электричества, как и обогревателя, не было, в качестве кровати — невысокая металлическая лежанка с престарелым одеялом и набитыми пухом и листьями холщовыми подушками. Вариант не самый лучший, но другого сейчас у них не было. Саймон прыгнул на пол контейнера, Джон спускался следом, чтобы Гоуст подхватил его на случай, если тот подскользнется на лестнице. Люк закрылся за ними, неплотно, чтобы пустить хоть немного воздуха в затхлую каморку. Истощенный Джон дополз до угла контейнера и сел, тяжело дыша — поврежденная нога все время скользила по мокрой земле, не делая ему одолжения. В рюкзаке Саймона было очень много барахла — он постоянно перебирал укладку, чтобы подобрать для себя все более компактные и эффективные полезные мелочи. Первое, зачем он полез — это небольшой кит для ремонта всякой мелкой электрики, взвизгнул молнией чемоданчика и принялся колдовать над своей рацией, с которой капала вода. Пока провода сушились на полу, Саймон стянул разгрузку и бросил ее в угол. — Надо снять все мокрое и попытаться обсохнуть, — сказал Гоуст. — Иначе в этой плесени мы быстро сляжем с какой-нибудь гадостью. Сапоги можешь снять? — Да, — Джон потихоньку отмер, начал стаскивать свой рюкзак, — надо наложить эластичный бинт. — Дай знать, если тебе понадобится помощь, — Райли стянул гимнастерку и промокший лонгслив — растертая сморщенная кожа пылала на прохладе — лестница выступила в качестве импровизированной вешалки, хоть при таком уровне влажности ничего не высохло бы даже за несколько дней. Рация оказалась в полном порядке — спасибо, эфемерный невидимый господи! — и Гоусту удалось связаться с базой и подтвердить выполнение задания. Обеспокоенный их исчезновением Прайс слегка пожурил их и сообщил, что вертолет прибудет на эвакуационную точку четыре в пять утра по местному времени — на рассвете. До этого времени у них было восемь часов на отдых. Даже больше, чем иногда удавалось выцепить в спокойный день на базе. — Так не хочется торчать в этой дыре, — пробурчал МакТавиш, раздеваясь и расстегивая свой рюкзак. — Не самая отвратительная дыра, что я видел, — пожал плечами Гоуст. — У тебя есть сухие шмотки? — С тобой поделиться? — тут же спросил Джон. — Оставь себе, ты весь синий, — махнул рукой Саймон. — Хотя бы не прозрачный, как ты, — фыркнул Соуп, и когда Райли угрожающе посмотрел на него, поспешил исправиться: — Нет, ну ты видел себя? Бледный, как моль. Тебе погоняло «Призрак» поэтому дали? — Нет, — Гоуст продолжал разбирать рюкзак — нашелся спальный мешок, плотно свернутое нательное белье, пара сухих носков, упаковка ручных грелок, химическая реакция в которых запускалась, если раздавить капсулу в упаковке, запасная сухая балаклава. — А почему, если не секрет? — Джон стянул футболку. Все необходимое было вынуто из рюкзака — теперь у них была возможность немного согреться и задремать в спальных мешках, а если не отсырел нагреватель в сухпайке — то был вариант даже перекусить. Саймон наскоро переоделся и плюхнулся на рюкзак, выдыхая после долгого дня. Мокрую маску пришлось стащить с головы, но он сидел к Джону спиной, поэтому ему не о чем было беспокоиться. — Потому что по документам я давно мертв, — пусто сказал Гоуст. — Натурально — призрак, — он обтер лицо сморщенными ладонями и провел рукой по мокрому ежику светло-русых волос. — А тебе кто такой ублюдский позывной дал? — Да еще в учебке, — усмехнулся Джон. — Всегда говорили, что проскочу в любую щель, выскользну из рук и хуй меня поймаешь. Как долбаный мыльный огрызок. Гоуст одобрительно покачал головой, слушая, как МакТавиш рвет упаковку эластичного бинта и перематывает ногу. Балаклава упрямо не хотела мягко скользнуть по коже и все цеплялась за мокрые участки. Одна из грелок лопнула, пока Саймон доставал ее из упаковки, и пока он распутывал спальный мешок, собирал инструменты и заталкивал все обратно в рюкзак — он держал ее между ног. После адреналиновых скачков его природа всегда требовала притормозить, а в груди щемило чувство потерянной возможности — это была его особенность, которую нужно было просто переспать, сейчас, в сухости и легком неуюте, с сопящим за спиной Джоном — тело расслабилось окончательно. — Я сделаю чай, — вовремя сказал Джон, шарясь в своем рюкзаке. — Вы, бриташки, любите чай, — насмешливо крякнул МакТавиш. — Извини, шотлашка, скотча у меня не завалялось, ответную любезность оказать не смогу, — Гоуст повернул к нему голову. — Все равно не пью на работе, — Соуп уже колдовал над небольшой грелкой, состоящей из спиртовых таблеток и жестяной подставки. — Тут никак не согреешься, пусть будет хоть что-то. — У меня есть грелки, — Саймон помотал красной упаковкой в воздухе и бросил одну в Джона. — Не за что. — Никогда не видел, чтобы кто-то таскал такие с собой, — он повертел ее в руках и тут же надломил ее, заставляя начать разогреваться. — Ты мерзляк, элти? — В моем возрасте, к сожалению, уже нельзя игнорировать спину и суставы, — соврал Саймон — с его суставами и костями все было просто прекрасно, а вот простывшие ароматические железы и застуженная поясница могли привести его в госпиталь без видимых причин; грелка, уже разогревшись до максимума и отдав внушительное количество тепла бедрам Саймона, перекочевала на шею Райли. — Любой в таком холоде поспит — утром хуй разогнется, — Джон налил в небольшой металлический термос воду из MRE — все равно пришлось бы выкидывать ее — и кинул несколько пакетов черного йоркширского чая. — Мы не молодеем, Джонни, — вздохнул Гоуст — делать было нечего, но нужно было разобрать винтовку и проверить, осталась ли она жива после внезапного дайвинга, нужно было организовать спальное место, запереть люк и попытаться уснуть — а это уже такой нихуевый список дел. — Я рад, что ты прислушался к моей просьбе и начал называть меня «Джонни», — сидящий в углу МакТавиш просиял — сидел на сложенном вдвое спальном мешке в одних трусах, с растрепанным ирокезом и трясущийся от холода, сжимая в руках грелку. — Чувствую себя каким-то особенным. — Ты и есть особенный, — кивнул Райли. — По твоим анекдотам это понятно — что-то в наборе твоих хромосом точно отличается от классики. — Вот умеешь ты дать надежду и сразу ее забрать, элти, — засмеялся Джон. — Жизнь в целом не самая справедливая штука, — грелка приятно пригрела шею, Гоуст спустил ее на грудь. Чай был отвратительным и горьким — все, как Саймон любил. Дождь наверху продолжал неистово лить на проклятую землю, пока они молча смотрели друг на друга во время своего небольшого пикника. С молотка ушли сухие галеты с клубничным джемом, конфеты и шоколадная паста, которая была отвратительной по своей текстуре, но до безумия нравилась Саймону. Время перевалило за полночь по местному времени, нужно было ложиться спать, и Саймон решил этот вопрос за них двоих. Пока МакТавиш развешивал свою одежду, Саймон бросил его спальник на кровать, свой — разложил подле нее. Развернувшийся Джон тут же запротестовал. — Нет-нет-нет, элти, так не пойдет, — он интенсивно захромал в его сторону. — Или мы ложимся вместе, или на полу ложусь я. — У меня спальник с подкладкой, справится даже если я буду спать на голом льду, а вот твой — тонкий, как гандон, черт возьми, — Саймон проигнорировал его возмущения и забрался ногами в спальный мешок. — Спать осталось всего ничего. Ложись. — Гоуст, ты замерзнешь, — Джон присел на край низкой кровати — она едва ли была рассчитана на двух людей, уместиться на ней можно было только при условии того, что кто-то из них окажется большой ложкой, а кто-то — маленькой. — Это будет не самое страшное разочарование в моей жизни, — конечно, ведь будь это Роуч или Прайс — Саймон уже без трусов бы спал без лишних мыслей, закинув ногу на придушенного тяжестью сослуживца, но с Джоном — было откровенно стыдно, что его тело отреагирует, что перестанет действовать подавитель, что он позволит себе лишнее и прижмется к нему, что согревшись, он не сможет уснуть. — Не валяй дурака, ложись, — однако МакТавиш не отступал. Саймону начинало казаться, что с ним, как же это слово… Сюсюкаются, как с маленьким ребенком. Сначала МакМиллан, затем Прайс, немного вернувший его на планету, теперь — Джон. Было сложно различать заботу и иное отношение, которое Саймон желал к себе видеть — тяжело было объяснить это словами, а без слов — альфе толком и не объяснишь. В воздухе что-то менялось, и это был не приятный маскулинный запах тела Джона, пробивающийся через подавители — это пахло весной, чем-то освежающим, новым. — Гоуст, тебе нельзя спать на полу, — снова послышалось блеяние сверху, Райли, уже закрывший глаза, приоткрыл их — Джон внимательно смотрел на него. — Мам, съебни в свой спальник, завтра рано вставать, — посоветовал Саймон. — Вообще я предпочитаю когда меня зовут «папочкой», — не удержался Соуп. — А за такие высказывания кто-то в одних трусах может сейчас отправится бороздить джунгли, лишая их почетного звания «по которым не ступала нога человека», — Саймон не то чтобы хотел спать — просто хотел немного расслабиться. — Ладно ты, господи, не хотел я задевать струны твоей души, — чуть сдал назад Джон, уверенный, что для него так и могло все закончиться. — Ты обещаешь не злиться на меня, если я скажу тебе? — Тебе что, блять, на завтрашний урок науки для третьеклассников домик из желудей нужен или что? — пробормотал Саймон. — Ты замерзнешь, простудишься и выпадешь из строя. А еще я знаю, как тяжело болеют омеги, если не спят в тепле — ну или хотя бы не на полу, — МакТавиш заметно понизил децибелы в своем голосе. Простые открытия — самые удивительные. Гоуст, услышав упоминание этого факта в таком ключе, взъелся бы на собеседника до скончания времен — но сейчас, когда Джон сказал это вслух, подбираясь к этому аккуратно, невесомо, даже неуместно извиняясь — Саймон почувствовал даже некую вину за то, что продолжал отвечать ему на отвали. МакТавиш видел в нем не только человека, с которым ему хотелось и было приятно работать — он видел в нем и омегу, не разделяя каменного Саймона и любую другую воздушную девушку, которая наверняка бы уже задыхалась от кашля после такой прогулки. А еще ему было не все равно — мог бы отвернуться на другой бок и не спорить со старшим по званию, еще и когда в ответ не получал ни одного вежливого ответа. Говорить Саймону что-то настолько чувствительное, рискуя нормальными отношениями — было смело; но Саймон уже понял, что Джонни — смелый засранец. — Мне твоя ссаная жалость не нужна, МакТавиш, — оскалился Саймон чисто из интереса — как Соуп поведет себя дальше? Спальный мешок действительно неплохо справлялся с тем, чтобы держать Саймона в тепле — первые десять минут. Сырость и промозглый холодок пола ледяного контейнера оказался сильнее магазинной этикетки «выдерживает до минус бла-бла-бла», и у Райли очень быстро сложилось мнение, что его кто-то проклял и теперь он просто вынужден предпринять что-то, чтобы не окоченеть окончательно. Еще несколько минут, ледяной пол костлявыми пальчиками драл спальник и добрался до поясницы, что заставило Гоуста раздраженно клацнуть зубами и открыть глаза — обдумывать свои жизненные решения, пялясь в потолок, было как-то веселее. Все это время Джон, наполовину высунувшийся из спального мешка, пялился на него. — Быстро. На кровать. Лейтенант. «Да признай ты уже поражение, сколько можно? Сколько можно бегать более длинные дистанции, для которых ты не создан? Сколько можно толкать себя вперед и вперед, надеясь на рост, когда все, что происходит — это стагнация в лучшему случае? Сколько можно втискивать себя в маску, слепленную другими людьми? Сколько можно делать из себя того, кем ты не являешься — и принять себя, наконец, таким, каким ты был создан?» — Гоуст все еще оставался Саймоном, мать его, Райли, никогда не переставал им быть; внезапная смена ценностей штормила его крошечный траулер, грозясь поглотить его полностью. Он послушно переполз на кровать и отвернулся к лестнице. Наверху прекратился дождь. Бегать за оленями, будучи травоядным, желать славы, будучи интровертом, писать романы, будучи математиком, слушать философов, будучи глупцом — вот что такое «прикидываться альфой, когда ты омега». Это не унижало его, не ставило в неловкое положение, не было трудностью каждый новый день, это даже не было его особенностью — это было его эссенцией. Во многом Саймон, мать его, Райли именно тот, кто он сегодня — благодаря тому, что он — омега. Придушенная коленом чувственность рвалась наружу каждый раз, когда этот хренов МакТавиш скидывал на стол свои карты. Что в нем было такого особенного, что заставляло Саймона так чувствовать себя? — Помнишь, ты спрашивал, получится ли у нас? — прошло довольно много времени, прежде чем Джон снова подал голос — он приложил все усилия, чтобы оставить между ним и Саймоном все такое же расстояние протянутой ладони. — Что? — зевнул Гоуст, растерявший всякий сон. — Просто скажи, помнишь или нет? — Соуп шумно выдохнул через нос. — Помню, — Саймон сглотнул. — Получится, — прошептал МакТавиш. — Что? — смутился Гоуст. Но ответа не последовало. Саймон прыгал глазами по ступенькам до самого рассвета. За полчаса до подъема МакТавиш перевернулся с одного бока на другой и уткнулся лбом между лопаток Саймона, мирно сопя. Наверное, это были лучшие полчаса в жизни Гоуста. *** С «Авалона» их выгнали за плохое поведение и неуплату аренды, поэтому пришлось возвращаться в Креденхилл. Событие это было долгожданным, но радость продлилась недолго — после смерти Соколова, левой руки Макарова, и стремительного сворачивания деятельности «Конни» в Южной Америке, вспышка непонятных активностей прокатилась по Азии и Океании — объявилась потерянная с радаров группировка «Айман», давным-давно воевавшая и против террористических группировок Востока, и против сомалийских пиратов, и за алмазы в Африке, и против короля, и за короля — смотря кто предложил больше денег. Уж непонятно, в каких слонах и мешках риса «Конни» передавали деньги «Айману» за их услуги, но состав группировки и их деятельность время от времени разведывались, чтобы подтвердить их связь с «Конни» — на этот раз под удар попал гражданский госпиталь в Куала-Лумпуре, ответственность за теракт в котором возложили на Урзыкстан, хотя расследование вело утопающие нити в болото «Аймана» — геополитическая лекция закончилась, детишки, вдобавок была вместо сказки на ночь. Следующая атака готовилась в пригороде Селаянга — Бару, от Куала-Лумпура это было в получасе езды, район был немного туристическим, немного фермерским, в итоге — довольно уязвимым. До окончания разведки и получения актуальных данных Соуп и Гоуст, прибывшие в страну заранее, оставались на базе «Сунгай Беси», принадлежавшей ВВС Малайзии. После деколонизации Малайзии у стран сохранились дружеские отношения, бояться было нечего, а для Джона — это была первая миссия настолько далеко — его это, впрочем, особо не впечатляло. Из одной экваториальной жары в другую. «Сунгай Беси» была тем еще цирком — вероятно, армия переживала волну призыва и не справлялась с наплывом новичков, разномастные парни и девушки нестройными отрядами бродили по плацу туда-сюда под командованием заебавшихся дрилл-инструкторов. Горизонт закрывали заставленные взлетно-посадочные полосы и полуцилиндры ангаров — ВВП была наполнена русскими «сушками» и британскими «хоками», отменным старьем, закупленным армией в те года, когда МакТавиш гулял под стол пешком. Заняться было нечем, и они вдвоем выбрались в город, чтобы поесть. Закончилось это тем, что по незнанию они нажрались перца чили и сорок минут отпаивались банановым молоком. Жара заставила обоих остаться в футболках и штанах, оставив привычные флисовые костюмы в кубрике. Джон с большим стаканчиком шариков тапиоки в молочном чае сидел на пустом патронном ящике в незакрытой курилке поодаль площади для построений, Саймон тянул приторно-сладкий вьетнамский кофе, перекатывая во рту шелковистый осадок сгущенного молока. Они оба не курили, но в низких старых казармах днем во избежание еще больших проблем с электрикой, чем они уже были, выключали свет, а без кондиционеров в кубрике было невозможно находиться. Так и сидели, смотря на то, как офицер королевских военно-воздушных сил гоняет по плацу новобранцев — парни выглядели замученными и потными. — Никогда не хотел стать дрилл-инструктором, МакТавиш? — усмехнулся Саймон, смотря на потуги блестящего будущего армии. — Если это очередное напоминание об уровне моих академических способностей, то, элти, мне кажется, для успеха нужно, чтобы айкью инструктора был хоть ненамного выше, чем у обучаемых, — шариками тапиоки Соуп подавился уже такое количество раз, что если бы Райли давали это по фунту — в Малайзию он прилетел бы в отпуск. — Ладно тебе унижать себя, я же не про эти кочерыжки, — Гоуст кивнул на плац. — Я про новичков SAS. Кто-то же должен носить им непроливайки с яблочным соком после первичных тестов. — Хороший солдат SAS должен уметь пить из лужи при необходимости, — фыркнул Соуп — его лицо было слайд-шоу забавных гримас, когда он перекатывал тапиоку во рту. — Фу, мы же не американские морские котики, — Гоуста аж передернуло — работать с этими дикарями было невыносимо, хоть и весело; неважно, кто ты — альфа, омега, мужчина, женщина, черный, белый — в их рядах все одинаково друг над другом издевались. — Никогда не нужно забывать свои корни, — Джон закатил глаза. — Наша пехота опозорилась бы не меньше, если бы рекрутам не запретили заводить аккаунты в TikTok. — Видишь, Джонни, — на этот раз Гоуста натурально пробило на смех, который он успел поймать уже в полости рта, — в тебе умер не только дрилл-инструктор, но и стендап-комик. Советую рассмотреть себя в этих направлениях. — Так деликатно клоуном меня еще никто не называл, — трубочка стакана Джона издавала интенсивные клокочущие звуки, его блядская булькающая боба наконец кончилась. Саймон слегка потерял берега, заплыв далеко в море. С момента миссии в Бразилии они с Джоном еще не провели ни одного дня порознь, что можно было скинуть на интенсивность их расписания — в Креденхилле они пробыли меньше восьми часов и сразу же вылетели на экватор снова. Это не возымело эффекта еще большей привязанности — скорее дало возможность Саймону переключиться с мыслей на действия. Это не были первые шаги к МакТавишу, ни в коем случае — но это была тонна забавного общения, изучения привычек альфы, анализирование его поведения, от чего Гоуст, как рабочая собака, тоже уставал — зато теперь спокойно спал, примостившись к стенке то в вертолете, то в джипе. Призрачным касанием между лопаток успокаивало согревающее воспоминание о касании МакТавиша, единственном необязательном, которое иногда простреливало позвоночник Саймона осознанием — целых тридцать минут у него была возможность чувствовать тепло его тела. Не заметив, Саймон привык к нему. Когда ему давали новичков для выполнения задания, он общался с ними по делу и прятался в своей скорлупе, избегая мелких разговоров — на базе мылся и ложился спать. Прилети он сюда, в Куала-Лумпур, с любым другим оперативником — сидел бы у себя в кубрике и не высовывал носа. А с Джонни — они аутентично позавтракали, чуть не заработали язву, чуть не умерли от смеха, пока лакали банановое молоко, продолжили смехотерапию, когда обзывали друг друга за немужицкие заказы в кофейне, даже чокнулись разноцветными стаканчиками, пока ждали такси. Больше было похоже на свидание, которое никто не называл «свиданием» во избежание драки. Гоуст позволял себе переступать границы больше, чем позволял это с кем-либо еще — грызся, обзывался, чаще всего — вообще без повода, а Джон — все это переводил в шутку и выставлял крайним Саймона, и так они могли перебрасываться кеглями часами. В этих разговорах не было никакого смысла, но они были, их было много. Саймону нравилось, когда Джон нес хуйню — он не боялся показаться глупым, невнимательным и смешным. Это было мило. Еще более милым был Гоуст, корячивший улыбку умиления под маской — спасибо простору, предоставляемому ей, за то, что годы тренировок отправились в пизду трехочковым броском, и теперь Саймону можно было подбить оба колена несмешной шуткой или улыбочкой. Но главное — кажется, это было взаимно. Гоуст не мог сказать почему, ему приходилось ориентироваться только на свое нутро, которое не говорило ничего внятного, но явно выплевывало в кровь что-то, что успокаивало его мозг. — Все когда-то бывает в первый раз, — Саймон поболтал трубочкой в своем кофе. — Скажи спасибо, что я провел для тебя профессиональный анализ бесплатно. — Я готов расплатиться, элти, — Джон выбросил в стаканчик в мусорку. — Наличными, картой, натурой? — Как опытный ментор — принимаю в качестве оплаты следование моим советам, — Райли прислонился бедром к патронному ящику. — Если ты хочешь от меня избавиться — тебе придется придумать причину получше, — насмешливо фыркнул МакТавиш. — А я правда надеялся, что сработает, — Саймон потряс оставшимся льдом в стаканчике и точным броском его выбросил, а затем, поправив пустую разгрузку на груди, кивнул в сторону входа в административный корпус. — По правде говоря, ты украл у меня огромное количество нервов и столько же — пунктов айкью, — в жарком ангаре казарм было сумрачно, практически не было солдат, лишь стойкий влажный смрад, распространяющийся по комнатам и коридорам с высокими потолками. — Лучше бы я украл у тебя что-нибудь другое, Гоуст, — Джон ткнул его в плечо. — Прибереги свою клептоманию до лучших времен, Соуп, — Саймон накрыл место удара ладонью. — Ты не понимаешь, — Джон обогнал его и встал перед ним, широко улыбаясь. — Это же болезнь. Чем больше ты пытаешься контролировать ее — с тем большей вероятностью сорвешься. Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю, элти, просто ломаешь комедию. — Тогда возьму небольшой перерыв на «поработать», — Гоуст чуть наклонил голову, чтобы смотреть на альфу сверху вниз. — Мы договорились? — Договорились, оторву тебя от дел, когда настанет время ужина, — спасибо Джону за то, что он всегда чувствовал, когда его было слишком много в жизни Саймона, и сдавал назад. Розовые очки — самый распространенный аксессуар на очаровательных переносицах омег — от мала до велика, от закаленных до наивных; и Саймон обзавелся своими, хоть ему и казалось, что тинт розового на очках легкий, лишь слегка подрумянивающий картинку, а не превращающий облака в клубы сахарной ваты. Как бы там ни было — Гоуст свои очки любил и тщательно протирал каждый раз, когда на них оседала пыль. Соуп придерживал его в реальности, делал его легче, раздражал и бесил его — но вносил в его жизнь ноту непринужденности и похуизма, в которой Саймон нуждался. С Джоном было просто поболтать о каких-то мелочах, было просто обменяться парой сотен взаимных оскорблений и подшучиваний во время ради-переговоров, было просто есть за одним столом и было просто спать на соседних койках. Соуп смотрел на него здоровенными голубыми глазищами — и не видел в Саймоне ужасного страшного «Гоуста», которого нарисовали себе все задним числом и боялись заранее — Джонни мягко соскребал защитный слой с Саймона и пробирался глубже и глубже, хотел он того или нет. Недоверие и неловкость ранней стадия знакомства прошли, и теперь Джон был такой же частью ОТГ, как и все остальные, перестал быть «чужаком». Для того, чтобы Роуч вошел в круг доверия Саймона, Гэри пришлось тащить раненного Гоуста на себе несколько километров; чтобы Газ вошел в круг доверия — ему пришлось много-много месяцев терпеливо принимать на себя испытывающие колкие удары негнущегося характера лейтенанта; чтобы Каллум вошел в круг доверия — ему пришлось пять часов в укрытии без доступа хотя бы к свежему воздуху пережить течку Саймона один на один с омегой, делая все, чтобы ни у него не было возможности прикоснуться к Саймону, ни у Саймона не было возможность выйти из образа; чтобы Прайс вошел в круг доверия — сначала самому Джону пришлось очень сильно довериться Гоусту. А пришел Джон — и Саймон словно знал его десятилетия до этой встречи. *** Рассвет близ экватора искрился многочисленными звездами на розово-голубом небе — может, очередное гендер-пати у древнегреческих богов, кто знал. Саймон слышал, что Зевс был тем еще шалунишкой. Бару окружали невысокие горы и запутанные лесные тропинки. Двойка из ОТГ-141 выдвинулась на «Хаммере» в этот район в четыре часа утра и залегла неподалеку от окраины на севере пригорода — ряды низеньких покошенных домов заканчивались длинными рисовыми полями и фруктовыми садами, федеральная трасса, рассекающая уютные деревенские пейзажи лезвием синей тени, парила над домиками, стоя на высоких колоннах. За ней — начиналась промзона, состоящая преимущественно из мануфактур, среди которых ничем не выделялась огороженная невысоким каменным забором территория типографии, находящаяся в старом алюминиевом ангаре. По данным разведки, газеты и листовки там никто не печатал, а в подполье никому не интересного захолустья «Айман» хранили боеприпасы, оружие и занимались изготовлением бомб для заказанных «Конни» терактов. Ничего нового — квест из разряда «зайти и выйти». По данным, теракт планировался в центральной части Бару на трехэтажном вещевом рынке, который в первую половину субботнего приятного дня был бы переполнен женщинами и детьми — в очередной раз «Конни» не гнушались тем, чтобы подвергнуть опасности самую чувствительную демографию, а «Айман» — не боялись замарать руки кровью соотечественников. Деньги — жуткая вещь, стоило им попасть в руки жутких людей. Бомб было несколько, хранились они как раз именно в этой «типографии», в которую нужно было проникнуть Гоусту и Соупу, чтобы обезвредить их и устранить членов группировки. Небольшая засада была организована для того, чтобы выяснить, как много членов «Аймана» действительно участвовало в охране склада и подготовке к своим злодеяниям. Ранним утром от ворот типографии отъехал серебристый седан, в который сели двое обычно одетых мужчин, на этом события кончились. На территории было пусто, никакого движения на внутреннем дворе склада не было, сигнала об активности внутри или совершенных между членами группировки от Ласвелл не было — а значит, нужно было немного подождать. — Принято, Ласвелл, мы наготове, — Гоуст с утробным журчанием глубоко в глотке ответил Кейт и отключился. Сидеть с МакТавишем в кустах становилось доброй традицией. Джон лежал на животе, наблюдал в прицел за внутренним двором. Деревья в очередной раз прятали их в тени от непрошеных глаз, осталось только придумать причину, почему это не было милым свиданием. Гоуст поправил наушники и посмотрел на затылок Джона. — Вопросы, элти? — тут же отозвался Соуп. — Никаких, — покачал головой Саймон. — У тебя глаза на заднице что ли? — Неа, просто чувствую, когда ты смотришь на меня, — Джон не переставал отрываться от прицела, мягко перемещая винтовку по дуге. «У нас все получится» — о чем он тогда говорил? Гоуст, само собой, говорил не о миссии — говорил о себе и своих ощущениях, получится ли у них склеить неподходящее друг другу и дать шанс таким, как они, на то, чтобы просто попробовать. А о чем тогда говорил Джонни? О том, что они сработаются и преодолеют минимальное напряжение, возникшее между ними? — Как же, блять, душно, — Джон выдохнул и обмахнулся раскрытой ладонью. — Ты разодет так, словно валяешься на пляже, Джонни, можно было бы поехать в шортах — ты бы поехал в шортах, — усмехнулся Гоуст, протирая оптику на оружии мягкой боковиной ладони на перчатке. — Где-то я слышал про существование тактического килта. — Эй, элти, придержи свои влажные фантазии при себе, я понимаю, что тебе хочется увидеть мои ноги в килте, но не надо же настолько открыто предлагать, — МакТавиш повернул к нему голову и улыбнулся. — Я же соглашусь. — Мой интерес был направлен на огромное разнообразие тактической экипировки, но ты, как обычно, все свел к какой-то пошлятине, — фыркнул Саймон. — А лучше бы не отрывал мордашку от контроля периметра. — Эх, — поджал губы Соуп. — Я как-то видел тактический тюрбан, — МакТавиш поудобнее лег на позиции, Саймон совершил еще один крамольный поступок — быстро взглянул на рельефные, обтянутые черными карго ноги Соупа — и лег рядом с ним, устанавливая винтовку в траве. — Интересно, если что угодно покрасить в камуфляж — оно будет считаться «тактическим»? — Смотря что ты хочешь покрасить, — Гоуст сморгнул усталость с ресниц и пригляделся к периметру — чисто. — Но, зная твои возможности, я не хочу слышать варианты. — Да ладно тебе, элти, тебе же нравится, как я шучу, — тихо засмеялся Соуп. — Ты даже улыбаешься иногда. — Ты не можешь этого знать, я в маске, — Райли медленно поглядывал на территорию убежища террористов, считал окна, прикидывал пути отхода на случай критической неудачи. — Я видел твой затылок и считаю это колоссальным продвижением в наших отношениях, — теперь, когда они были плечом к плечу, все смешки и короткие вдохи было слышно слишком близко. — Сосредоточься на работе, сержант. Кажется, для Джона это все было развлечением — нужно же было занимать долгие часы засады хоть чем-то, а в «три в ряд» не поиграешь; вот МакТавиш и отдувался на коллегах, заставляя их слушать его бесконечные стендапы. Других разговоров, которые могли бы произойти вне миссии, на базу не завезли, а если они и были в наличии, ни Гоуст, ни Соуп очередь не занимали. Как бы Саймон не ценил тишину, которой окружал себя, слышать в своем крошечном мирке голос Джона — было благословением. А это «сосредоточься на работе» с призрачного можно было перевести как «хватит быть таким милым, хватит сбивать меня с прицела и хватит делать все, чтобы я завалил тебя за ягодный куст прямо сейчас». — Я на ней идеально сосредоточен, — в доказательство своих слов МакТавиш прильнул к прицелу, не напрягая ни единый мускул лица, чтобы прищуриться. — Дороги — чисто, улицы — чисто, дворы на шесть, девять и двенадцать — чисто, двор на три — бегает смешная белая собачка, небо — чисто. И очень красиво. — Небо как небо, — Саймон посмотрел наверх — рассвет поднимался за их спиной, поэтому ломаная кромка горизонта оставалась вне поля зрения, но усыпанное тускнеющими созвездиями прозрачное голубоватое небо с розовым румянцем под самым сводом действительно было красивым. — Такое количество звезд можно увидеть только на экваторе, — сказал Соуп. — Читал где-то, что свет практически всех звезд, что мы видим сегодня нашими глазами, сильно пережил сами звезды, что испустили его, — в созвездиях Гоуст не разбирался, поэтому просто лежал и придумывал, на каких животных могли быть похожи звездные фигуры. — Так и есть, — Соуп потянулся, приглаживая ладонью в перчатке без пальцев ирокез. — Зато звезды оставляют наследие даже после своего ухода. — Так паришься по поводу наследия, МакТавиш? — ничего дороже этих дурацких разговоров у них не было, на острие опасности только они были друг у друга, и тому, кому ты безоговорочно доверяешь свою жизнь — лучше бы ему знать тупую хрень, что болталась в его голове. — Предпочитаю жить сегодняшним днем и не оставлять дела на завтра. Завтра может не быть. А ты, элти? — Да как карта ляжет, — выдохнул Гоуст. — Когда твоя звезда отпустила тебя, она определенно собиралась вот-вот взорваться, — Джон не отрывался от прицела, но улыбался, Саймон видел это краем глаза. — Иначе не могу объяснить, в кого ты такой. — Моя звезда? — Райли выгнул бровь. — Ты никогда не слышал об этой легенде? — в голосе Джона проскользнуло удивление. — Не знаток фольклора, — Гоуст принялся развлекать себя просматриванием окон ангара — кажется, для идеальной позиции сверху под потолком были строительные леса или решетки вентиляционных коробов. — Когда звезде приходит время умирать — она раскидывает по обозримой вселенной все, что от нее осталось, и эти частички блуждают по космосу, пока не оседают на своем месте. Люди, внутри которых застряли осколки одной и той же звезды — предназначены друг другу судьбой, — сказал МакТавиш, и на этот раз Гоуст повернул к нему голову, чтобы понять, глумится над ним Соуп или нет. Но альфа не смеялся, рассказывал это с вполне серьезным лицом, как если бы они сидели где-то в горах после долгой пешей прогулки и это было бы самое время для того, чтобы излить свою душу едва знакомому человеку, ведь этому так подходила атмосфера. Джон несколько секунд смотрел на Саймона, затем немного поморщил нос и отвернулся к прицелу. — Я сейчас расплачусь, — Райли нарочно пошел в атаку. — Я серьезно, элти, — Джона это не проняло — видимо, он действительно с душой подошел к своему рассказу. — Мы все где-то там были распределены друг другу, — он махнул рукой вверх, но не к Богу, а к звездам, растворяющимся в светлеющем небе. — Мне нравится думать о том, что я и мой родной человек, который пока еще не знает, что он мой — до рождения были одним целым в огромной горячей звезде. Двое — это как небо и земля, элти. Когда-нибудь танцы с гравитацией закончатся, а небо упадет на землю. Всему свое время. — Вау, — треснула рация общего канала, — Соуп, это было очень трогательно. — Кейт, ты подслушивала? — стеснительно улыбнулся Джон. — Если быть вынужденной слушать ваш треп про тактические килты и соулмейтов по внешнему каналу называется так, то да, я подслушивала. Пришла сообщить вам, что на складе активизировалось несколько телефонов, звонки поступают в разные части города, пока удалось идентифицировать нескольких владельцев номеров и их местоположение, один из них — в той серебристой «Мазде», что отъезжала от ангара ранее, — сообщила Ласвелл. — Принято, Хранитель, — Гоуст выдохнул — наконец у него была возможность очистить мозг от всего, чем его набил Джон, и расслабившись, поработать. — Выдвигаемся. За несколько минут они пересекли небольшой массив промзоны, перемещаясь по сонным дворам без признаков жизни иной, кроме как ленивых охранников и захмелевших от надвигающейся жары собак. Лысая колючая проволока не стала испытанием для плотных брезентовых карго, рассредоточившись по двору, Гоуст и Соуп двинулись по заранее оговоренным маршрутам: Саймон — наверх, где он сможет занять выгодную позицию для контроля помещения и прикрывать работающего МакТавиша, Джон — вниз, где ему предстоит найти бомбы и обезвредить их. Взлом и проникновение в пустой тихий ангар прошли успешно, по обломкам ржавой пожарной лестницы Саймон взобрался на подвешенные под потолком крепкие решетки, в которых ползла серебряный удав гофры вентиляции, Джон быстро обнаружил первое взрывное устройство. В непрофессионализме «Аймана» пугала только непредсказуемость. — Гоуст, как слышишь? — раздался осторожный ровный голос Джона в наушнике. — Что по обстановке? — Нормально, — Райли перемещал прицел по слепым зонам и нашел для себя удобную точку — был виден внешний двор, на котором было припарковано несколько пикапов, несколько человек с оружием. — Трое, вооружены английским старьем. По форме — старые русские песчанки. — Чисто? — Чисто. Работай. — Есть, сэр. Видимо, именно так небо падает на землю. — Элти, постарайся не поджарить меня здесь, — чертов МакТавиш по мере их отдаления в наушнике хрипел все сильнее и сильнее. — Действуй тихо, сержант, иначе я тоже здесь подрумянюсь, — Саймон задержал дыхание, наблюдая за тем, как террористы постепенно расходятся по двору и один — продолжает разговаривать с группой поодаль, но отчетливо движется в сторону открытого главного входа в ангар. — Бочка зафиксирована, — Джон преклонил колени перед одной из типажных бочек, дюжина которых стояла в углу ангара за складскими стальными стеллажами, — начинаю разминирование. — Родж, — довольно хмыкнул Райли. Спокойная обстановка позволяла иногда поглядывать на то, как работал МакТавиш — Джон сосредоточенно возился с проводами и перекусывал их острым ножом, покатая широкая спина была изогнута в полутьме ангара, шею обвивала черная полоса ларингофона, точки опоры которого впивались в горло Джона по обе стороны от острого кадыка. Наверняка синтетическая полоска грубой ткани насквозь пропахла им. — Главный вход, один, — Саймон давно привык не задерживать дыхание и не дергаться при виде противника. Джон завел руку за голову, зная, что Саймон смотрит, и жестом показал — «еще минуту». — Минуты нет, — Райли прикусил губу. — Буду снимать по одному. Глушитель впитал в себя импульс выстрела, не вырвалось даже облака пороховых газов, свистнув трелью мелкой назойливой птички, пуля пронзила незащищенную голову террориста и вонзилась в песок, рассыпанный по полу склада. — Ювелирно сработано, сэр, — уважительное ехидство расплывалось в голосе Джона. — Время? — Гоуст с недовольством отметил, что тело убитого упало на землю, как мешок с крупой, а придушенное эхо разнеслось по объемному пространству. — Дело сделано, — тяжело выдохнув, сообщил Соуп. — Двое, центр, снимаю, — Саймон двумя такими же точными выстрелами убрал подоспевающих к телу террористов, не успевших поднять тревогу. — Джонни, где еще бочки? — Боюсь мы успели только на первую половину праздника, — Джон схватился за винтовку. — Я вижу очертания бочек под брезентом черного пикапа. — Понял, спускаюсь, двигаемся вперед, — Саймон рванул к лестнице и начал спешно спускаться, пропускать по две-три ступеньки; Джон в это время также на подлете убил несколько вбежавших в ангар террористов, прикрывая Райли. Нарастающая паника не вязалась с приглушенными выстрелами. Члены «Аймана» набегали на открытые двери, словно тупоголовые цыплята, Джон и Саймон только успевали убирать одного за другим. Суета во дворе была направлена не только на то, что происходило внутри ангара — слышался рев непрогретого дизельного двигателя и громкие голоса, выкрикивающие одни и те же слова на незнакомом языке. Сквозь ворота пробился тот самый пикап, о котором говорил Джон, и Саймон успел зацепить лишь одного из членов группировки, и тот, выпустив из рук автомат, вывалился из кузова пикапа. — Они пытаются увезти ее? — МакТавиш выбежал во двор. — Тут чисто, — он опустил автомат, поворачиваясь к Саймону, который просматривал верха на наличие снайпера. — Дилетанты, еще бы на продуктовой тележке потащили его, — фыркнул Райли, примечая белыми «эль-двести», рядом с которым лежал убитый водитель пикапа. — Они все еще надеются осуществить свой план. Нам нужно их остановить, — Саймон подобрал торчащие из кармана убитого ключи от машины и кинул их Джону. Скрипучий кузов и старая подвеска промялись под весом двух немаленьких тел. Саймон нарочно не сел за руль — навыками хорошего вождения он не отличался, пригодился бы в том, чтобы отстреливать пассажиров кузова удаляющегося в закат укрытого брезентом пикапа. Джон возился с ключами экстремально долго, ругаясь себе под нос на шотландском, однако через несколько секунд он все-таки совладал с собой и завел японца. — Их цель? — они неслись по пыльной дороге, которая их проселочной пустой постепенно становилась городской, со светофорами, трафиком и пешеходами — белый автомобиль мелькал среди редких старых машин и уверенно несся вперед, виляя от ОТГ. — Не менялась, — высовываться с винтовкой посреди хоть и пока дремлющего, но все-таки города — это нажить себе кучу проблем, но выбора у Гоуста не было — на относительно ровных отрезках он высовывался в открытое окно и выпускал шальные пули в сторону уносящегося автомобиля. — Наверняка там работают их сообщники, которые помогают им в координировании их плана. — Они не особо-то и осторожны в своих действиях, — МакТавиш вел уверенно и резко, несколько раз вытаскивая их задницы из критической ситуации, в которой они могли бы размазаться об отбойник или не увильнуть от проезжающей гражданской машины. — Им страшно, — панику в чужих действиях Саймон видел хорошо — сколько тысяч пар испуганных глаз ему пришлось повидать за всю свою жизнь. — Они работают за деньги, а не за идеал. Идеология бесценна, даже жизнь для идеологии — лишь разменная монета, а вот бумажки с номиналом — имеют свойство обесцениваться, — Гоуст выкинул пустой рожок в окно и защелкнул в корпус новый. — Хоть одну морщинку видел на мордах тех, кого мы ликвидировали в ангаре? Одна поганая малышня, — Райли фыркнул. — Что есть отстреливать голожопых сомалийских пиратов, копать нефть или организовывать митинги? Мелочи перед тем, что им предложили «Конни» за эту авантюру. А вот теперь, — Саймон наконец смог выстрелить в последнего живого пассажира кузова пикапа, и тот вывалился на дорогу, как предыдущие его собратья, — они понимают, что имеют дело с кем-то серьезным — количество денег уже не так важно, как собственная задница. Давай, МакТавиш, крути педали, пока пизды не дали, — прикрикнул Саймон, чувствуя, что Джонни замедляется. — Так с кем в итоге мы имеем дело? — Соуп вилял между машинами, словно они были в Need for Speed. — С непредсказуемыми долбаебами, — оставшееся в рожке Гоуст выпускал в спинку кабины пикапа, надеясь, что хоть какая-то из пуль остановит погоню, однако автомобиль двигался вперед и совершал такие же безумные трюки, как экипаж с МакТавишем в роли первого пилота. — Интересно, чем они отличаются от нас? — фыркнул Джон. — Ты предсказуемый долбаеб, — уточнил Райли, перезаряжаясь. — Я пока что стесняюсь, — давить по тормозам на такой отвратительной дороге было тем еще испытанием для хрустящей и скрипящей подвески, которая грозилась отправиться в Вальгаллу на каждом трюке со звездочкой. — Пора раскрываться, Джонни, — они выбрались на дугообразное шоссе, которое вело в центр пригорода. — «Мицуба» выжимает двести пятьдесят в час, советую заставить эту лошадку воспользоваться всеми ее лошадьми, даже если некоторые идут по подписке. Идеальным решением было бы или помочь автомобилю террористов встретить Господа в теплом объятии бетонного отбойника, или подорвать лежащий в кузове заряд — но вокруг все еще катались гражданские машины, что осложняло выполнение задачи, жертвовать гражданскими, особенно не в своей стране — было плохой затеей. Пикап «Аймана» улетал от них словно на закиси нитро, уверенно вилял между сонными седанами, рассыпанными по шоссе, Соуп, уже бледный от очередной выжимающей его волны адреналина от такого опасного и непредсказуемого вождения, выжимал из японца то, что изначально на заводе в него было не заложено. — Блять, — чертыхнулся Гоуст, когда они пролетели очередную черту города и снова оказались в густонаселенном поселке. — Что же, звездочку за бесшумное выполнение задания мы не получим. — Я такими темпами обязательно останусь с бонусом за безумный трюк, — МакТавиш вытирал пот, когда они с визгом пронеслись мимо поста «дорожников», черная машина которых тут же включила сливово-синие мигалки и втиснулась в трафик. — Вот же блять. — Не тормози, Соуп, нам нельзя терять их из вида, — как назло, департамент дорожной полиции и двух офицеров, сидящих за рулем черной KIA, «не увидел» дымящийся ревущий автомобиль впереди и заметил нарушения в трафике ровно в тот момент, когда мимо пролетали Гоуст и Соуп; у них было разрешение не останавливаться и не подчиняться силам местной власти, здесь они преследовали не граждан конкретного государства, а международных преступников, деятельность которых могла разрушить отношения между целыми коалициями. И они бы и не останавливались, если бы не дожившая наконец свой миллион километров пробега подвеска Mitsubishi, которая с треском обвалилась под водительской стороной и заставила накренившийся автомобиль съехать в кювет — в данному случае это была чья-то очаровательная клумба за низким белым пластиковым заборчиком. Электроника панели погасла, не крутился стартер, автомобиль сам принял решение заблокировать колеса и остановиться, свесив морду с холмика, на который, сдыхая, забрался. Машина департамента дорожного транспорта остановилась на дороге, двое вооруженных полицейских вышли из нее, и диалог не завязался сразу же — как еще двум простым малазийским полицейским, заступившим на смену от силы сорок минут назад, воспринимать облаченных в тотал-камуфляж иностранцев с винтовками наперевес, которые суют им в морду какие-то книжки на английском языке и уверенно идут мимо к их автомобилю с одним намерением — сесть в него и продолжить погоню. — Соуп, быстрее, нельзя отставать, — теперь уже Гоуст влез на водительское — шаг рискованный, но необходимый. МакТавиш залез в окно и так и остался высунувшимся наполовину, резвая турбовая модифицированная KIA рванула с места, оставляя двух офицеров отдыхать на обочине с поддельными документами Гоуста — удостоверением SAS на имя Эдгара Смита. Легкий седан увереннее шел между машинами, и вскоре крытый брезентом кузов снова показался на их глазах — разве что и террористы, и ОТГ уверенно приближались к цели, которой являлся вещевой рынок. Черный автомобиль бросили у входа, не заглушив, выбежавшие из кабины пикапа двое террористов с закрытыми лицами успели спрятаться за припаркованные машины, началось то, чего не хотел никто в жилом массиве — перестрелка. Паника людей нарастала с каждым выстрелом, врассыпную бежали дети и женщины, было сложно понять, в какую именно сторону им бежать, ведь трассы выстрелов тянулись друг к другу, скользя мимо, словно параллельные прямые. Здесь ОТГ были в уязвимом положении — знали план здания и окружающих улиц лишь мельком, узнали бы его лучше, если смогли бы подняться наверх, но здание торгового центра было самым высоким в округе — три низких, словно нагроможденных друг на друга этажа снаружи казались пещеристыми и темными. Люди бежали наружу и забегали внутрь — неорганизованная толпа мешала Гоусту вычленять исчезающих то за одной, то за другой машиной «аймановцев», казалось бы — вот Джонни подстрелил одно, как вдруг другая фигура в черном и с закрытым лицом заняла его место — врагов было гораздо больше, а Гоуст и Соуп почкованием не делились. Смешавшись с толпой, трое выделенных террористов проникли в торговый центр, распихивая перепуганных женщин с маленькими детьми, продавцов, выносящих свои пожитки. Полиция, так некстати совершенно не спешащая на заранее оговоренную точку — SAS были бы совсем придурками, если бы не предупредили государственные органы Малайзии заранее о предстоящей операции — сейчас бы очень помогла со сдерживанием толпы, однако работать приходилось с тем, что они имели. — Соуп, займись разминированием этого заряда, — рявкнул Гоуст, переключаясь на внутреннюю связь. — Иду на первый этаж здания. — Одному опасно, элти, — не теряя времени, Соуп залез в кузов, стаскивая окровавленный брезент с бочки. — На улице никого нет, гражданские уже не наша забота. По возможности нужно ликвидировать всех, кто рассредоточился по торговому центру. Оставь остальное местным спецслужбам. Займись бомбой и заходи внутрь, мы встретимся на этаже, — Саймон забежал внутрь и столкнулся с небольшой неожиданностью — внутри не было никакого света, кроме редкого солнечного, проникающего через занавешенные окна. — Будь готов к тому, что внутри темно. — Роджер, — Джон возился с бочкой — права на ошибку не было никакого, нельзя было определить тротиловый эквивалент внутри, допустить детонацию — поставить десятки жизней под удар. — Держи меня в курсе, Гоуст. Саймон вилял между выбегающих людей, которые пугались его недружелюбного вида оскалившегося черепа только сильнее, толкались, кричали на незнакомом языке, тактика бежать туда, откуда убегают все остальные, сработала — Гоуст заметил одного из террористов в толпе и с пистолета выключил ему свет; тело повалилось под ноги выбегающих людей, нестройная группа «Аймана» скрылась в лестничном пролете, ведущим на второй этаж. — Первый этаж им не интересен, — сказал Райли. — Они поднимаются выше. Знают о возможности отступления или хотят закончить хоть какую-то часть плана. — Заряд обезврежен, элти, я захожу внутрь, — зашуршал в наушнике Соуп. — Воспользуйся пожарной лестницей и поднимайся на третий этаж, нужно организовать им теплый прием. Клади всех, кто будет казаться подозрительным, — Саймон летел по широкой темной лестнице вверх — ее тоже постепенно заполонили смятенные суматохой люди. — Понял, — МакТавиш обогнул здание, замечая хлипкую пожарную лестницу сбоку, — на севере здания есть одна. Поднимаюсь. — Родж, — Саймон несся вперед, улавливая среди сотен запахов тела один, который был отпечатан на теле упавшего на первом этаже замертво злоумышленника и теперь тонкой нитью вился по лестнице — о маскировке запахов террористы позаботиться не успели, и теперь Саймон мог идти вслепую, но нашел бы пропажу. На втором этаже еще толком никто не понимал, что произошло — систем оповещения не было, администрация рыночка, кажется, вымелась отсюда подальше в первую очередь, окна завешивали вешалки с одеждой и рекламные баннеры — здесь десятки людей были в изоляции и тратили свое утро на то, чтобы заняться покупками и пообщаться, никак не думать о своей безопасности. Дети жались к юбкам матерей, пока они, придерживая их за короткие ручки, толкали их к выходу. Вид Гоуста — двухметрового вооруженного человека с иностранными флагами на форме — никого не успокаивал. Запах становился крепче, и наконец, свернув по витиеватым коридорам рынка туда, куда его вели ноздри, Саймон увидел — трое скрывающихся членов группировки и еще несколько присоединившихся к ним сообщников делали последние приготовления перед тем, как бросить в кучи уязвимого текстиля коктейль Молотова и скрыться на третьем этаже. — Гоуст, снаружи полиция, — пыхтя, Соуп поднимался по лестнице, останавливаясь на каждом пролете, чтобы выломать дверь и выпустить столпившихся внутри людей выйти хотя бы таким способом. — Где ты? — Они устроили пожар, — паника среди людей вспыхнула мгновенно, как и натуральные ткани, которые перекидывали огонь друг с друга дальше, словно по цепи рождественской гирлянды, — уходят на третий этаж. Сверху крыша. На нее есть выход? — Есть, лейтенант, — в наушнике слышался скрежет металла — Соуп ломал ногами легкие металлические двери. — Поднимайся наверх, они будут уходить оттуда. Третий этаж казался еще более маленьким, на каблуке берцев Саймон иногда мазал головой по потолку. Черный токсичный дым быстро поднимался вверх, заполняя и третий этаж, Саймон чуть присел на коленях и побрел по следу угасающего запаха за террористами. Вокруг него люди еще надеялись вынести что-то из своего товара и спасти себя. Райли видел убегающих в темноту теперь полностью обесточенного здания «аймановцев», как вдруг прямо под его ноги, звякнув о противоположную стену, прилетела «Миллс» — британское старье еще первой мировой. Гранату не обронили — кольца не было. Времени оставались какие-то секунды, стены здания точно не станут лучшей защитой от ударной волны. Саймон схватил за шкирку, неаккуратно стаскивая ее платок, какую-то девушку, что металась, не зная, как ей выбраться отсюда, закрыл ее своим телом и нырнул за тонкую несущую колонну, падая с омегой на пол. Оглушающий взрыв накрыл его с головой, писк в ушах не спешил проходить, на голову посыпалась штукатурка, осколки бетона и тряпье, догорающее в полете. Девушка, за исключением свезенных плеч, осталась целой, плакала, прижавшись к груди Гоуста. Дым вокруг не позволял оценить обстановку — было темно, жарко и шумно. Слышался треск — обваливались потолочные перекрытия. — Гоуст! Гоуст! Что это был за взрыв?! — за писком наконец послышался взволнованный рев МакТавиша в наушнике. — Граната. «Миллс», — откашливаясь, сказал Саймон. — Ты на крыше? — На первом и втором этаже пожар, на третьем — дыра на южной стороне здания. Четверо уходили по крыше в сторону пожарной лестницы. Я встретил их, — сказал Джон. — Где ты? Здание с минуты на минуту начнет обваливаться! Оно, блять, наполовину из какой-то блядской соломы! — Говори внятнее, Соуп, цель обезврежена? — прорычал Саймон, чувствуя, что уплотненный мыс сапога не спас его щиколотку от удара. — Обезврежена, лейтенант, все четверо, — нервно кричал в наушник Джон. — Ты ранен? Где ты? — Понял, сержант. Выбираюсь из здания, — если бы не маска, то глотка Саймона вся была бы забита штукатуркой и известью. Пол ходил ходуном под лопатками, нужно было выбираться как можно скорее. За спиной была лестница, можно было уйти по ней, но поднявшись на ноги и вытерев глаза, Райли, с криком толкая испуганную девушку к лестнице, увидел, что пол кусками проваливался вниз, обнажая арматуру и пуская на третий этаж языки пламени, а прямо за первой трещиной — две женщины, что жались друг к другу; одна спокойно могла сойти другой за маму, вторая — пыталась оберегать руками беременный живот, облегаемый легким платьем. Убивать плохих парней — это то, что получалось у Саймона на уровне с топовыми солдатами его подразделения. Пусть он ненавидел это больше всей своей жизни — он понимал, что он нужен этому миру, раз у него есть такой навык. Саймон хотел бы себе другой судьбы и другого предназначения, хотел бы других талантов, хотел бы — чтобы все было иначе, но сейчас за его плечами было выстраданное звание, куча наград, собственное свидетельство о смерти и гора сожалений, которая выросла бы еще на два черепа, если бы Саймон не пошел на поводу у своих внутренностей. Райли по краю прошел к женщинам, хватая их за руки, и потянул на себя. Драгоценные секунды уходили на их крошечные шаги, которые они боялись делать по дрожащему, вот-вот падающему вниз полу, и Саймон пошел на крайние меры — взял беременную девушку на руки, перенося ее в относительную безопасность, затем вернулся за женщиной постарше. — Гоуст! Гоуст! Первый этаж обваливается! Где ты, сукин сын?! — разрывался в наушнике Джон. — На пути, — спокойно ответил Райли — с грузной омегой на руках он совершил несколько шагов вперед, несколько метров не хватало ему до безопасности, как пол не выдержал и провалился вниз, гибкие половицы ссыпались внутрь к проваливающимся тонким бетонным плитам. Он успел толкнуть женщину наверх, чем лишил себя возможности ухватиться хоть за какую-то выступающую арматуру. Омеги с криком бросились прочь, Райли пролетел не так много, чтобы потерять сознание от удара, но сверху на него сыпался отваливающийся от потолка бетон, а вокруг — бушевало пламя и клубился удушающий дым. Он попытался пошевелиться, но за онемевшей ногой скрывалась боль от упавшей на ногу плиты — его придавило. Время на успешную попытку выбраться исчислялось секундами, а он потратит их на то, чтобы отодвинуть плиту, которая намертво зажевала его ногу и не выпускала их своих зубов. Бетон сверху продолжал сыпаться, ударяя Саймона по каске. — Гоуст! Саймон, прием! — Джон был где-то недалеко, окруженный хаосом. — Дай мне знать, где ты, Саймон, я иду за тобой, черт возьми! — Джонни, Джонни, послушай, — в дыму Райли увидел, что на нескольких волосинках над его головой держится еще одна бетонная плита, которой вот-вот будет суждено приземлиться на его голову; становилось жарко, было невыносимо дышать. — Нет! Блять, говори немедленно, где ты находишься! — спокойный голос Саймона не устраивал МакТавиша. — Этаж, квадрат, Саймон, немедленно! — Джонни, ты… Ядовитый дым душил сужающееся горло. Операцию нельзя было назвать ни удачной, ни неудачной — вроде ликвидировали террористов, но какой ценой. Здесь, под завалами рассыпающегося здания, наверняка много невинных душ. Выбрались ли эти две женщины отсюда или слегли с остальными где-то в пожаре? Гоуст выдохнул и вдохнул. Кислорода внутри больше не оставалось. — …ты мне нравишься. Треск бетона отличался от деревянного треска — он был беспощадным и громким, неуютным, стальным. Разлетаясь на пылинки, плита обломилась и упала на обломки остатков пола третьего этажа. В темноте Гоуст успел почувствовать только одно — как сильно крошащийся дешевый бетон давил его грудь, затем — отключился. *** Если бы Гоуст соизволил умереть — не было бы бесконечных кислотных снов, желания вдохнуть поглубже и сильной тягучей боли, пронизывающей нижнюю часть тела. Всегда было интересно, какого это — не чувствовать ничего? Не сидеть с пустой головой в пустом теле, не существовать. Что же, произошедшее с Саймоном не дало ему попробовать импульсивную хотелку на вкус — и его то и дело выбрасывало обратно в сознание, купало в боли и окунало в темноту. Постепенно от однообразных спутанных мыслей его отлучило напряжение по всему телу, мозг начал понимать, что Саймон — где-то в теплоте, а рот — высох от лихорадки и отсутствия хоть какой-то жидкости на протяжении бог знает какого срока. Райли бессознательно шептал в пока еще серую пропасть перед глазами, просил воды, его тело выходило из липкого влажного состояния наркоза, как вдруг губ коснулся спасительный кубик льда — холод резал слипшиеся губы, талая вода затекала в рот, слабая глотка, сдавленная тошнотой, тяжело толкала вниз комок. Сложно было приоткрыть глаза, а когда это удавалось, то сверху был голубой потолок — может, это было настолько высокое небо, что сложно было отличить его от потолка. Зрение постепенно становилось четким, фокусировалось то на лампе на потолке, которую несложно было перепутать с солнцем, то на большой ладони, которая загребала кубик льда щуплыми пальцами и подносила его ко рту Саймона, чтобы снова смочить губы омеги. На первую осознанную попытку пошевелиться тело отозвалось болью в каждой клетке, вздохнуть во весь объем легких было нереально, ногу сковывала тупая сверлящая боль в щиколотке, по животу она была опоясывающей. Остался живой, но, кажется, не маленькой ценой. Руки и ноги вроде были на месте. Уже неплохо. Постепенно голубой потолок вспомнился в голове Саймона как потолок отделения интенсивной терапии в медицинском отсеке на базе в Херефорде, а рука, судя по крошечной расплывшейся татуировке на костяшке большого пальца — принадлежала Роучу. Гоуст попытался что-то сказать, но звуки, заклокотавшие в глотке, были далеки от человеческого голоса. Саймон выдохнул и повернул голову к сидящему на стуле около его кровати Гэри. Роуч, одетый по гражданке, сидел перед ним без балаклавы и светил лысой башкой. Уставшие глаза были перемазаны разводами грима, в руках картинками переливался мобильный — ебанный лудоман Сандерсон не расставался с любимым казино. — Звонили из Рая, — Роуч взял на себя слишком много — одновременно копался в телефоне, вытирал руку от воды и обращал внимание на Саймона, — э-э-э, я спросил, что там у них по ангелам, — Гэри интенсивно нажимал на все кнопки подряд, чтобы поскорее закончить с телефоном, — короче, сказали, что ты им там нахуй не сдался, вернули тебя обратно через FedEx. — Роуч, — как бы сильно иногда сержант ни раздражал Саймона, Гоуст был очень рад его видеть, — если ты так будешь разговаривать с омегами, то ты умрешь девственником, — голос его был тихим и слабым, но силы на укол все равно нашлись, что было индикатором — с Саймоном все будет в полном порядке. — Весь секс в отряде все равно перепадает Гэррику, — фыркнул Роуч, но в голосе слышалось облегчение. — Он молодой, пусть отдувается за всех, — Райли попытался усмехнуться, но грудную клетку сдавила боль, а носоглотка тут же наполнилась слизью. — Я походу заболел. — Поздравляю, Саймон, ты первый человек в мире, умудрившийся подхватить простуду в пожаре, — Роуч бесшумно похлопал. — Я бы тебе с удовольствием пизданул по хребту, — оскалился Саймон, наконец чувствуя, насколько сильно была обожжена кожа — от попытки обнажить зубы заболели и щеки, и лоб, и шея. — Но я, кажется, парализован. — С таким количеством сломанных ребер, с которым тебя привезли, неудивительно, — потрепанное неравномерным загаром и бесконечными нервами детское лицо Роуча стянулось в точку, пока он чесал щиколотку, а к Саймону постепенно начали приходить и остальные чувства, например — времени — за окном был поздний вечер. — Что еще в чек-листе моих травм? Хочу узнать, выбил ли я бинго на этот раз. — Сотрясение, шесть сломанных ребер, пневмоторакс, лопнувшая селезенка, вывихнутая лодыжка, — навскидку сказал Гэри. — Не знаю, чувствуешь ли ты ожоги или нет. — Пока нет, — Райли подозрительно сощурился, наконец понимая, что за тянущая боль скребла по его пояснице. — Чувствую… другое. — Течка? — беззаботно спросил Сандерсон. Саймон был уже слишком стар для всего этого дерьма. Разменянный четвертый десяток кончался, приближался пятый, и омеги в этом возрасте часто находили себя в состоянии «и рыбку не съел, и на хуй не сел», особенно не обзавелись потомством. О детях Саймон не думал — выпускать на свет партию потенциальных шизофреников не хотелось, да и как-то неловко было даже представлять себя в таком положении. Некоторые омеги были просто не созданы для этого — и своих сестер не по крови, что положили свою жизнь на воспитание очаровательных щекастых комочков, Саймон любил и уважал, а сам — лишь болтался между нескольких безымянных огней, раз в полгода позволяя себе распуститься и уткнуться лицом в подушку, позволяя очередному шнырю бубнить пошлости у него над макушкой и пользоваться его уязвимым положением. По молодости да, и бросало в пот, и хотелось упасть перед альфой на колени, и голосок становился тоньше, а сейчас — все было более цивилизованным. Приятная свинцовая тяжесть в животе, сходящая на нет только при тугом проникновении по самые яйца, чувствительные ароматические железы на шее, груди и животе, сухость во рту и излишняя чувствительность к запахам, которые на военных базах чаще всего глушились и вдавливались обратно во владельца. Сейчас — тело пыталось бросить оставшиеся ресурсы на то, чтобы прикрепить ребра обратно к грудной клетке и смириться с потерей селезенки, а течка — отошла на второй план; может, сыграло отсутствие подавителей в системе все то время, что Гоуст валялся в отключке, но факт оставался фактом — он был где-то чуть после пика течки и был настолько вымотан, что не мог чувствовать даже возбуждения — лишь отголоски приятного натяжения в животе и ногах. Парни видели его таким и не один раз, воспринимали это как очередную особенность, за смех над которой можно словить встречный кувалдой от Гоуста и отправиться собирать зубы с плацдарма. Саймон же тоже не ржал над ними, когда у них начинался гон и они капали слюной на любой кусок сиськи, проходящий рядом — ну только если про себя. И вообще, все, что естественно — то не безобразно. Как в засаде напиться имбирного лимонада и обоссать каждое краснокнижное африканское дерево в округе так, что дикие животные перестанут заходить на помеченные территории — так это пожалуйста, а как у лейтенанта началась течка и ему нужно обзавестись упаковкой мармеладок Sour Patch и теплым одеялом, чтобы пару дней поваляться в кроватке — так «о господи, ужас, мерзость!»; политика двойных стандартов в ОТГ-141 распространена не была, если случайно отправить в общий чат фотку геморроидального узла, то после пятиминутки травли все начнут советовать свечки. — Ага, — Райли подобрал слабую руку и положил ее на свое горло — касание сильных пальцев растворилось в сухой обожженной коже. — Тебе не обязательно здесь сидеть и терпеть это. — Да мне нормально, не парься, я обколот подавителями по самые уши, скоро с конца нахуй польется, — прыснул Роуч. — Это там у МакМиллана и Прайса кризис среднего возраста от того, что они не могут зайти и поздороваться, — причина нервных попыток Роуча расчесать все тело была ясна — скоро его ждала миссия, и было необходимо подготовиться. — А мне нормально. — Спасибо, — вроде мелочь, но Саймону все равно было приятно, что Роуч уделил ему время и спас его от обезвоживания; не счесть, сколько таких ночей около кровати Роуча, пытавшегося подорвать себя на каждой второй миссии, провел Саймон, но все-таки — отдавать всегда приятнее, чем получать. А еще это все была долбаная течка. Она уже давно не давила на Саймона физически — но эмоционально его внутренний омега брал поводья и вел его по своим меридианам, иногда огибая здравый смысл и логику. Раз в полгода, глубоким межсезоньем, Гоуст переставал быть похож на себя, и если обычно ему помогало одиночество его каморки и маска на лице, то сейчас он перебинтованный и голый лежал под одеялом, а балаклавы на голове не было — наверняка так сильно обгорело лицо, что теперь придется отказаться от нее еще на какое-то время. Скрыть персиковый румянец на бледной коже было тяжело, кривящиеся в легкой улыбке губы — тоже, но Гэри, видевший его лицо десятки раз, напугать этой картиной было сложно. Вместе с ощущением времени, голода и течки вспомнилось еще одно — припыленный холодным дождем тропический иланг-иланг, заледеневший лайм с крошащимися от шоковой заморозки мембранами, тугой плотный табак и свежий разреженный воздух с высокогорья. Ощущение пылающего лба между обнаженных лопаток. Ощущение наигранного раздражения от хриплого голоса в наушнике. Ощущение трепетного крикливого отчаянного «Саймон!» глубоко в мозге, вырезанное рядом с бессознательным умением дышать и моргать. Ощущение растворяющегося безразличия, которое так пугало в первые дни, но теперь — было таким понятным. — Ты знаешь итоги миссии? — Саймон избежал конкретики в вопросе — Роуч, сколько бы не притворялся, идиотом не был и быстро смекнул бы, что их розовощекий лейтенант интересуется непротокольными вопросами не от скуки. — Среди мирного населения есть только раненые, — Гэри начал с хороших новостей, зная, сколько успокоения это принесет Саймону. — Лас прислала Джону морпехов «Альфы» на подмогу с южнокорейской базы, они ликвидировали остатки ячейки «Аймана». Вроде как скоро должны вылететь домой. — МакТавиш еще не возвращался с Малайзии? — Может, прилетит завтра ночью, не знаем пока, — Роуч пожал плечами. — Я понял тебя, Гэри, спасибо, — Райли поудобнее устроился на подушке. — Он попросил написать ему, когда ты очнешься, — добавил Сандерсон, не переставая вертеть телефон в руках. Конечно — ведь все это не могло быть просто так. От панического придумывания причин, почему он может быть неинтересен Джону, Саймон перешел к истеричному придумыванию, почему все происходящее неправильно. Почему нельзя связывать личные и рабочие отношения? Почему нельзя работать вместе? Почему нельзя иметь возможность упасть в него глубже — и это все даже не после долгого пройденного пути, это все после лихорадочного сонного касания лба Джона меж расслабленных лопаток. Почему нельзя просто попробовать? Почему нельзя просто дать себе шанс — и, возможно, разочароваться? Почему нельзя прожить ту жизнь, которую сложно было уместить в очертания костлявой маски — но ведь Саймона никто не просил придумывать его великим и ужасным. Такой же живой человек, обгоревший, ободранный и едва не сдохший, он лежал на кровати и не думал о чем-то великом — думал о воде, думал о тосте с рваной свининой и стакане холодного стаута, думал о том, что хочется перевернуться на бок — но не давали сломанные ребра, думал о том, что его жизнь — тоже отрезок, как и у всех остальных, и было бы неплохо уместить в этот отрезок что-то кроме галлонов крови и сожаления. — Это ваше с ним дело, — Саймон пытался сохранить наиболее нейтральное выражение лица, но Джон интересовался его самочувствием; им могла поинтересоваться любая другая живая душа, но именно интерес Джона — бесконечно радовал Гоуста. — Это да… да, конечно, — Роуч растерянно посмотрел на наручные часы, вспомнил, что все еще не научился определять время по стрелкам и снова щелкнул кнопкой разблокировки телефона. — Я позову медсестру, расскажи ей про сопли. А то почему я один смеюсь, — Гэри поднялся со стула. — Братан, попроси ее о тяжелом одеяле, — Райли сказал это не только потому что ночи становились холодным, но и потому что тяжесть на теле помогала течке быстрее прокрутить цикл и отпустить его. — Конечно, может, еще парней о шмотках попросить? — Саймон не гнездился и не воровал пропахшую запахом альфы одежду, чтобы заныкать ее себе под подушку на черный день — к такой просьбе со стороны Саймона никто не отнесся бы даже с тенью улыбки. — Нет, таракашка, одеяла будет достаточно, — тихо сказал Райли. — Кстати, — Роуч почти вышел из палаты, как вдруг вспомнил что-то и резко развернулся. — Совсем забыл сказать. Ты теперь что-то типа крестного отца. — Когда я успел? — лунатизмом Саймон не страдал, да и в таком состоянии далеко бы не ушел. — Женщина, пострадавшая на рынке в Бару родила мальчика в день теракта, — сказал Сандерсон, и Райли сразу понял, в чем было дело. — Она сказала, что английский солдат в маске спас ее и ее маму из пожара. Полицейские передали эту историю нам, а у Прайса не хватило сердца не познакомить тебя с этой омегой заочно. — Господи, только не говори, что… — Да, — прыснул Роуч, — теперь по миру будет гулять малайзийский мальчишка по имени Эдгар. Они разразились смехом, каждый по своим возможностям — Гэри скрипучим и громким, Саймон хриплым и прерывистым, постоянно задерживая дыхание, так как сломанные ребра ситуации не помогали. — В качестве исключения могли бы уж дать мое настоящее имя, — Райли шмыгнул носом, восстанавливаясь после смеха. — В таком случае мы бы упустили возможность подарить малышу самое конченное имя на планете, — не унимался Сандерсон. — Все, Роуч, вали нахер отсюда, мне больше нельзя смеяться, — зажмурившись, Гоуст на пробу выгнул спину, чтобы понять, сможет он сделать хоть бы одну жалкую попытку переместить вес с затекшей спины. Сандерсон отсалютовал ему и удалился, топот его сапог растворился в темноте, и полупустой лазарет погрузился в тишину. Свистящее дыхание Саймона наполняло щекоткой его грудь, приходилось уговаривать себя не кашлять слишком часто, простуда вдобавок раздражала горло, а присутствие веселого сержанта, отвлекающее от боли, быстро сбросило Гоуста обратно в самый водоворот занимательной игры «угадай, где заболит через две секунды, если продолжишь дышать». Пришедшая медсестра заботливо ворковала над ним, колдуя с его капельницей и меняя повязку на обожженных местах — сильно обгорел затылок, уши и поясница, откуда красные полосы заступали на бедра и живот. Если прикидывать математически — Саймон будет полностью в строю через полтора-два месяца, а это — просто отвратительные новости. Болеть в SAS — находиться почти на курорте. Времена лысой регулярной армии давно кончились, и несмотря на то, что Саймон до сих пор пиздил шоколадки из сухпайка обычных солдат, здесь кормили на убой, накачивали лекарствами и таскали на физиотерапию и к психотерапевту с первого дня возвращения в сознательное состояние. Ходить Саймону противопоказано не было, но натянуть на себя штаны из-за ожога, подоткнуть костыли под сломанные ребра и при этом балансировать на одной ноге — было такое себе занятие. На пробу Райли поднялся один раз, чтобы сходить в туалет, вернулся и принял решение минимизировать ходьбу. Проведенная в тихом полубреду ночь толкала на тысячи мыслей, от которых Саймон часто убегал в работу, но сейчас — бежать было некуда. Да здесь, блять, каждый первый предпочитал быть выебанным во все отверстия, нежели лишний раз подумать о том, что их ждет за стенами базы, вне рабочих часов. Вроде когда рекламировали работу, предлагали приятный график с дежурствами, выходные, соц пакет, а по факту — можно два месяца проторчать в Афганистане, потом еще два — в Мали, потом еще два — в Сибири, на два дня домой, только-только расслабил булки, и тут уже Прайс со своими листочками выглядывал из-за угла. Саймон не жаловался, просто думал — а что бы у него было, сложись его жизнь иначе? Сейчас у него не было ничего, в том числе — самого «Саймона Райли». Давно просроченный паспорт лежал в том же ящике, что и поддельные документы, которыми иногда нужно было пользоваться, а карточка социального номера была аннулирована много-много лет назад — его так и не вернули к жизни после того, как признали мертвым. Оттуда — и маска, и характер, но Саймону всегда было интересно — был ли у него шанс все исправить? Тяжелое детство перетекло в тяжелую работу, она в свою очередь — в решение пойти в армию, где сначала Саймона мешали с грязью, а когда он научился показывать зубы — давали повышение за повышением, кидали в самое лютое пекло, из которого он выбирался снова и снова; не выбирались самые крутые альфы, с которыми он служил, а Саймон — выбирался. Выбрался даже из гроба, потерял все, что могло бы цеплять человека в этой жизни, мог бы уйти в мир иной и не страдать сейчас на больничной койке — но выбрал в итоге пойти по этому пути. Тогда, когда Прайс, поймавший его посреди зарослей мексиканских пустошей, пригласил его в ОТГ-141 — тогда у Саймона не было света больше ни в одном окошке. Тогда он был лысой огромной обиженной на все башкой с выжженным прошлым и отметкой «ликвидирован» в документах, тогда он был готов стереть в порошок любого, кто посмеется над ним или попытается взять над ним вверх, тогда, чтобы заслужить его уважение, нужно было сделать что-то особенное. Время шло, злость проходила. Парни, к которым он так долго притирался, стали его семьей. Альфы стали просто людьми с другими потребностями и возможностями. Мир растерял краски и превратился в однобокую рутину, где Сай делал то, в чем был хорош — убивал плохих парней — и радовался дополнительной медстраховке со стоматологом и психотерапевтом, радовался кубрику на базе, радовался пониманию, что сколько бы крови он не пролил — это все было не зря. Все было безвкусным, пресным, и долбанный идиот по имени Соуп с горкой насыпал в эту жизнь кайенского перца. Всегда хотелось посмотреть, как там живется в жизни без «лишений» и «разочарований» — и рядом с Джоном она ощущалась именно такой. Сквозь прерывающийся сон Саймон слышал то чьи-то голоса, то, вроде как, свой голос, то звуки медицинского оборудования, а утром — его выплюнуло из царства Морфея ровно за несколько минут до того, как в дверном проеме палаты показался капитан Прайс — в полной разгрузке намылился куда-то с самого утра. В прочем, это была вина лишь Саймона, раз он не знал, чем занимался его отряд. Мог бы дойти до их комнаты для брифингов и заебать их — непременно осуществил бы. А видеть Прайса — это всегда было приятно. — Спишь, сынок? — он снял свою панамку, приглаживая растрепанные волосы. — Нет, кэп, доброе утро, — желание поваляться на боку становилось критическим, но приходивший ранее врач убедил его потерпеть. — Как ты? — Прайс тратил драгоценные минуты на то, чтобы размотать провода коммуникации. — Честно скажу, — Райли потянулся, чувствуя, что вывихнутая щиколотка чувствует себя гораздо легче, — бывало и лучше. — Я рад, что ты с нами, Саймон, — Джонатан нежно улыбнулся, — это было очень страшно. — Кэп, ты же знаешь, что я живучий ублюдок, — Райли улыбнулся — обожженные щеки почесывались, но протягивать руку к лицу было еще лень. — Я поделюсь с тобой своим недовольством тогда, когда у тебя появится возможность хотя бы ползком съебаться от моих нравоучений, — сталь пробежала в светлых глазах Прайса, он втянул носом и сглотнул набежавшую слюну, но лицо его не дрогнуло. — Великодушно с твоей стороны, Прайс, — усмехнулся Саймон. — Таковым отличаюсь только по отношению к тебе, — хрипло сказал кэп. — Курьера с вкусняшками пришлю чуть позже. Отдыхай, — Прайс вскинул кулак в ободряющем жесте и отправился по своим делам. Уныние, которое захлестывало тело после окончания течки, пришло очень невовремя — поперек глотки стояли книги и сериалы, потолок был изучен до мельчайших деталей, а в палате — конечно, к счастью, пусть Бог бережет его коллег от попадания сюда и дальше — никого больше не было. У медсестер было много работы и развлекать его целый день они не могли, да и штат в Креденхилле по большой части состоял не из самых знакомых Гоусту омег — они его стеснялись и относились к нему как к альфе; то ли дело малышки на «Авалоне», к которым Гоуст несколько раз попадал — собирались у него в палате и устраивали вечернее чаепитие с проливанием света на самые безумные сплетни базы, время от времени окликая Гоуста забавными «крошка, ты догнал?» или «прикинь, подруга, чего мы тут только не насмотрелись». Где-то в глубине души его умиляло такое отношение от его сестричек. Любить себя таким, какой ты вылупился — было сложным занятием. Гоуста много раз ломало на куски, заставляя понимать раз за разом — не нужно с нелюбовью относиться к горбатому носу, тонким губам, большим мозолистым ладоням, широкой спине, течкам раз в полгода, чувствительности к запахам, слезливости, стоящей комом в горле даже после всех попыток закалить себя; нужно быть благодарным, что ты пронес себя, отличного от остальных, на такую дальнюю дистанцию. Саймону было тридцать восемь лет, двадцать из которых он провел в армии, начиная со страха спать в общей казарме с остальными солдатами и прыщавой морды до работы в одном из самых лучших подразделений мира, знающего больше подноготной мира, чем Ротшильды, масоны и прочие хозяева мира. Большую часть своей жизни Саймон не заглядывал внутрь себя, просто мирился с тем, что он такой, какой он есть — но сейчас нутро рвалось наружу, рвалось в объятия одного единственного запаха, трепетало при легком флере этого запаха в воздухе. Делал ли Джон его слабым, делал ли сильным — пока что оставалось загадкой. Единственное, что Саймон понимал — ему несладко придется, когда злопамятный МакТавиш встретится с ним после возвращения и напомнит ему о том, что Саймон сказал ему перед тем, как отрубиться. Райли, может, хотел просто добавить драматичности своему уходу — а добавил себе кучу проблем. *** Борьба организма за внимание Саймона продолжалась, кончающаяся течка тянула одеяло на себя, переломанные кости — на себя. Саймон помнил о датах, в которые это должно было случиться, но надеялся, что после того, как организм потанцует на линии между жизнью и смертью, потребность в детях отлетит на второй план — надежды не оправдались, приходилось терпеть. Раздражителей было минимальное количество, альфы уважали его личное пространство и сократили визиты к нему, от подавителей пришлось временно отказаться — мнение врача не было законом, но вариантов встать с кровати у Саймона все равно было немного, тратить и без того немощные походы на поиск уколов не казалось разумным. Тело постоянно окатывало холодным потом, чистые шмотки уходили в день по несколько комплектов, а на половину тела еще и нельзя было натянуть одежду — медсестры оберегали волдыри с жидкостью на красной коже и не давали Гоусту лопать их, чтобы ускорить заживление. Утром Саймон совершил удачную попытку сесть на кровати и так и остался в этой позе — лежать на спине уже не было сил. Серия за серией — перед глазами пролетали «Ходячие мертвецы», и закрыть ноутбук Саймон решил только когда не мог заставить себя перестать зевать от усталости. Солнце за окном садилось довольно рано, на севере Великобритании уже выпал снег. Успокоительные и анестетики делали свое дело — стоило боли снова отпустить его, как хотелось сбить квадратную подушку и снова лечь спать, завернувшись в тяжелое холодное одеяло. И вот они — бабочки. Придремавший сидя Саймон открыл глаза — словно кто-то положил холодную ладонь на его живот и вел ею вниз, второй — гладил загривок, не хватая, нежно бегая пальцами. Тот самый запах, который он знал всю свою жизнь. Джон показался в дверном проеме и сразу же прикрыл за собой дверь, оглянулся по сторонам и принял решение не включать свет — тусклого фонаря за окном вполне хватало, не хотелось раздражать уставшие глаза Саймона. Увидев лейтенанта, Джон устало заулыбался — мордашка местами была в пыли, на берцах — песок и ошметки травы, форма мятая разгрузкой и броней. Саймон улыбнулся — но тут же неловко затолкал улыбку поглубже, вспоминая, что он без балаклавы. МакТавиш тоже стушевался в моменте, но, когда понял, что они смотрят друг другу в глаза и Саймон сам не тянется закрыть лицо — подошел ближе. В его руках был бумажный пакет со сладостями — выведал у кого-то из отряда, что Саймону нравились мармеладные кислые червячки и шоколадные конфеты с орехами, — на плече болтались две его бесформенные толстовки, в которых Саймон замечал его в спортзале. — Как чувствуешь себя? — вместо приветствия тихо сказал Джон, ставя пакет и укладывая толстовки на небольшую тумбу за кроватью Райли. — Как будто на меня шарахнулась бетонная плита, — держать лицо было одним из самых сложных занятий в жизни Саймона — жар внутри бесновался, запах Джона плескался в носу и стекал по горлу в легкие. — Этого можно было бы избежать, — не без раздражения отметил Джон, поворачивая стул спинкой к кровати Саймона и садясь к нему лицом, широко раздвинув ноги. — Всего и всегда можно избежать, Джонни, но желаемое и действительное не всегда совпадают, — с видом неебись какого философа заключил Райли, стараясь сохранить в себе хоть немного благоразумия и не смотреть на натянутые на паху рабочие карго МакТавиша. — Я понимаю, почему ты носишь маску, — относительно хорошего мнения о Джоне Саймон был достаточно долго, но хорошее имело свойство заканчиваться — конечно же Соуп не упустил момента пиздануть что-нибудь про обнаженное лицо Саймона. — Без нее ты такая милашка, сложно воспринимать тебя всерьез. — Сучий ты потрох, сейчас я доковыляю до шкафа, возьму оттуда веник и отхлестаю тебя им так, что дети из английских публичных школ девятнадцатого века проникнутся к тебе сочувствием, — оскалился Саймон, но серьезности этому разговору никто и не придавал — ею Райли снова обзаведется, когда будет выписан отсюда. — Это была слишком специфичная угроза, — Джон засмеялся. — Зато очень конкретная, — отступать от своего Саймон не собирался — хоть и скучал по нему и его запаху, хоть и скучал по его идиотским шуткам и хрипотце в голосе, хоть и хотел снова ощутить тяжесть его головы где-нибудь на своем теле, хоть и настолько проникся им, что выбрал думать о нем в возможные последние секунды своей жизни — все равно сдаваться просто так было не интересно. — Так что береги филейную часть, МакТавиш, иначе придется стоять по стойке «смирно» даже во сне. — Не принимай близко к сердцу, элти, — Джон сложил руки на спинке стула и уютно устроил на ней подбородок, смотря на Саймона из-под веера своих густых пыльных ресниц. — Это все твой запах, — не одному Райли здесь было тяжело. — Он хоть и подвыцвел, но… — Подавители мне колоть не дали, в гости я тебя не приглашал, — Саймон поднял руку и прервал Джона. — Я не жалуюсь, — Соуп смотрел на него искрящимися глазами, и Гоуст был даже рад, что МакТавиш не включил свет в палате — это позволяло тусклому рассеянному свету с улицы падать на льдистые радужки глаз Джона, освещая их так ярко, что Саймону было позволено рассмотреть каждую жилку, запомнить уникальный рисунок. — Просто ищу оправдания, — тяжелые пальцы скользнули по растрепанному ирокезу. — Я, кстати, подумал, что тебе это понадобится, — он кивнул на тумбочку. — Или опять скажешь, что тебе не нужна моя ебаная жалость? Саймон играл в догонялки с альфами всегда, поначалу — делал это от злости, хотел доказать им и себе, что он лучше, потом — его одолевал спортивный интерес, сколько он сможет вязать из альфы узлы, пользуясь своими методами — манипуляциями, игнорированием и трудотерапией. Саймон всегда был на шаг впереди, никогда не позволял голове вскипеть от ощущений — да и не зажигали в нем эти соревнования столько азарта, чтобы тратить на них нервы. С Джоном — не хотелось соревнований. Хотелось притормозить, остановиться, не смотреть в его спину, идти с ним плечом к плечу; не хотелось тратить время на игры — хотелось выложить все козыри сразу и оставить оппонента думать над следующим ходом. Если Джону действительно было наплевать на него, он не видел в нем никого, кроме коллеги выше рангом — Саймон признавал, что он ничего не понимал в этой жизни и ему стоит вернуться в начальную школу, чтобы вырезать животных из картона и петь песни про окружающий мир. А чтобы понять, что же в итоге было в голове МакТавиша — нужно было спросить у МакТавиша. Но, блять, как же сложно было выдавить из себя нужные слова, когда твой собеседник — не последний для тебя человек. — Не скажу, — Саймон протянул руку за одной из толстовок Джона — серая хлопковая кофта с капюшоном впитала в себя глубокий многогранный запах Соупа, — твоя ебаная жалость сейчас как раз кстати, — Райли свернул толстовку и подложил ее себе под шею, прикрывая глаза и расслабляя напряженные от усталости плечи. — Ты хоть представляешь, что с альфой делает вид омеги, трущейся об его одежду? — Джон прищурился. — Ой, МакТавиш, — фыркнул Саймон, — оставь эти приколы из дешевых романов омегам калибра поменьше. Если с тобой это что-то делает, то вот на тебе подушку, прикройся, — Райли бросил в Джона свою подушку, Соуп поймал ее и подложил под подбородок вместо рук. Его веки дрогнули, словно он коснулся чего-то холодного, он прижался к подушке щекой и замер так на несколько мгновений; его пальцы осторожно впились в наволочку, затем расслабились, сгорбленная спина поднималась вверх — Джон делал вдох полной грудью. Сердце Саймона забилось чуть быстрее, когда он понял, с какой нежностью Соуп относился к вещи, на которой отпечатался запах омеги. — Я услышал тебя, — голос Джона звучал ниже и тише. — Но нам все равно нужно поговорить. — О чем? — Саймон уже не воспринимал этот разговор как проблему, наоборот, хотел, чтобы он случился и был благодарен МакТавишу за то, что тот завел его первым — теперь у Саймона будут бесконечные возможности юлить от конкретных ответов. — О том, что ты сказал мне перед тем, как решил превратиться в отбивную, — ублюдок так сладко бормотал своим низким пронзительным рычащим голосом эту бессмыслицу, что Саймон опять обнаружил себя с искривленным лицом — приводить его в порядок раз за разом становилось все сложнее. — Это было не мое решение, — Саймон чуть запрокинул голову, потираясь затылком о подложенную толстовку Джона — наверное, можно было сказать, что этот тайм они закончили со счетом «один-один». — Какое? — руки Соупа сжали подушку чуть грубее. — Сказать «ты мне нравишься, Джонни»? — Нет, превратиться в отбивную, — Саймон плотно сомкнул губы. — Помнишь, я говорил тебе про ту хрень со звездами? — МакТавиш устроил голову на уголке подушки и прикрыл глаза. — Если эта сказка существует, то она определенно про нас, элти. — Это все эмоции, — Райли терся о толстовку ухом. — Не притворяйся идиотом, Саймон, особенно когда я прекрасно знаю, что ты таковым не являешься, — клыки мелькнули в ряду обнаженных в кровожадной улыбке зубов Джона. — Ты сказал… — Я помню, что я сказал, Джонни, — прервал его Гоуст — если от него требовалось признание, подтверждение, то Джон его получит. — И я всегда имею в виду каждое слово, что произношу вслух. — А… как? — выдохнул Соуп — Саймон слышал, как в глубокой полутьме колотится его сердце, а, может, это из груди собиралось вылететь его собственное, калеча и без того пострадавшие ребра. — Как коллега? Как человек? Как альфа? — Как Джон МакТавиш, ебучка которого захлопнута, а сам он занят делом, — теперь Саймон улыбнулся осознанно, зная, как странно на нем выглядела эта эмоция. Джон глубоко и судорожно сглотнул, качая подушку в руках и дергая одновременно обеими ногами, ударяя подошвами по полу. Он выглядел эмоционально выжатым, где-то на грани принятия серьезного решения, а Саймон — наконец чувствовал себя легко. Он не показал себя слабым, он не остался половой тряпкой, он даже не испортил с ним рабочие отношения — он просто высказал вслух то, что думал о нем, слегка приврав о масштабе чувств. Нахватавшись кусочков взаимности, тяжело было держать его внутри, и такую слабость Саймон испытывал впервые в жизни. Его тянуло сказать это еще с первого взгляда, но он преодолел это притяжение, проиграв только сейчас. Эти чувства не для него, эти шансы не для него — но как же, черт возьми, волнительно и приятно видеть в лице напротив не смех, а действительно глубокие мысли. — Знаешь что, Саймон Райли, — выдохнул Джон. — Ты мне тоже нравишься. И все. Небеса не разверзлись, земля не покрылась трещинами от смещения тектонических плит. Озвученная вслух взаимность тепло разлилась по всему телу, на несколько мгновений не давая вздохнуть даже болезненным ощущениям. Видел ли кто-то еще Саймона таким — открытым, настоящим? Без маски — символа его долгой и тяжелой работы; с его настоящим лицом — местами покусанным прожитыми годами, местами не растерявшим присущей омегам нежности. Кажется, даже Гоуст себя таким не видел. Во рту у Джона пересохло, он то и дело нервно облизывал губы — это так сильно отличалось от него обычного, улыбчивого и невозмутимого. Не хотелось думать, что он младше и наверняка еще больший придурок, чем Саймон представлял себе. Не хотелось вспоминать о разнице в званиях. Не хотелось думать о том, как это смотрелось со стороны. Хотелось просто заставить этот момент замереть в воздухе и побыть вот так подольше — смотря друг другу в глаза и наслаждаясь тишиной, в которой между материками и стратосферой еще не пробежало молнии и дождя. — Люди обычно после такого целуются, — пуф — и Джон смел все напряжение куда-то под придверный коврик. — Мечтай, — Саймон закатил глаза, но был благодарен МакТавишу за то, что он не покатил этот разговор в колодец, из которого они не смогли бы выбраться. — Только и делаю, — хамоватая улыбка окрасила бледные губы. — Ты, наверное, — не все же только Джону делать первые шаги — внутри Саймона ничего не умерло бы, дай он слабину и здесь, — можешь сесть рядом. Дважды Соупу повторять не надо было — стоило Саймону моргнуть, как Джон уже устраивался рядом с ним на кровати, пока что сохраняя безопасную дистанцию на случай, если Гоуст передумает и решит начать защищать территорию. В движениях альфы чувствовалась внимательность — он хотел быть рядом, но не тревожить личное пространство Саймона, хотел подбираться к нему мелкими шагами; кажется, где-то он чувствовал Гоуста лучше, чем сам омега. Это приглаживало чувство правильности собственного выбора по шерсти, заставляя его мурлыкать и дремать на теплой груди. — Поверить не могу — сижу рядом с течной омегой, которой только что признался в чувствах, и боюсь даже за руку взять, — Джон хихикал, словно смущенный мальчик. — А еще ты сидишь рядом со своим лейтенантом, — это было напоминанием для обоих, просто чтобы в очередной раз прощупать границы. Но Саймону не нужны были ответы на вопросы. Рядом с Джоном и без его болтовни было все понятно. Как будто так и должно было быть — темное время суток, его толстовка разделяет чувствительную кожу на облезлом затылке и холодную стену, его наконец полноценное присутствие рядом — не голос в наушнике и не случайное касание от необходимости. — Держу это в голове, чтобы придать этому хоть какой-то смысл, — МакТавиш глубоко дышал. — Разве этому нужен смысл? — спросил Райли — свое он уже отволновался, стоило ему впервые встретиться с глазами Джона, теперь пусть это накатывает на Соупа, он будет только рад быть с ним в этот момент. — Ты прав, ты чертовски прав, — тыльной стороной ладони Джон елозил по губам, искоса смотря на Саймона, словно боялся, что все это один температурный сон и он вот-вот проснется. — Но можно мне еще немного поразъебываться на эту тему? — он улыбнулся. — Сам Саймон Райли признался мне в любви. — Я не сказал, что я люблю тебя. Я сказал, что ты мне нравишься. — Разве это не одно и то же? — Нет. Джон был прав — это было спущено им откуда-то сверху, уж неважно, были ли их имена написаны на одной строчке в какой-нибудь архивной книжке на полках кабинетов Небесной канцелярии, выплюнула их после смерти звезда или иная сила свела их вместе. Саймон не чувствовал нужду говорить лишнее, объяснять каждое свое слово — Джон сидел рядом и просто впитывал все несказанное из тишины. Райли был с альфами в разных ситуациях и позах, слышал и говорил разные слова, многие из которых были взяты прямиком из диких грязных фантазий, но ничего более близкого и интимного, чем то, как они с Соупом сидели сейчас, даже не касаясь друг друга, у Гоуста не было. После нескольких минут комфортного молчания мало стало обоим, разыгрывая шахматную партию, ход снова сделал Джон — оторвал руку от своего колена и поднес ее к лицу Саймона, пока что не касаясь обожженной кожи на щеке. Глотая волнение, Саймон обхватил руку Соупа своей и приложил к своему лицу, позволяя подрагивающим пальцам обнять изгиб его челюсти. — Знаешь, Саймон, — голос Джона хрипло падал на каждой гласной имени омеги, — это словно наблюдать одно из Чудес света. — Ты слишком большого обо мне мнения, — глухо усмехнулся Райли, нежась о грубые горячие подушечки пальцев руки МакТавиша. — Я не занимаюсь идолопоклонничеством, — шепнул Джон. — Я просто чувствую. — Пока что никто не ограничивает тебя в твоих чувствах, — Гоуст тоже перешел на шепот. — А завтра, м, элти? — МакТавиш оглаживал высокую скулу Саймона большим пальцем, смотря на него, как на самое редкое сокровище на свете. — Скажешь мне, чтобы я катился нахер? — Возможно, — ладонь Джона тепло накрывала поврежденную кожу. — Знаешь, элти, это нормально, — Джон воспринимал это как вызов, думал, что ему нужно переубедить Гоуста, заставить его думать обратно, но Саймон тоже не пальцем деланный — умел пошутить в неподходящий момент. — Может, ты думаешь, что мы для такого не созданы, но задница тоже не была придумана для того, чтобы в нее трахаться. — Мне кажется, — Саймон закатил глаза, — я уже говорил тебе, что мне нравится, когда у тебя защелкнута хлеборезка. — Да ладно, — Джон ухмыльнулся. — Тебе нравится, когда я делаю своим ртом некоторые вещи. — Например, молчишь. Джон усмехнулся и подсел к нему ближе — теперь плечо Саймона упиралось куда-то в солнечное сплетение Джона и у него была возможность медленно прильнуть к нему, вклиниваясь головой в изгиб шеи. Рядом с ним было так тепло и спокойно, словно событий прошедших дней не было, не было лычек на погонах, не было ничего, что могло бы помешать им прерваться уютный момент долгожданной близости. Саймон вздохнул, прижимаясь переносицей к шее МакТавиша, запах, едва сошедший с кожи крупными масляными каплями, первородный, обволакивал судорожно сжимающееся сухое горло. Джон не дышал, медленно обнимая плечи Саймона рукой — еще немного, и омега оказался в кольце рук МакТавиша и был спрятан в коконе, сплетенном из учащенного сердцебиения и спутанного дыхания. — Зануда, — прошептал Джон. — Ты ужинал? — Конечно, — Райли не мог отказать себе в том, чтобы провести по шее альфы носом. — Здесь меня никто не нянчит, если говорят — то приходится делать. — Когда ты вернешься в строй? — МакТавиш же боролся с желанием стиснуть щеки Гоуста и посюсюкаться с ним. — Крайний срок — полтора месяца, — передал опасения врача Саймон. — Надеюсь разъебаться с этим пораньше. — Прайс пригласил меня поработать в ОТГ еще, как минимум до тех пор, пока ты не поправишься, — Джон приглаживал короткие волосы Саймона от виска к затылку, в меру крепко обвивая рукой. — Надеюсь, еще будет возможность поработать вместе. Надеяться на что-то хорошее, когда вся их жизнь была борьбой с плохим. Лишь загремев в госпиталь, можно было расслабиться и подумать о себе, время от времени переключаясь на попытки задавить нарастающее чувство вины из-за того, что у него не было возможности работать. У них, словно у самураев, не было цели, а только путь — за одной головой назначалась друга, за второй — третья, умирали солдаты, уходили целыми поколениями, а проблемы оставались все такими же глобальными. Здесь, с Джоном — как на вершине туманной горы, настолько высокой, что облака оставались под ногами, с которой не видно было всего происходящего внизу пиздеца. Кажется, Джон испытывал тоже самое. Даже если что-то менее масштабное — он испытывал. Это наконец было не безразличие и не недопонимание. — Гоуст, — они сидели так настолько долго, что за плечами осталась полуночная отметка на настенных часах в коридоре; Саймон приоткрыл глаза и понял, что он задремал, — ты не разогнешься утром, если заснешь в такой позе. — Ты прав, — Саймон потер глаза и отстранился от Джона, тут же окунаясь в холод палаты, — пора ложиться, — он лег на спину и наконец смог с удовольствием улечься на спину. — Хотел бы я, чтобы ты не уходил, — бросил он косточку напоследок, улыбаясь в подушку. — О нет, не разбивай мне сердце, элти, — Джон нависал над ним, упираясь рукой в стойку кровати, — я же прям здесь лягу немытый. — Я еще хочу, чтобы шныряющие здесь медсестрички завтра не шептались об этом между собой, — фыркнул Саймон. — Я тебе уже говорил, что ты мастерски отнимаешь подаренную надежду, — МакТавиш смотрелся так величаво и соблазнительно, когда гравитация тянула вниз перышки слипшихся растрепанных волос и дог таг на цепочке. — Говорил, — Райли протянул руку и толкнул кончиками пальцев круглый жетон, — повторяешься, МакТавиш. — Как и ты со своим идиотским «желаемое и действительное не всегда совпадают», — поддразнил его Джон. — Сказку на ночь? — Остановлюсь на поцелуе в лобик, — Саймон прикрыл глаза. Сверху послышался смешок, затем сухие губы коснулись горячего лба Райли. — Как пожелаешь, — проникновенный шепот раздался у самого уха, затем Соуп снова поцеловал его переносицу — кто знает, когда у него еще будет возможность посмотреть на лицо Саймона без маски, особенно — прикоснуться. — Oidhche mhath, mo nèamh, — Джон легонько боднул его лоб своим и выпрямился. — По-английски, МакТавиш. — А вот мучайся теперь, — еще один несдержанный поцелуй в висок. Когда ушел Джон, Саймон вытащил телефон из-под подушки и несколько часов провел в попытках найти перевод сказанной Джоном фразы. Дурацкий гаэльский — нельзя было подобрать слово по транскрипции, и Райли просто перебирал все приходящие ему в голову слова — сначала ругательные, затем язвительные, потом перешел на чувственные пожелания. Оказалось, что Джон пожелал ему спокойной ночи, назвав его «своим небом». Ебанный МакТавиш, ебанные чувства, ебанное все — но на лбу так приятно пылали поцелуи альфы, и сожаление, грызущее его позвоночник, уходило на второй план. *** — Вот, все, не еби мозг, мажь крылья носа, больно, зато работает, как китайские дети на заводе по пошиву кроссовок — недорого и эффективно, — Николай сунул Саймону в руки крошечную круглую жестяную баночку с красной звездой — отвратительно пахнущим содержимым Николай уже щедро намазал нос Гоуста, отпирающегося всеми способами, но не имеющим возможность сбежать далеко — отмахиваться костылями от Николая было приглашением русскому на битву на шпагах, в которой Саймон соснул бы по самые гланды и вымаливал бы прощение, валяясь на полу. — Еще раз — как называется эта залупа? — Саймон, сгоревший после первого применения мази, но задышавший впервые за несколько дней, с одной стороны был безумно благодарен Николаю за помощь, с другой — думал, что пилот хочет прикончить его изощренным способом. — «Звез-доч-ка», — напомнил Коля, пригрозив ему кулаком. — Чтоб по нашему возвращению был как огурчик, — он больно двинул Райли по ребрам и прыгнул в кабину вертолета. Шутки закончились — началась работа. Джон заходил к нему на следующий день — они вместе поужинали, не слезая с кровати, болтали о сделанной и предстоящей работе, мило подержались за ручки, стараясь не болтать вслух о нежностях, которыми оба были переполнены; а там заглохла и течка, восстановились силы, в родную гавань вернулась логика и желание вернуться на службу как можно скорее. Соуп и Роуч угнали в Южную Корею, откуда вплавь добирались до Северной на миссию по ликвидации очередной вскрытой ячейки, МакМиллан и Прайс были в Америке по своим старым вопросам, Газ — снова работал в ЧОП «SAS», на этот раз охраняя метро в период подготовки к рождественским ярмаркам. Как только доктор выгнал его из лазарета и предписал ему заглядывать в процедурную раз в несколько дней, Саймон взял на себя обязательство с злобным взглядом сидеть в их переговорной и выполнять всю бумажную работу, позволяя парням, вернувшимся с задания, отдохнуть подольше. Ребра заживали хорошо, ожоги светлели, разбитое состояние по утрам отступало, появился аппетит, заваленный бумажками стол целыми днями был освещен настольной лампой. Дни проходили уныло и медленно, общаться с кем-то вне своего отряда Саймон не хотел. Под плотной курткой-авиатором Саймон прятал одну из толстовок Джона — ту самую серую, которая вобрала в себя запах Соупа каждой ниткой. Вечером в штаб-квартире мелькнул Газ, поздоровался, поменял трусы, украл со стола Саймона булку с сосиской — и убежал. Поздним вечером телефон Саймона несколько раз с небольшими интервалами пиликнул на столе, но Гоуст, закинув ногу на кресло, был увлечен графиками отпусков, которые приходилось переделывать каждый две недели, ибо никто не ходил в отпуск вовремя. Кофе стыл в чашке, запах с воротника толстовки выветривался, менялся на односложный запах пота Саймона, выбеленный подавителями. Свежая хрустящая хлопковая балаклава плотно облегала лицо — но не было такого приятного давления, как от горячих пальцев Джона. Без него было скучно. Когда перед глазами поплыли цифры, Саймон залез пальцами в прорезь балаклавы и начал тереть глаза с такой силой, что начали заламываться пшеничные ресницы. «Как думаешь, дать ему по заднице?» — гласило сообщение от незнакомого номера, уведомление от которого светилось на экране блокировки. Саймон подумал, что он вдавил себе глаз внутрь и буквы на обратной стороне черепа перемешались, вырисовываясь в случайном порядке. Но нет, сообщение было реальным — даже не рекламным пуш-уведомлением от приложения по доставке еды. Британский неизвестный номер писал в WA, фотография в профиле — воющий на луну волк, имя в профиле — «Джонни». «Эй, элти, скучаешь?» «Кушаешь нормально? Как там твои очаровательные щечки, заживают? Мы тут мокнем под ссаным дождем уже третий день. Роуч заебал» На прикрепленной фотографии Гэри лежал на снайперской позиции в дождевике, который не спасал, ибо с МакТавишем они лежали в луже. Уперевшись ногами в мокрую почву, Сандерсон смотрел в прицел, дождь хлестал по его спине. Ногу Соупа в кадре тоже было видно. «Лежит тут, заебал. Сижу в кустах уже второй час, как на ладони у чмошников из «Конни», а он не хочет меняться со мной местами» «Как думаешь, дать ему по заднице?» «Я надеюсь, что ты воткнул свою симку в свой долбаный телефон, Джонни» — улыбка Саймона полезла вверх. «Надейся, у нас Starlink в рюкзаке. И даже в «три в ряд» можно поиграть. Ну так что делаем с Роучем? А то мне кажется, что он задремал» «Если ты пытаешься завязать диалог со мной, используя жопу Роуча, как предлог — то это просто пиздец, сержант» «Я же не могу использовать как предлог твою жопу» — улыбающиеся смайлики прилагались. «Скинь мне свои координаты, я позвоню истребителям, пусть составят вам компанию» «Лучше бы ты сам прилетел. Хотя я не особо хочу, чтобы ты мок под дождем. Ладно, элти, у нас движ — напишу позже. Не бросай в черный список — я тебя все равно найду» — после этого МакТавиш пропал, но Саймон был уверен, что Джон был в полном порядке. Джонни вернулся ночью с пожеланием сладких снов, а с тех пор регулярно заглядывал в их с Саймоном диалог; то скидывал смешные картинки, то абсолютно оторванные от реальности умозаключения, то интересовался делами, то отправлял фотографии рабочей обстановки — бояться русских при пользовании зеленым мессенджером смысла не было, а американские спецслужбы в переписках солдат и не такое видели. Саймон отвечал практически всегда минута в минуту, часто ловил себя на мысли, что ждал сообщения от Джона, религиозно таскал с собой мобильный и в какой-то момент — хотел написать первым, но пока Джонни был на миссии, тревожить его без повода было нельзя. Тем не менее, Гоуст сообщил Соупу об этом желании. «Советую тебе сесть, если ты стоишь. Сейчас думал о том, что хочу написать тебе первым, и сделал бы это, если бы ты был в Англии» — Саймон не подбирал слова долго, написал то, что думал. «Если бы я был в Англии, то никакая живая душа не удержала бы меня от того, чтобы примчаться к тебе и заебать тебя вживую» — ответ не заставил себя долго ждать. «Как минимум чтобы привезти тебе спагетти, говнюк, раз уж ты не можешь сообщить мне, жрал ты сегодня или нет» «Я занят» — Райли был окружен стопками бумаг и скрутился в комфортную креветку на стуле, занимаясь работой. «Чем ты там нахрен занят? Я сижу на мьянманской пальме и даже тут умудрился позавтракать» «МакМиллан передал мне немного бумаг, чтобы я не скучал» «Чем завтракал?» — хотелось проявить к нему немного заботы, раз уж он был так сух не все остальное время. «Курица по-мексикански, тосты с джемом, кофе с молоком» — неплохой пикник для пальмы. «Солидно. У меня в планах украденный у девочек из отдела статистики бутерброд и стакан сока» «Никогда не замечал, что ты так близок с ними. Рассчитываешь на киску после отбоя?» — ни одного дня без неудачной шутки от альфы. «В их вкусе другие киски, мне перепадет максимум бутерброд. А еще несколько советов о том, как жить эту жизнь, сестрички меня в этом плане не щадят» «Почему ты называешь их сестричками? Я имею ввиду омег» «Потому что они для меня таковыми и являются. Альфы же обращаются к другим альфам в неформальной обстановке «братан», среди омег тоже есть подобные прозвища. А я, как известно, хватанул лучшее из обоих миров» «Это выглядит так забавно, ты бы видел, какими мягкими становятся твои глаза, когда ты разговариваешь с ними. Действительно словно как к младшим сестричкам» — умиляющиеся смайлики засыпали их диалог. «Считаю, что они достойны немного уважительного отношения хоть от одного человека с членом на базе» — подвел черту Саймон, переводя глаза на часы — пора было заканчивать переписки и заняться делом, иначе через несколько часов припрется МакМиллан. «Ты не хочешь поработать, МакТавиш? Я слышу недовольство Роуча с другого континента» — мягко намекнул Гоуст. «Защищай его больше, защищай. Но тут ты прав, пойду сменю его» — без попыток переговорить Саймона не обошлось, но Джон быстро поймал наживку и пропал на некоторое время. Эти пятнадцатиминутные переписки развлекали Саймона каждый день, заставляли придумывать диалоги в голове, варианты остроумных ответов, думать, занят ли Джон, отдыхает, работает, в засаде, ждет детали миссии. Он занимал огромную долю его ежедневных мыслей, но заставлял сохранять позитивный настрой и приятно ждать встречи с ним снова. Это позитивно сказывалось на Саймоне — он проводил много времени за работой, но не забывал нормально есть и ходить к физиотерапевту, следуя регулярным напоминаниям Джона, и несколько дней спустя он почувствовал, что пора вернуть в свою жизни нагрузки. Корпус вряд ли справился бы с силовой тренировкой в зале, корсет тоже было нежелательно снимать, поэтому Саймон стряхнул пыль с беговых кроссовок и в сумерках отправился наматывать медленные мучительные круги по базе. Больше недели лежать на спине или сидеть на стуле с прямой спиной было настоящим мучением сколько не для тела, сколько для головы. Мысли плескались в ней через край, было сложно убегать от них, и всегда доступное средство избавления себя от навязчивости — работа — теперь отсутствовало, а усталость в кисти от заполнения очередной отчетной таблицы нельзя было сравнить с изнеможением после нескольких крупных выплесков адреналина от перестрелки, погони или томительного выжидания. Когда промокший вымотанный, но до ужаса довольный Саймон вернулся в свой кубрик, то, стягивая с башки мокрую маску и разлохмачивая пшеничные волосы, сразу же схватился за телефон. «Как ты себя чувствуешь?» «Саймон» «Са-аймон» «Гоуст, черт возьми!» — сообщения были отправлены с разницей в пятнадцать минут, как раз в промежуток, когда телефон Саймона лежал в кубрике. «Я бегал, чувствую себя отлично. А ты как?» — ответил Райли. «Куда ты, черт тебя дери, бегал?» «Решил пробежаться и посмотреть, как восстанавливается нога» — Саймон скидывал с себя мокрую одежду. «И как у нее дела?» — смиловался Джон. «Отлично. Дам ей небольшой отдых и через несколько дней вернусь к тренировкам» — хлопковые шмотки вместо пижамы тяжело шли по влажной холодной коже, еще и телефон в руках никак не помогал, но Саймон просто не мог выпустить его из рук. «Напомню тебе, что у тебя еще ребра сломаны» — забота Соупа была шершавой, но такой приятной. «Это просто трещины. Нога меня беспокоила больше» «Ты так и не ответил на мой вопрос» — ждать ответа от Джона больше пары минут было в новинку. «Какой?» «А» «После того, как ты ответил — стало нормально» *** «Я пожалуюсь тебе?» Саймон проснулся от этого сообщения — уснул щекой на почти разряженном телефоне, перевернувшись на живот и загребая подушку под себя. За окном снова было дождливое утро, вероятно, шум непрекращающегося ливня и убаюкал Саймона в первую очередь. Звук уведомления прорезал его сон, заставляя резко вскинуть голову — на макушке все еще сидела приподнятая балаклава, сминая влажные после душа волосы, резинка штанов сползла вниз, один носок отсутствовал; как обычно, спал беспокойно. Джон не казался ему человеком, который мог быть разочарован в чем-то — в нем была непотопляемая искра, которая сияла всегда, неважно, заливал ее мощный ливень, тушил ураганный ветер или топтали ботинками с металлическими носами. Они не были знакомы долго, и это было нормально — узнавать о не самом близком человеке что-то новое, но серьезность сообщения застала Саймона, едва разлепившего белые ресницы, врасплох. «Я с радостью послушаю, но если там что-то серьезное — я доложу на тебя психотерапевту» «Я думал, мои секреты в безопасности с тобой» «Ладно, там ничего серьезного. Я же не шизик какой-нибудь» «А других в SAS не берут» — Саймон провел сухой ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть с себя остатки сна. «Я как раз об этом» — Джон не переставал тревожить Гоуста. «Легкий кризис идентичности?» — держать разговор в настроении легкого похуизма было защитной реакцией — Саймон действительно переживал и боялся того, что Джон может сейчас сказать ему. «Так я не первый обращаюсь к тебе с этим вопросом?» «Некоторые вещи не поймет даже самый лучший психотерапевт — просто потому что знает о войне только по рассказам других и никогда не был за ленточкой. Не думай, что ты один это чувствуешь, мы все сталкиваемся с растерянностью. Если у тебя что-то не получается, то мы всегда на подхвате — не зря же мы ОТГ «один за одного», Джонни» — правильных слов в такой ситуации никогда не было, но Саймону хотелось сказать что-то кроме унизительной шутки. Тем более, Прайс уже пригласил его в их ряды, можно было не отгораживаться боязнью привязаться — наоборот, стоило связать себя с ним как можно ближе. Саймон просто пытался найти своим ощущениям практическое применение. Ему нравилось, что он просыпался, а на телефоне уже было сообщение от Джона — значит, МакТавиш даже в пылу работы думал о нем, а когда сообщение было такого содержания — значит, еще и доверял ему, хотя прекрасно знал, что за вредный человек Райли. «У тебя там где-то подсказка висит?» — с облегченным выдохом можно было встретить послабление в напряжении тональности сообщений Джона. «Да, скопировал сообщение кэпа, сохранил в заметках, пересылаю по необходимости» — Гоуст поднялся с кровати и потянулся — меж потрескавшихся ребер все равно закралось желание болтать с Джоном до тех пор, пока он не убедится, что с ним все в порядке. «Это все равно больше, чем я мог себе представить» — ответил Джон. Саймон почувствовал легкое смущение — ему казалось, что он мог сделать больше, чтобы МакТавиш почувствовал себя нормально, что бы там с ним не происходило, но вместо этого — словно отшутился от него. Пока он придумывал, какими словами сгладить ситуацию и вернуть серьезность своим сообщениям, Соуп написал снова. «Саймон» «Тебе бывает страшно?» «Да» — слегка подумав, ответил Райли. «Что ты делаешь, когда тебе становится страшно?» «Смотрю своему страху в глаза» «А что если страх посмотрит в ответ?» «Всади ему между глаз, Джонни. Страх убивает разум» «Вот это дух, элти, вот это дух» Удовлетворения от этого ответа Саймон не получил, чувствовал, что ему нужно сказать больше — но как сказать больше, если всю жизнь ты учился делать наоборот? Выражать свои чувства в иной форме, кроме как саркастичной — было для него показателем слабости перед человеком, перед которым не стоит преклонять колено. Но Джон не пытался превзойти его, возвыситься и нависнуть над ним, показать ему свои острые клычки — он воспринимал его, как человека. Интересовался его здоровьем, его аппетитом, умел видеть в нем авторитет и не переходить за допустимые границы. Черт, да что с Саймоном бы сделал другой альфа, если бы Райли так беззаботно признался ему в чувствах, беззащитно сидя на койке в лазарете? Любой другой альфа нашел бы способ начать вить из Саймона веревки, чтобы поскорее заполучить желаемое — тело, мольбы, метку, эмоциональную привязанность, расслоение характера, чтобы поскорее влиться в паззл альфы. Но Джон доверительно рассказывал ему о своих слабостях, Джон по возможности заботился о нем и Джон не просил у него быть таким же к себе. МакТавиш радовался мелочам, когда дело доходило до них двоих — даже если это была суховатая переписка. Это притягивало Саймона к нему еще сильнее. Хотелось увидеть, как Соуп будет подтаскивать его к более глубоким отношениям, хотелось дразнить и подыгрывать ему. «Ты можешь всегда рассказать мне о том, что тебя беспокоит» «Слышишь, Джонни?» «Спасибо, Саймон, это правда мне очень помогает» Несколько дней у Джона и Роуча выдались загруженными — Саймон видел расшифровку радиопереговоров, приходящую в командный центр. Их диалог тоже встал на тормоза — не каждый день они ограничивались пожеланиями доброго утра, часто пропускали «спокойной ночи», а Саймон заходил в их диалог и листал его, словно пытаясь найти подтекст в каждом сообщении Джона — что он мог иметь ввиду, когда писал это, было ли это намеком или чистейшим полетом мысли? Райли нашел себя в неудобном положении — он волновался за Джона так, словно МакТавиш был маленьким ребенком, а не здоровенным мужиком. Он не думал о нем «с ним все будет нормально, он справится», он барахтался в «я далеко от него, я не смогу ему помочь, он там совсем один», что противоречило всякому здравому смыслу — как минимум потому что в этот момент с ним был Гэри. Саймон никогда не сталкивался с такими мыслями и часами переваривал их в тишине кабинета, порой зависая с занесенными над клавиатурой пальцами на продолжительный период времени. Утром нового дня, после легкой пробежки, завтрака и новой порции рутины в лице разноцветных папок от десятка ведомств, что докладывали им определенную информацию, телефон Саймона моргнул уведомлением. Не отрываясь от листа и пытаясь поиграть в Юлия Цезаря, Райли поднял его со стола и не удивился — это был Джон. «Кэп не докладывал на базу?» — по рабочим вопросам было не принято вот так вот разговаривать в сообщениях, а значит МакТавиш просто искал повод завязать диалог; как будто бы он, нахрен, ему был нужен. «Нет, тишина с утра» «С ним все в порядке?» «На усах этого старого шакала держится все ведомство, его достанут даже с того света» — фыркнул Райли. «А-ха-ха, ну да, уж это я знаю. Кажется, ты давно с ним знаком» «Да, около двенадцати лет» «Ого, я даже близко не так много, может, года два-три. А как вы с Прайсом познакомились?» «Засекреченная информация» — Саймон улыбнулся. «Ой, ну да, конечно, так просто ты мне и рассказал» — Райли мог видеть перед глазами недовольный напыщенный оскал МакТавиша. «Не в сообщениях же. При встрече расскажу» «Тогда ты сможешь сделать это совсем скоро» Саймон сначала испугался, что с его сердцем что-то не так — оно пропустило несколько ударов, но когда заработало снова, то приливающая к лицу кровь заставила тонкую кожу вскипеть похлеще тропической лихорадки. Вспыхнула шея и ключицы, ароматические железы требовали прикосновения, дыхание перехватило в горле. Спустя несколько секунд его отпустило — дрожащими пальцами он коснулся экрана. «Вы прилетаете?» «Поэтому и спрашиваю, где Прайс. Он должен дать отмашку» «Он точно не задержит вас в командировке дольше положенного» — Саймон крупно сглотнул. «Тогда ждем» «Я рад, что увижу тебя» — этого сообщения Гоуст словно ждал тысячелетие. «Я тоже» — молниеносно написал он в ответ. Рабочее настроение, так и не нагулянное с утра, выветрилось окончательно, Саймон уже придумал себе, что увидит МакТавиша завтра утром и… И что дальше? Бросится обнимать его? Бред, они на работе, может еще сделать это на плацу на глазах у всей базы. Потащит его обжиматься в угол? Тоже несусветная чушь, он хотел этого до безумия, но не мог опускаться до исполнения всех своих низменных желаний. Постучится к нему в комнату или подождет, пока тот останется один после брифинга? И будет выглядеть так, словно облизывает все дверные косяки в попытках встретиться с Джоном. Сожрет свою гордость, подавится ею и будет ждать, пока Соуп сам подойдет к нему поздороваться? Да Райли, нахрен, умрет в ожидании до этого момента. «Саймон, как ты спишь?» — вдруг спросил Соуп. «В каком смысле?» «Нужно ли тебе пространство, ну, чтобы там никто не шевелился под боком» «Нет, я к этому спокойно отношусь» «Тогда, в госпитале, правда неуместно было бы лечь спать вместе. Но у меня в кубрике лишних глаз нет» — предложил Джон, и Саймон поднялся со своего места, неловко наступая на вывихнутую ногу, но продолжая прихрамывать во время безудержного хождения по комнате кругами — сидя эту информацию воспринять и переварить было нельзя. «Почему не у меня?» — конечно же, блять, нельзя было просто согласиться, обязательно нужно спросить какую-нибудь хуйню. «Буду стучать тебе по дверям среди ночи, буду пачкать твои простыни своим запахом. Ты ранняя пташка, сможешь проснуться и не беспокоиться, что у тебя в койке лежит какой-то мешок с костями. А еще если тебе станет некомфортно, ты сможешь просто встать и уйти, тебе не нужно будет расталкивать меня и выгонять» «Я скажу честно — я тронут тем, что ты подумал об этом, а не просто подъебал меня» — «тронут» это было слишком легкое слово для описания культурного шока Гоуста. «Ну что сказать, элти, ты имеешь дело с джентльменом. Обещаю даже помыться» — Саймон был так благодарен Джону за его умение рассеять все напряжение. «Узнаю тебя, а то уже начал думать, что тебя подменили» «Так… что ты думаешь?» «Я в деле. После отбоя буду укладываться у тебя. Код от комнаты?» — Райли потер чувствительную шею. «1503, твой День Рождения» — еще один выстрел по коленям — ну, хотя бы не по щиколоткам. «Признавайся, откуда информация? В личном деле ее нет» «Я это уже понял, сразу после того, как в него заглянул. Пришлось выиграть в карты у одного солдата, который предпочел остаться анонимным» «Ты ебнутый, Джонни» — кажется, МакТавиш даже по сообщению понял, что Саймон был в восторге. «Учусь у лучших. ЕТА сообщу позже» *** Последний раз чувство трепетного ожидания Саймон испытывал в далеком детстве, когда все ближе и ближе была дата Рождества. У него не всегда был праздник с картинки — не было гирлянд, елки, рождественских чулок, подарков под елкой рождественским утром; но почти каждый год Манчестер засыпало мелким колким снегом, кусавшим щеки на пронзительном ветре, новогодних украшений предостаточно было разбросано по всему городу, по телевизору показывали уютные кашемировые фильмы, а соседи приносили запеченное мясо с клюквой, запеченный пастернак и «свиней в одеялах» на следующий день, поздравляя малышей семьи Райли с «Днем Подарков». Рождество давно самая тяжелая годовщина для Саймона, и приближение этой даты было сложным испытанием. Однако, теплое чувство навсегда осталось где-то в глубине сердца. И сейчас, после того, как Джон сообщил ему, что они будут на базе примерно часов в десять-одиннадцать по местному времени, это чувство неожиданно вспыхнуло снова. Он ходил из помещения в помещение, то сунув руки в карман, то беспокойно перебирая маску руками — безумно ждал этой встречи, словно не видел МакТавиша миллион лет. Заняв себя работой, Саймон кое-как дотянул до девяти — МакМиллан не заценил блестящих глаз Саймона и подкинул ему еще несколько папок от разведки. Без полевой работы было очень скучно, компенсировать эту скуку перебиранием бумажек было нельзя. Сегодня — это было уже не важно. Если бы Саймон влюбился в старшей школе, а не потратил свою юность на выживание, то это ощущалось бы также. Первая теплая сладкая невинная любовь, в которой каждый взгляд — это событие. Со своей подушкой и в просторной одежде Саймон стоял перед дверью в кубрик Джона. Он не сомневался в решении прийти в спальню МакТавиша, он стеснялся, чувствовал себя чужим, неуместным. Код идеально подошел, замок мягко щелкнул, отворяя дверь и пуская Гоуста в темную прохладу. Кровать Соупа была заправлена по линеечке — побочный эффект службы в регулярной армии. Комнату от нежилой отличало лишь несколько деталей — рюкзак у изголовья кровати, китель без нашивок на спинке стула, смятое ушко подушки. Саймон не знал, мог ли он безнаказанно притронуться хоть к чему-либо. Джон спал здесь ночь, может две, но на каждой горизонтальной поверхности лежала вуаль его запаха. Плотно закрыв за собой дверь, он положил подушку на кровать и сел на нее, не дыша. За плотно сдвинутыми шторами шумел дождь — Саймон надеялся, что он не будет настолько критичным, что метеослужба объявить нелетную погоду. Холодный запах Джона пряно грел глотку, словно Гоуст хлебнул раскаленного пунша на искристом морозе. Его подушка холодной лежала на краю кровати, пока он, стянув балаклаву, щекой лежал на подушке альфы. Тишина, тикающие часы на стене, вой военной базы, приглушенный ноябрьским ливнем, чарующий вечер, для того, чтобы вынырнуть из короткого светового дня и погрузиться в сон. Чувство, что кто-то спешит к тебе, ставя тебя в приоритет, было очередной новинкой в жизни Саймона. Ожидание заставило его сомкнуть глаза и поддаться сну, который укутывал его патокой и путал в переплетении волнительных сюжетов. Саймон проснулся от скрипнувшей двери — в кубрик кто-то зашел. Не нужно было поворачиваться, чтобы понять, кто это был. Гоуст задержал дыхание, вслушиваясь в каждую мелочь — но хозяин комнаты тоже не шевелился. Кошки-мышки можно было продолжать бесконечно, но на этот раз Гоуст победил. — Поверить не могу своим глазам, — хрипловатый уставший голос дотек до ушей Райли. — Саймон, это ты? — скрип пыльных сапог пронесся по полу. — Или ты подложил набивную куклу вместо себя? — Набивная кукла бы тебе не ответила, а я могу и нахуй послать, — спросонья оскалился Гоуст, лежащий лицом к стене и повернувший голову к комнате — МакТавиш стоял над кроватью, грязный, как вывалявшаяся в луже собака, с черным гримом на лице, растрепанными волосами и настолько широкой улыбкой, что позавидовал бы Чеширский кот. Соуп присел на кровать, стараясь не вымазать ее пылью с формы полностью. Уставшие плечи тут же потянулись вперед, локти уперлись в колени, а беспокойные руки не нашли ничего лучше, кроме как сцепиться друг с другом. Саймон не был прикрыт даже простынкой, а одежда на нем не давала такого чувства тепла и разделения. Он чувствовал себя обнаженным. Ему нравилось, как искрящийся взгляд Соупа бегал по его лицу без балаклавы, изучал, вспоминал каждую детальку — чувствовал себя красивым, обласканный влюбленным взглядом. — Поверить не могу, что ты пришел, — шепнул Соуп, вытирая кончики пальцев о ткань одежды, прежде чем потянуть руку к лицу Райли — Саймон расслабленно ждал касания, жаждал его; они так долго не виделись, лишь бесконечно переписываясь, что образ Джона стерся из оперативной памяти, а сейчас его волной захлестнули глубокий любимый запах и тонкие невинные касания. Как-то даже не вязалось с внешностью и длинным языком МакТавиша то, с какой осторожностью он коснулся мягких волос Саймона и осторожно водил от виска по линии роста волос за ухо, касаясь ушной раковины, пылающей от переизбытка чувств. Словно Саймон был хрустальным для него, и даже слишком сильное касание — вызовет трещину на отполированной стеклянной глади. Это было в новинку для него — для всех он был омегой, способной выдержать нереальное напряжение, предназначенной для того, чтобы выдерживать это напряжение. Оказывается, не так уж и унизительно, когда к тебе относятся иначе. — Не понимаю, куда бы я мог деться, — картинно проворчал Саймон, подсаживаясь ближе к Джону и устраиваясь напротив него. МакТавиш восхищенно смотрел на него, не мог сдержать улыбку. Был ли кто-то в жизни Саймона, кто был так рад его видеть? Вряд ли. Джон касался его трепетно, осторожно, когда изгладил виски Саймона вдоль и поперек, то чуть сблизил их лица и ласково потерся кончиком носа о нос Гоуста — невыносимо. Ничего интимнее в жизни Гоуста, кажется, не было. — Я так скучал по тебе, — вместо всех жалоб на долгую миссию, крикливых пожеланий заботы о себе, ленивых требований обслуживать себя — МакТавиш, сидевший в тропиках несколько недель без душа и нормальной еды, пролетевший тысячи километров до дома, сидел напротив него и не дышал. — Думал о тебе постоянно. — Я… — как же оказывается сложно переступить себя и сказать вслух то, что ты думаешь на самом деле, боясь ранить свою гордость. — Я тоже, Джонни. — Поверить не могу, — Соуп тихо засмеялся — а вот его эго признания никак не трогали, — я знаю, что я повторяюсь, но я правда не могу поверить. Представлял себе это постоянно, но я даже не знаю, смогу ли произнести что-то вслух. — Не утруждай себя, — Саймон прильнул к его трепетному касанию. — Я и без этого понимаю. — Не зазнавайся, элти, — довольно фыркнул МакТавиш. — Тебе нравится, когда я заставляю тебя чувствовать себя особенным, — он читал его, как открытую книгу. — Ты просто ужасно воняешь, Джонни, — Райли решил не оставаться в стороне, ведь даже в одной кровати лучшей защитой оставалось нападение. — Как можно вонять сыростью и кострищем одновременно? — Точно также, как можно было простудиться в пожаре, — ехидно хихикнул альфа. — Я уже выздоровел, — пробубнил Саймон. — Я тоже сейчас помоюсь и буду как новенький, элти. Его пламенный опасный запах был погребен под промокшей хрустящей экипировкой, хотелось содрать с него все, до измученного жарой и соленым потом нательника, и впиться носом в отекшие ароматические железы, разрывая спрятанный в накопленной грязи огненный опасный запах, чтобы запомнить каждую тонкую нотку. Соуп держал его лицо, нежно перебирая пальцами по фарфоровым щекам, смотрел на него, как на самое большое сокровище. — Черт, реально чудо света, — подтвердил природу своего взгляда МакТавиш. — Ты можешь сходить уже в свой сраный душ и лечь? — прошептал Саймон. — А если я сейчас моргну — и ты исчезнешь, а? — Соуп чуть плотнее стиснул пальцы на висках Райли. — Я не согласен на такой расклад. — Я никуда не исчезну, Джонни, — религиозно пообещал Гоуст. — Ага, конечно, сны только так и говорят, — МакТавиш мягко держал его поближе к себе, оставляя между ними минимальное приемлемое расстояние. — Мне тебе вдарить по яйцам, чтобы ты понял, что ты не спишь? — Саймон прищурился. — Да, вроде совершенно не кошмар, — усмехнулся Джон. — Никуда не убегай, красотка, я скоро буду, — МакТавиш физически сдержал порыв поцеловать Саймона в переносицу; поднявшись на ноги, он щелкнул карабином на боку, стаскивая с себя разгрузку и бросая ее на стул на бегу. Вернулся МакТавиш быстро, шлепал мокрыми скрипящими шлепанцами по холодному полу, подсушивая отросший блестящий ирокез полотенцем, наконец смыл запах тяжелых металлов, мелкодисперсного пороха и душных джунглей, обнажая свой суровый плотный аромат, подчеркивающий казалось бы незаметные сначала солнечные морщинки, редкие серебристые волосы, созвездия мелких осколочных шрамов, хранивших внутри себя крошки бомб и пуль со всего мира, словно искрящиеся шармы с браслета Pandora. Они все — были ничтожествами по сравнении с ним. Более высокие, более сильные, более умные, более выносливые — он не пробовал их на вкус, но теперь он понимал, почему у него никогда не было желания. Саймон ждал. Ждал, пока заблудшая частичка давно погибшей звезды перестанет биться о вакуум темной материи и найдет его. С опозданием на многие и многие годы — но найдет. Отсюда разрывающие его от низа живота до верхушки сердца белые изящные бабочки, отсюда мгновенное понимание, что этот человек все доказал тебе еще в одной из далеких прошлых жизней, и с этим же доказательством вернется во всех последующих, отсюда доверие и прозрачность, которых остальным приходилось добиваться годами. Они все — они никогда не нужны были Саймону. Ему нужен был Джонни. И МакТавиш — чертов мелкий засранец — знал это с самого начала. Он говорил Саймону про танцы с гравитацией, что не нужно бороться и дать тихим водам втянуть себя на дно, дать слоистым воздушным вихрям подкинуть себя в стратосферу, не хвататься за берег и не тянуться к земле — принять это притяжение полностью, выкинуть пластинку с проигрывателя, потушить прожекторы, сойти с паркета — и навсегда осесть в кратере со своей звездой частичкой. Спина Джона в темноте выглядела точеной и прямой, молочное какао кожи было усыпано шоколадными крошками родинок, пигментированных пятен, шрамиков — цела бесконечная звездная карта, каждый космический объект на которой будет назван Саймоном. Обнимая подушку Соупа, Гоуст смотрел на то, как Джон натягивал футболку и наскоро трепал волосы полотенцем, тихо, с улыбкой смотрел в ответ и Джон, боясь нарушить похрустывающую тишину даже тихим вздохом. — Пригласить-то пригласил, а вот о том, чтобы мы поместились — не позаботился, — Джон встряхнул одеяло и присел на кровать, холодная после душа кожа выглядела сочной и упругой даже там, где обтягивала кости. — В тесноте да не в обиде, — прошептал Саймон. — Я люблю спать у стенки. — Отлично, я как раз люблю быть большой ложкой, — Соуп аккуратно втиснулся с краю, после нескольких неловких мгновений в попытках притереться плечами альфа взял свое — вынудил Саймона повернуться лицом к стене, обхватил его грудь рукой и крепко прижал к себе. — Тебе не холодно? Не дыша, Райли осторожно вливался в присутствие Джона, отчетливо чувствуя каждую горячую точку соприкосновения их тел. Его суховатые терпкие губы на основании черепа, скользящие по линии роста волос, его широкая грудь, все равно более узкая, чем грудь Сая, его крепкие бедра, касающиеся поясницы омеги, его холодная стопа, обвивающая щиколотку — нельзя было стать ближе, ведь ближе — это уже слиться в один дышащий организм. — Не холодно, — Гоуст не узнавал свой голос. — Это хорошо. Я могу вступить в неосознанную борьбу за одеяло во сне. Не стесняйся пиздить меня за попытки обокрасть тебя, — щекотливое бормотание Джона разгоняло остатки сна. — Ты очень долго летел домой, Джонни, давай поболтаем завтра? — сглотнул Райли. — Как скажешь, счастье мое, — тут же зевнул Соуп, уютно скручиваясь у сгорбленной спины Саймона. — Захочешь убежать с утра — разбудишь меня? — попросил он. — Хорошо, — Саймон накрыл своей рукой его ладонь, лежащую у себя на груди. — Обещаешь? — Обещаю, Джонни. Перестановку Саймон делал на «Авалоне» несколько недель назад, но ощущение оставалось таким же цепким и горячим, как и тогда. Желая одного лишь небольшого касания рукой перед сном, он утыкался лицом в холодную стену ночь напролет, а теперь — спал с другой стороны стены, в кровати Джона МакТавиша; даже смог получить несколько ответов на свои вопросы — Джон любил спать, укутавшись одеялом, Джон смешно сопел, вытянув губы трубочкой, Джон болтал во сне — но на своем дурацком гаэльском, Джон не отворачивался от Саймона ни на мгновение, не упуская ни одного прикосновения, которое он мог бы разделить с Саймоном. *** Рядовые в SAS и рядовые в регулярной армии не были одним и тем же. Рядовые регулярки — это словно вычистить все низшие слои населения, устроить среди них Олимпийские игры, раздать награды, а самые низшие места — забрать в армию. С перспективы Саймона все было именно так, свои четыре года в регулярной армии Британии он хотел бы забыть навсегда. В SAS все-таки был жесткий отбор, который Саймон не проходил, потому что вся его жизнь и служба были одним сплошным отбором в авиадесантный спецназ, но прямо сейчас перед лейтенантом Райли на полосе препятствий двадцать два крепких лба, на днях вернувшихся в Англию после первичных отборочных испытаний и получивших приглашение в запас, пытались не отдать душу Богу. Больничный лист Саймона все еще не был закрыт. Генерал Федерсон, прогуливающийся по базе одним утром и шарахнувшийся от вида лейтенанта Райли так, что аж приложил руку к кобуре с пистолетом — надеялся, что Гоуст уехал лечиться домой, дал ему разрешение не зарабатывать пролежни в офисе и попортить кровь новому поколению бесстрашных альф, которые после шестимесячного курса молодого бойца разъедутся по всей стране в разные подразделения. — Вы все должны понимать, что теперь вы становитесь автономными единицами, — Гоуст ходил вдоль ряда грязных, измученных солдат, пытавшихся поймать ускользающее от них дыхание после полосы препятствий в полной боевой разгрузке. — Теперь вам будут давать задания и инструменты для выполнения этих заданий — с вами никто не будет нянчиться. Чем более уникальное и эффективное решение вы придумаете, тем дальше вы пойдете. Теперь не имеет значение количество звезд, полосок и галок на погонах, — какой-то кривой выводок был в этом году, коренастые, беззубые, прыщавые щенки с юга Британии, которые прошли первичные, видимо, чудом — ибо почему они, молодые и здоровые, умирали уже после второго круга, а он, демонстрируя им базу, пробежал ту же дистанцию с вывихнутой ногой и переломанными ребрами — и даже не вспотел. — Теперь значение имеет только количество извилин в ваших головах, — он подошел к одному из рядовых — определенно напуганный коротышка с торчащими из-под каски грязными волосами смотрел на него, словно Гоуст был последним, что паренек увидел в своей непродолжительной жизни. — Можете показывать себя самым лучшим образом, только помните, что лучше спецназовцев стреляют даже олимпийские призеры по биатлону, — именно к нему Саймон подошел лишь потому, что услышал, как этот парень — рядовой Хэнсон — хвалился перед другими рядовыми тем, что выпустился из академии с самыми лучшими результатами на полигоне; Райли сложил спрятанную в перчатку руку в кулак и увесисто постучал альфе по каске, уверенно смотря в его глаза. — Наша фишка — хитрость и сила. Отдышались? — Саймон сделал шаг назад, оглядывая определенно не отдохнувших бойцов. — Умственный труд необходимо чередовать с физическим, поэтому вперед-вперед-вперед-вперед! — вскрикнул Райли, заставляя шеренгу рядовых прижать автоматы к груди и отправиться на полосу препятствий снова. С ними не было смысла церемониться, ведь их, как породистых щенков, уже через несколько месяцев застолбят командиры будущих подразделений и растащат выводок до самого чахлого — но нельзя было позволить смене атмосферы ударить в голову еще неокрепшим бойцам. Они могли пережить несколько тестов, могли пережить выживание в незнакомой местности, пленение, допрос и пытки, но пережить переход от бесполезного катания квадратного в регулярной армии до реально важной и ответственной работы в SAS — могли и сломаться. Больше не будет сержанта, который водит их за руку, больше не будет уютных казарм и расписания, больше не будет увалов четыре раза в месяц, больше не будет омег и бет, встречающих их у загороди базы — будет чистое нефильтрованное следование инстинктам, поедание того, что упало на пол вперемешку с ибупрофеном, двухчасовой сон будет засчитываться сразу за все увалы в месяц, а по первой все равно придется охранять метро в День поедания сосисок на скорость. Тяжелые времена куют сильных людей. Рядовые барахтались в грязи, Саймон с биноклем стоял на невысокой смотровой вышке — его бросили и лейтенант Конан, и майор Ричи, дав Гоусту вытрясти из новобранцев все кишки в одиночку; господи, а какой же ценный жизненный урок предоставлял им Саймон, ни за какие деньги не купить. Перед тобой может стоят двухметровый айсберг размером с ту самую часть, что обычно скрыта под водой — возможно, именно она в свое время потопила Титаник, в маске, с размахом плеч под два метра — и он будет благоухать жасмином и специями, будет омегой там, под кителем, жилетом и маской, и еще он — вы-е-бет тебя, если захочет. В SAS нужно было заканчивать пользоваться носом для того, чтобы найти девочку послаще, надо было припадать своим пятаком к земле, идти по следу и рассчитывать на худшее. В общем и целом, это было веселее обычных будней Саймона. МакМиллан, конечно, грустно просил его позаботиться о бумажной волоките, но Райли картинно сообщал, что ножка — бо-бо, и удалялся в свои покои, где его чаще всего уже ждали. Не новобранцы, чтобы устроить ему темную за то, что он делал с ними днем — птенцы шарахались от него похлеще генерала Федерсона. Его ждал Джон. Конечно, при соблюдении одного условия — Джон в этот момент должен был быть не на задании, но если МакТавиша обделяли работой, то он, как очень хороший мальчик, тихонько пробирался в кубрик Саймона и ждал его там — или проскальзывал к нему тогда, когда Гоуст уже готовился ко сну. Большего, чем Джон давал Саймону сейчас — не нужно было. Они вместе спали почти каждую ночь, неизменно Джон обнимал Саймона со спины, сладко утыкаясь губами в его шею, но чаще всего они просыпались на груди друг друга, и водить носом по шее желанного альфы с утра, поглощая носом любимый запах тела, бодрило сильнее чашки кофе. Они болтали часами, иногда жертвуя сном, чтобы рассказать друг другу что-то, что могло бы дополнить картину мира, они смотрели сериалы на небольшой громкости, чтобы среди ночи не было слышно того, что они ослушались команды отбоя, они частенько завтракали и ужинали вместе, пользуясь возможностью уйти из кафетерия в один из записанных за ними кабинетов. Это практически не меняло рутину Саймона, но добавляло к ней человеческого счастья. Джон не поменял своего отношения к Гоусту, сохраняя его уважительным даже в те моменты, когда они оставались наедине. Он не видел его мясом, каким его видели все остальные. Он замечал в нем то, на что было плевать всем остальным. Он мог осматривать его с ног до головы, а потом выдать что-то типа «я купил для твоих берцев новые стельки, чтобы ноги не мерзли, становится холодно» или «я заполнил твой ящик тем кофе, что тебе понравился у твоих девок в аналитике и статистике», а еще «я подумал, что в кубрике может дуть, заклеил у тебя тут окно уплотняющей лентой» и на логичный вопрос «а почему не у себя, МакТавиш?», он ответил что-то вроде «ты же не обязан мерзнуть у себя, если ты вдруг не захочешь спать со мной, тупая лента просто кончилась на твоем окне, а новую я смогу купить только при следующей поездке в город, так что я решил, что тебе она явно нужнее». Лента, сука. Для окна, блять! Чтобы он не мерз! Саймону в такие моменты хотелось плакать. Хотелось обнажить шею, завопить «кусай меня, мужчина, хоть сожри всего» — но все всегда было соткано из крошечных «но», которые не лежали на поверхности. Гоуст не поведется на хорошее поведение первый. Гоуст не будет бегать и умолять посмотреть на себя. А еще Гоуст первый не решит за них двоих, когда им нужно будет перейти на следующую ступень. Вот так всегда — сначала якшаешься с обмылками, называющими себя настоящими альфами и неиронично пытающимися подмять под себя Гоуста, сравнивая его с миниатюрными крошечными очаровашками в юбочках, а потом появляется тот, кто действительно тебя уважает, ценит, откровенно любит — а хочется, чтобы он ненадолго отодвинул свою идеальность в сторону и все-таки осуществил то, что не получилось у всех предыдущих. Загнал Саймона в угол и выебал его — это если говорить напрямую. Вязкая неудачная течка прошла, разум очистился от шальных мыслей, и теперь скинуть свое неуемное возбуждение и интерес ароматическими железами альфы Саймон уже не мог, приходилось придумывать оправдания по интереснее. Очередная партия попыток убежать от сил, применяемых к нему на этой планете, попытка взлететь, будучи бескрылым существом, попытка всплыть, будучи камнем. Если повнимательнее послушать обожаемых дам из аналитики, то Гоуст все делал правильно — показывал зубы, набивал себе цену, не давался просто вот так вот в руки и играл с жертвой. Конечно, Гоуст не рассказал бы им про них с Джоном даже под дулом пистолета — иначе на следующий день про них узнали бы во всем Херефорде те, кто никогда в жизни про них даже не слышал, Саймон лишь набирался опыта. Везде нужно было разнообразие, разлагаться от скуки с остальными членами ОТГ в качестве ежедневного тимбилдинга тоже было так себе. Вертолет без опознавательных знаков вырвался из-за густого темного леса, который укрывал собой Креденхилл. Накрененный вперед нос, запредельная маневренность и филигранная посадка на вертолетную площадку в таком темпе, словно это был не военный вертолет, а Uber в режиме «эконом» и водителю уже пора ехать тринадцать миль за другим пассажиром — за штурвалом был Николай, а это значило, что в кабине был его альфа. Саймон мог нащупать в себе это ощущение задолго то того, как вертолет с ним появлялся на базе. Сказка да и только. Новички были успешно выпотрошены, как рождественская индейка, кофе снова забыт на столе, а день в ожидании встречи — мчал словно улитка. Лишь когда брякнул их общий чат уведомлением о сборе в семь вечера, то Саймон понял, что наконец-наконец-наконец — они увидятся. Душный кабинет для брифингов сегодня был стерилен от запахов альф — каждый член ОТГ сидел на интенсивных подавителях в связи с частыми миссиями. Кайл и Роуч, замученные короткими регулярными вылетами, дремали в углу, Каллум вертел между пальцев самокрутку, Джон — сложил руки на груди и пустым взглядом смотрел в угол. Когда Саймон вошел, бесшумно приоткрывая дверь, каждый в кабинете попытался встретиться взглядом, чтобы очертить его присутствие здесь, и не дернулся лишь Соуп — топал ногой по полу часто, был в нетерпении. Вошедший Прайс начал сразу с дела — видно, что работы было много. Размахивая папками от разведки и слайдами презентации, капитан запел свою привычную песню, которая резко наскучила все еще расслабленному Саймону — несмотря на то, что он был на базе, его больничный скорее напоминал отпуск. Еще и взмокший затылок МакТавиша — все, что Джон показал ему за все то время, что Саймон был в комнате. Конечно, он делал это для того, чтобы не привлекать к ним двоим лишнее внимание — но Саймону так хотелось, чтобы Джон обозначил всем, что они рады друг друга видеть. Балансировать на противоречиях становилось все веселее и веселее. «Было холодно без тебя все это время» — Гоуст решил слегка поддразнить МакТавиша — а то почему только ему одному ерзать на стуле и мучаться, пусть альфа тоже слегка почувствует дискомфорт. Саймон услышал вибрацию в кармане разгрузки Джона, спустя несколько минут Соуп, не отрывая внимания от Прайса, достал телефон и прочитал сообщение. Между ним и Саймоном был ряд стульев, поэтому Гоуст мог с удобством облокотиться на спинку стула перед ним и наблюдать за личным спектаклем. Джон едва слышно нервно вздохнул, положил телефон на соседний стул и закрыл лицо руками, натирая его, как яблоко воском. Это не сильно выбивалось из поведения всех остальных в отряде — Газ пускал пузыри, проснется сразу после того, как Прайс назовет его полное имя, Роуч строил ратушу, МакМиллан шуршал самокрутками и бросал бумажки в мусорное ведро. Сообщение Гоуста определенно возымело эффект. «Если это месть за то, что я не писал вчера и позавчера — то это слишком жестокая месть» — спустя несколько минут Джон отпустил свое лицо и смог напечатать ответ. «О чем ты? Я просто пожаловался, что без тебя было холодно» — игриво продолжал Райли. «Ты прав» «Я искренне извиняюсь. Согрею постельку для тебя сегодня вечером» — Мать твою, Гоуст, ты слушаешь? — раздраженное ворчание Прайса пробралось в розовые воздушные замки Саймона, возвращая его на планету Земля; вариантов было два — напиздеть и отправиться драить казармы до следующего утра или сказать правду, получить пизды и возможно обойтись лишь парочкой нравоучений. — Нет, капитан, — пытать свою удачу Гоуст не стал, лишь убрал телефон в карман, не заметая следы преступления, и поднял глаза на Прайса. — Говорю — поздравляю с возвращением в строй, — даже самые радостные новости кэп сообщал таким голосом, словно кто-то умер — хотя, может, играла хрипотца в его голосе. — Через сутки полетишь с Газом в Армению — нужно зачистить и обыскать резиденцию Копылова — химика «Конни», до тех пор, пока туда не добрались официальные власти, — на слайды Прайс вывел фотографии большого белого дома, сделанные с дрона. — Копылов уже покинул страну крысиными тропами несмотря на запрет на выезд, визит местной полиции планируется через сорок восемь часов. Нужно найти любые подтверждения его связи с «Айманом» и другими группировками. Еще раз для закрепления повторять нужно? — Саймон бросил короткий взгляд на Гэррика — как назло, Кайл, сопевший всего минуту назад, сейчас внимательно слушал Прайса, и косячником оставался только Гоуст. — Все кристально понятно, сэр, — как побитый щенок, сказал Саймон. — Отлично, — облегченно вздохнул кэп, проглотив наживку. — Дополнительную информацию от разведки получу только ночью. Вопросы? — Прайс побегал взглядом между Кайлом и Саймоном, не получив ответа, хлопнул в ладоши. — Отлично. Кэл, пошли курить, я умираю. Свинтившие капитаны оставили Гоуста нянчиться с сержантским выводком, который тут же облегченно выдохнул и расползся по стульям. Соуп сел на стуле, закинув ногу на ногу — он казался слишком уставшим для того, чтобы вступать в тарантиновские разговоры Роуча и Газа. — Я ждал этого двенадцать лет в «Азкабане», — попытка потянуть спину Гэррика переросла в воодушевленный рык. — Господи, наконец я съебну из Британии погулять хоть где-то. — В Армении вкусные эти, — Роуч щелкнул пальцами, — как их… пельмени? — Хинкали вроде, — Гэррик пожал плечами. — Хинкали в Грузии, — Саймон вертел в руках свой телефон, думая, стоит ли ему написать Джону еще какую-нибудь гадость. — А в Армении тогда что? — Гэри влез на стул с ногами. — Вот может когда-нибудь съездишь в отпуск и узнаешь, — Гоуст поднялся на ноги и подошел к столу Прайса, чтобы найти что-то относящееся к делу, на которое ему предстоит отправиться. Внезапно он почувствовал волнение. Несколько долгих недель он торчал на базе и откровенно пинал члены — и в призрачном присутствии развлекающего его круглыми сутками Джона он пригрелся в этой безмятежной атмосфере спокойствия, простой рутины и безопасности, в которой его холили, лелеяли и не посылали морозить зад на край света или палить волосы на яйцах на другой край света. Прайс, честно сказать, застал его врасплох. Обычно Саймона не парило, что разрешение на работу его руководство получало без его участия, но сейчас — он снова потерялся в попытках разобраться в одной сфере жизни, забыв о главной — о работе. А вот Соуп, судя по всему, не забывал — сидел молча, не влезал куда не просили. — Я уже не знаю, может мне себе в икру выстрелить, хоть дома полежу, — потягивался Кайл. — Элти вон тоже не поцарапало — а домой не отправили, — мелкая башка Роуча без каски смешно выглядывала из его уплотненной разгрузки, которую он не успел снять после приземления. — Я сам не поехал, — Саймон мог бы, блять, промолчать и не вступать в полемику — но что-то не давало ему держать рот на замке. — И почему? — Газ надулся так, словно это ему не дали возможность свинтить в Лондон и несколько дней пожить как нормальный человек. — Мог бы минимум две недели провести дома вместо того чтобы носиться на побегушках у Каллума и жрать однообразную хавку. — Пропустил бы много чего интересного, — Райли задумчиво перебирал файлы со стола Прайса, сортируя их по релевантности и континентам. — Мы точно на одной базе работаем? — Кайл почесал переносицу. — Из последнего интересного я помню только как МакМиллан и Прайс навернулись без стремянки. — О господи, не напоминай, — всхрюкнул Гэри. — Лейтенант Райли, — Газа словно ударило током, — нам нужно пойти покурить? Вот никогда не узнаешь наверняка, что он мог иметь ввиду. «Пошли покурим» могло раскидываться в значении от «нам реально надо просто пойти покурить» до «нам нужно пойти решить какой-то серьезный вопрос без лишних глаз». Ни курить, не обкашливать вопросики с Гэрриком Саймон не желал, поэтому продолжал безучастно демонстрировать свое задушенное таблетками ОКР и ждать, когда у них, четверых бездельников, появится возможность изящно свалить по своим делам. — Ты спрашиваешь у меня разрешение покурить, сержант? — нахмуренно, но беззлобно спросил Гоуст. — Нет, я спрашиваю, нужно ли нам пойти и покурить? — Кайл занервничал. — Сходи и покури, сержант, — Саймон внимательнее всмотрелся в бумажки на столе и понял, что сейчас он не найдет для себя ничего интересного. — Зайду сюда в шесть утра, если проснешься раньше, то напиши мне, — кивнул он Кайлу, направляясь к выходу. Темные пустые коридоры были бесконечными, каждый шаг Гоуста отдавался в них гулом, пока он трусцой бежал к своей комнате. Нужно было собраться и освежить голову, вовремя лечь спать — вспомнить, что ты совсем недавно был большим дядей, у которого отлично получалось справляться с нехорошими парнями, а не секретаршей в офисе. Сдвиги по фазе иногда случались, нужно было просто вовремя их поймать и не дать себе расслабиться окончательно — и как бы он не любил своих коллег, в этом вопросе они были бесполезны. Наверное, как и любые другие люди. Альфы не понимали, через что Саймону приходилось проходить, как омеге, а омеги — ну никак не могли серьезно отнестись к его проблемам, когда он был мужчиной. Когда Гоуст замер у входа в свой кубрик и занес руку для того, чтобы набрать код двери, он услышал, что кто-то шел за ним все это время. Из-за угла беззаботно попытался выглянуть МакТавиш. Конечно, кто, как не он. И Гэррику, и Сандерсону было наплевать на него, а вот Джон, как бы не попал в яблочко своим уважительным отношением — не был в их рядах. Обвинять Соупа в том, что тот разбаловал его и превратил в тряпку было бессмысленно, Саймон сам принял решение в нее трансформироваться. — Ты в порядке, лейтенант? — мягко спросил МакТавиш. — Да, сержант, спасибо, — Гоуст сглотнул, на контрасте со свежей прохладой коридора снова глотая запах Джона — блять, просто невыносимо. — Поясни для меня, сейчас я должен быть сержантом МакТавишем или просто Джонни? — Соуп не шел на него, как снегоуборочная машина, он все еще стоял поодаль и ждал только одного — разрешения; без него он не сдвинулся бы дальше. — Просто Джонни, — в какой уже хренов раз Райли сдавался гравитации и плашмя падал в сырую землю? Соуп уже откуда-то и код от его комнаты знал, хотя в отряде первоклассных разведчиков удивляться, что ты где-то упустил четыре цифры — это как удивляться дождю в Великобритании, солнцу на небе, птицам на ветках. Свет Джон включать не стал, лишь прикрыл за собой дверь, оставляя их двоих стоять посреди темной комнаты и смотреть друг на друга. Лопатки МакТавиша терлись о дверь, а сам он приглашающе протянул руку Саймону, дожидаясь, пока тот ее возьмет. Ублюдку до потери пульса шли черные перчатки без пальцев, и сопротивляться соблазну долго Саймон не стал — сам ведь согласился. — Возвращаться после небольшого перерыва всегда тяжело, — Джон дернул его на себя, и когда Саймон с надрывистым тяжелым вдохом толкнулся грудью в его корпус, то обхватил его рукой под лопатками. — Завтра постреляешь, побегаешь — и будешь в форме, — он шептал, но его шепот был лишен соблазнительного и грязного — он уговаривал его, успокаивал. — Я правда выгляжу несобранным? — Саймон доверчиво прижимался к нему. — Нет, но я все чувствую, — МакТавиш поглаживал лоскут обнаженной кожи на шее между кителем и задравшейся маской. — Предлагаю завтра растоптать мое хрупкое эго в октагоне на глазах у всего твоего молодняка, с которым ты возишься, для поднятия боевого духа, — обворожительная улыбка растянулась на сухих губах. — Звучит как откровенное подлизывание, — он позволял Саймону смотреть на себя сверху вниз. — Так и есть, — Джон тянулся к нему ближе и ближе, оставляя расстояние невыносимо далеким. — Но в поддавки играть не буду. Хоть и знаю, что ты выебешь меня в этом ринге со связанными руками и ногами, — шотландское природное очарование растворялось в полутьме комнаты и насыщало ее напряжением. — Твой ебанный бубнеж то ли смертельно меня раздражает, то ли до чертиков возбуждает, — прорычал Райли, не желая снова проигрывать первым. — Я рад, что ты наконец признал это, — улыбка спала с губ Джона. — Я могу поспать у тебя? — Это даже не обсуждается. Какие, мать вашу, игры? Саймон скончается от скачка давления еще до того, как сдастся Джон. Может, расслабиться, отдаться своим желаниям, слегка податься вперед, прикрыть глаза, задержать дыхание, доверчиво потереться о него, показывая ему покорность, слабость — ведь Джон… Джон сможет воспользоваться его слабостью с умом. — Тогда я собираюсь помыться и согреть твою постельку, — Соуп пропустил свои пальцы к затылку Саймона и схватил его за маску, слегка натягивая ее вместе с волосами; он сам, без всех намеков, просьб, уговоров — потянулся к нему и мазнул по его губам через маску, так долго, чтобы почувствовать тепло и давление его тела, втянуть вкус грузного плотного запаха, но так мало — чтобы с сожалением потерять это ощущение спустя всего считанные мгновения. — Лады? Господи, блять, Боже ты мой. *** Просыпаться в его руках — это просыпаться без какого-либо желания вставать с кровати. Джон бодал его в спину, как упрямый игривый бычок, мычал во сне, иногда прерывисто дышал, стискивая пальцы на коже Саймона, иногда просыпался, лежал без движения несколько минут, затем его дыхание становилось более глубоким — он снова засыпал. Им было тесно на стандартной армейской койке, даже если они оба лежали на боку, они все равно не помещались на нее, Саймон лез на стенку, Джон сползал на пол; но им вдвоем под плотным одеялом было так комфортно. Испытание номер один сегодня — в казарменном комплексе, окна которого выбивались метелью, царапались ветряными когти, подняться с теплой кровати и сделать это задолго до официального подъема, и Гоуст справился с этим заданием — ровно в шесть утра с горячим отвратительным кофе разбирал налетевшие за ночь факсы на столе Прайса, выбирая нужные ему. Обтянутое постиранными форменными шмотками тело изнывало по горячим касаниям, ароматические железы чесались, им нужно было давление, прикосновение, острые зубы, витающие где-то над нежной кожей. Гоуста тянуло обратно к Соупу нечеловеческой силой. Это — а в словарном запасе Саймона не было характеризующего происходящего слова — не пожирало Саймона, не убивало его, не втаптывало его в грязь. Оно, выкрутив невидимым кулаком его волосы, держало его над землей, оно подпитывало его жизнью, оно давало ему многое — оно сейчас бодрило похлеще мерзкого растворимого кофе в чашке на столе. Саймон ждал, когда же чувства к Джону испепелят его, разжуют и выплюнут на берег совершенно другим, слизняком, бесхребетной медузой, плаксой и тряпкой, но Райли — толком и не поменялся. Утром проснулся, выпутался из рук все еще спящего Соупа, смог вылезти в собачий холод, натянул балаклаву, наскоро оделся и выскочил из комнаты. Да, было сложно, да, хотелось мазать кончиком теплого носа по запястью Джона до самого захода, вдыхая пропитавший простыни в его комнате запах альфы, да, хотелось с урчанием выдрать его из сна и отправить его решать вопросики за него — но в итоге Саймон отряхнулся от воздействия феромонов и стал собой, тем самым Саймоном, рожа которого смотрела на него каждое божье утро в зеркале перед тем, как умыться. С Джоном, мыслями о нем, его призрачным присутствием неподалеку — все казалось веселее. А Саймон до встречи с ним никогда не думал, что ему всегда очень хотелось, чтобы в его унылой жизни было «веселее». Может, наличие вертлявого смешного и просто пиздецки симпатичного альфы фулл-тайм под боком и не было такой плохой вещью. Работа гнала стрелки на часах вперед и вперед, присоединившийся Газ помог раскидать много непонятных моментов по полочкам, и оставшийся день был свободен. Провинившаяся часть базы гребла снег лопатами, работающая — дрыхла в казармах, маленький процент — занимался делом, но обожаемое стрельбище Саймона — большой длинный тир с внушительным оружейным арсеналом, к которому у различных ОТГ был круглосуточный доступ все триста шестьдесят пять дней в году. Совет Джона оказался ценным — поменять ручку на автомат было хорошей идеей, сразу вернуло в кровь Райли былой запал, забило нос пороховой пудрой, продрало уши, привыкшие к офисной тишине, и всего лишь пару отстрелянных пулеметных лент — и приставка «мать его» снова замелькала в его имени. Испытание номер два сегодня — с серьезным лицом принять приглашение Джона на сегодняшнюю тренировку в октагоне и не выглядеть так, словно он пытается клюнуть на наживку или выглядеть навязчивым. С одной стороны как можно стесняться перед кем-то, с кем последние несколько недель вы добровольно дрыхнете в одной койке, а с другой стороны — отвяжитесь от Саймона, дайте мальчику вести себя так, как он чувствует. Тестостероновый заповедник, именуемый в народе «спортзалом», располагался в углу базы, прятался за небольшим тиром, оружейной и складами. Вечерами туда стекались не скончавшиеся на полосах препятствий и не наказанные за проделки солдаты, не выбросившие свою энергию за целый день, чаще всего там обитали новобранцы и рядовые, еще не умеющие ценить своего личного времени и с благодарностью относиться к оставшемуся после работы времени; сержанты, капитаны и выше по званию в это время суток уже задорно хрустели коленями и думали, как выпросить в медблоке больше ибупрофена. Саймон предпочитал приходить перед самым отбоем — самые пылкие к этому времени уже разбегались, становилось свободными больше скамеек и тренажеров, почти никого не оставалось в душевых и можно было в спокойствии погарцевать около зеркала и не толкаться ни с какими потными наглецами. Сейчас — был самый час-пик. Поделенный на несколько секций спортзал был слабо освещен — тусклый свет отражался от зеркал и давал комнате больше объема, но обилие теней и бликов превращало массив жаркого воздуха в сельдяной косяк, шум, крики, смех, музыка, звуки ударов и постоянно бросаемого на пол железа. Левый крайний угол, высокие потолки которого были подперты металлическими колоннами, был отдан под боксерский ринг, самодельный октагон и большую площадь, выстеленную татами, вокруг которой собралось несколько десятков альф, пока в середине — кто-то дрался и прямо сейчас бросал кого-то из бедро. Саймон накинул капюшон на голову, специально достал сегодня из стирки полевую балаклаву с черепом, чтобы казаться более устрашающим — хотя судя по тому, что увидевшая его малышня начала расталкивать друг друга, чтобы Гоусту не пришлось протискиваться через их толпу — балаклава особой роли не играла. В некоторых светлых глазах бегал испуг, некоторые — избегали зрительного контакта, некоторые смотрели с вызовом, но быстро не выдерживали натиска. Саймон добрел до кромки довольно широкого круга и обнаружил, что дерущиеся на татами бойцы были Каллумом и Гэри — при чем Роуч активно получал пиздюлей. Не удивительно — несмотря на возраст, опытный МакМиллан мог раскатать по матам даже местных самоназначенных чемпионов. Сложив руки на груди, Саймон с прищуром осматривал присутствующих — Кайл в толпе страстно рассказывал что-то сопливым щенкам, активно жестикулируя, Прайс разговаривал с Мэддоком — физиотерапевтом, работающим в SAS и наблюдающим за боями в зале, Соуп — смотрел на татами, пустым взглядом бегая по улыбающимся солдатам. Стоило Гоусту крепко поставить обе ноги внутри круга — Джон поднял на него глаза и слабо улыбнулся. Он знал, что Райли пришел, задолго до того, как оскалившийся череп мелькнул среди румяных исцарапанных лиц. Кажется, договор оставался в силе, за исключением того, что Саймон не собирался клевать на поддавки Джона — если МакТавишу будет под силу побороть его, то значит так оно и случится. Сегодня Саймон здесь не для того, чтобы доказать что-то хоть кому-то из присутствующих — он здесь для того, чтобы доказать Джону, что он согласен быть ему равным. Моток черных боксерских бинтов раскатался по полу, пока Джон методично наматывал их на костяшки — петля, петля, палец, полный оборот вокруг ладони, следующий палец. Увесистые, но вместе с тем изящные руки исчезали в черных лоскутах. Саймон туго сглотнул, чувствуя, как все запахи альф в помещении меркнут по сравнении с одним — запахом Джона. Роуч, руку которого МакМиллан выломал, застучал по полу, и Каллум победно вскинул руки, принимая поздравления — спустя несколько секунд все равно вернулся к Сандерсону, чтобы подать ему руку и подняться на ноги. Они снова сцепились взглядами с МакТавишем — альфа призывно смотрел на него, закусил бинт, чтобы закрепить его на запястье. У Райли чесались руки, но не от того, что он хотел набить Джону морду — ему хотелось с ним острой близости, хотелось поиграть с ним, хотелось повалить его на лопатки, затем позволить ему разложить на татами себя, и все это — на глазах десятков жадных до признания, силы и острых ощущений дерзких молодых альф. Судя по тому, как плескал льдом и пламенем завораживающий взгляд Соупа — ему хотелось того же. — Лейтенант Райли, — голос из общей массы выделился лишь тем, что назвал его имя, и Саймону просто пришлось посмотреть в сторону — один из балбесов, которых пригнали в Креденхилл после первичных испытаний, рядовой Эммет, высокий парень, болтающийся где-то в районе подбородка Райли, смотрел дерзко, — капитан МакМиллан сказал, что вы всегда открыты к вызову в ринг. Такую проявленную смелость Саймон не часто видел, хотя судя по раскосым усталым глазам рядового — он был опьянен предыдущими победами над своей ровней и теперь хотел замахнуться на соперника покрепче. Среди всех присутствующих — Саймон был самой крупной рыбкой. — Капитан МакМиллан не врал, но я соперник для дивизиона покрепче, — тихо прорычал Саймон, смотря на рядового сверху вниз. — Сначала забери пояс в своем весе, потом поднимайся повыше, — Гоуст небрежно отодвинул Эммета, не касаясь его, но альфа, расплывшись в наглой улыбке, поймал его предплечье. — Я настаиваю, лейтенант, — вокруг них словно все затихли. Саймон наскоро пробежался по знакомым лицам — ни один из его ОТГ не посмотрел на него даже с долей волнения. Все знали, что даже если стоит волноваться за Саймона — никогда нельзя показывать это окружающим. Он уже говорил — там, в поле, это одно. А здесь, в животном царстве, были свои правила, и если отступиться от них — можно навсегда потерять всякий авторитет среди тех, кто еще не хлебнул горести интенсивной работы и все еще думает, что детский сад, в котором он привык жить — можно притащить куда угодно. Кайл не отвлекался от беседы, Каллум бросил лишь короткий взгляд на Саймона, Роуч все еще пытался отдышаться, но Джон — Джон плотно стиснул челюсть, серость рассыпалась в его взгляде, но как и все остальные — он не пошевелился. — Ну раз ты настаиваешь, — хмыкнул Гоуст, плотнее натягивая перчатки на запястье — рискованный шаг, не предназначенная для боя ткань могла сделать даже самые точные удары скользкими и отобрать победу у Саймона. Было интересно наблюдать за красной от напряжения самоуверенной мордашкой рядового, который бегал глазами по своим товарищам, ища поддержки, которую ему активно давали — молодняк, почувствовавший вкус крови, увидевший, что на него обратили внимание, хотел закрепить за собой право сильного, показать местной звезде, еще и омеге, что у него — должно быть свое место. Что же — это будет не первый рядовой, который попытается это сделать. Там, где закрадывается страх — нет места победе. Эммет стянул футболку, хватая себя кулаком за воротник, бросил ее в руки одного из сослуживцев, ударил кулаками друг о друга, начал прыгать, пытаясь вернуть тонус уставшим мышцам, пытался выглядеть более сильным, напыщенным, ярким. Бледный Саймон с черным пятном вместо лица и без единого движения посередине татами выглядел на его фоне как болванчик, которых рухнул бы после первого пропущенного. Никто из ОТГ даже не шелохнулся, оставалось только задумчиво листать ленту соцсетей в телефоне или рассматривать грязь под ногтями, не обращая никакого внимания на ринг. Джон же, кажется, был недоволен только одним — тем, что Саймона перехватили до него. Гоуст посмотрел на него, задержал взгляд на несколько секунд, мертвые карие глаза светились пустотой в перегруженных мыслях, а затем — он подмигнул Джону. Один из секундантов свистнул, ознаменовав начало боя, собравшиеся в центре Гоуст и Эммет стукнулись кулаками и отступили друг от друга на два шага, чтобы дать время для первой атаки. Рукопашный бой давал фору всем остальным боевым искусствам — его целью была смерть соперника; не нужно было думать, как красиво финишировать оппонента, нужно было поскорее отправить его на тот свет. Гоуст, как и многим другим, владел этим в идеале. Десять секунд в стойке — и не крепкая неуверенная форма все больше и больше рассыпалась, ударяясь о несокрушимого и спокойного Саймона, который лениво приподнял руки, лишь бы не держать их по швам и также расслабленно передвигался на прямых ногах, читая каждое движение Эммета. Щенок просчитывал все возможности, но не видел их, потому что стоило ему попытаться взять над Райли и выгнать его с доминирующей позиции — Саймон подался вперед и отпугнул соперника. Эммет огляделся по сторонам, увидел, что его поддержка не стихала, наконец предпринял что-то по-настоящему — и Саймон одним точным ударом отправил щенка в нокаут. Без нервов и лишних сил, смелый, но неразумный альфа, считающий, что член наперевес делает его сильнее — сделал все за него, сам кинулся, сам отъехал от встречного удара. Саймон мог бы финишировать его в первые секунды, потому что при распушенном хвосте — опасности в парне никакой не было. Тело грузно рухнуло на татами, мгновенно пуская слюну. Толпа новичков затихла, понимая, что сорванные глотки были ни к чему. Мэддок ворчливо осыпал Саймона бранью за то, что тот добавил ему работенки. — Я размялся, — Гоуст стянул перчатки, заталкивая их за пояс. — Есть желающие? — смотрел он только на одного человека в зале — на Джона, который на его победу отреагировал гордой широкой улыбкой. — Имеются, лейтенант, — МакТавиш поправил бинты на костяшках и вылез из толпы. — Смело, сержант, смело, — без танцев вокруг жертвы никак не могло обойтись, и раз уж Саймон здесь сегодня демонстрирует, что такое сила — то неплохо было бы сделать это на полную катушку. — По правилам бокса, борьбы? Каждому из этих парней он будет незаменимым напарником на поле боя, отдаст жизнь за них, вытащит из самого синего пламени — но здесь, на территории другого государства, приходилось показывать зубы. Снова — Саймона видели иным, чувствовал он себя по другому, но Джон, стоящий напротив него — видел его насквозь, видел его настоящим. Его мягкое лицо хоть и было перекошено развеселой адреналиновой улыбкой, но спокойные глаза лишь скользили по телу, изучая его язык. Здесь он был лишь для одной цели — напомнить Саймону, что омега мог на самом деле. И вот такой альфа — может, младше званием, может, меньше ростом, может, менее опытный, может, где-то слабее него, но готовый признать свою слабость и не стесняющийся ее, не вгрызающийся клыками в последние попытки доказать себе и окружающим, что он — что-то большее, чем является на самом деле, принимающий себя в первую очередь человеком, а уже потом набором хромосом и калибром в штанах — именно такой альфа, согласный растерять несколько пунктов собственной важности и авторитета, чтобы его омега могла почувствовать себя более стабильной — ради такого альфы Саймон отбросил бы все предрассудки. — По правилам рукопашного боя, — Соуп зубами затянул бинт на костяшках, блестящие губы изогнулись в кривой ухмылке. — Или без правил, элти, хочешь? — Совсем без правил? — Совсем без правил. Было бы это UFC — это был бы бой вечера, и Брюс Баффер наверняка долго объявлял их, но здесь, на влажном от слюны, пота и крови татами — все занимало секунду. Когда Джон протянул ему кулак, гроссмейстерские часы — стукни, и начнем партию — Саймон почувствовал, как от прикосновения острый ток рвет плоть от кисти до шеи, незабываемое ощущение горячей и желанной близости, которое разверзало землю под ногами Райли. Джон в стойке видел Саймона насквозь, здесь они были разные, и у Гоуста здесь не было шансов — несмотря на активную работу ногами, легкий и юркий Соуп прыгал вокруг него, как игривый заяц, не оставляя Саймону ничего, кроме как болтаться из стороны в сторону; пропустив несколько ударов на глазах затаившей дыхание публики, Гоуст решил не оставлять козырь в рукаве на потом и быстро прошел в ноги Соупа — а вот здесь Райли не было равных. За счет веса и растяжки он мог задавить и задушить любого, навалившись на соперника и применив банальную гильотину — Джон не стал исключением, и когда с грохотом повалился на татами, не смог выбраться из-под Саймона. Гоуст зафиксировал треугольник на его шее и сдавил — пока что не сильно, он знал эту науку в идеале, переломал столько шей, что не счесть, понимал, когда нужно остановиться, даже когда его спарринг-партнер упрямится и не хочет сдаваться. Джон был не из неопытных — сразу напряг корпус и плечи, выдавливая себя из хватки Саймона. Пока Райли лежал на спине, упираясь ногой в татами, он затащил Джона на свою грудь и не давал ему опереться на пол, чтобы тот не смог вырваться. — Нравится красоваться перед этими шавками, мое счастье? — просипел Джон полузадушенным голосом — он скреб пальцами по рукам Саймона, задыхался, но не переставал улыбаться. — Лишь небольшая попытка пометить территорию, — промурлыкал на его ухо Гоуст — а но было так соблазнительно близко, так хотелось прихватить его губами и вылизать ушную раковину, но мешала проклятая маска и толпа вокруг — хотя, если честно, толпа была меньшим из зол. — Зато какая эффектная. — Конечно, — Джон умудрился выдавить смешок даже сейчас. — Теперь придется оттирать спортзал от слюны новичков. Уверен, этого ты и хотел. Сильная спина, прижимавшаяся к груди Саймона, вдруг изогнулась, позволяя Соупу вырваться из мертвецки крепкой хватки. Подняться из партера Саймон Джону не дал несмотря на секундное замешательство — обычно для поединка этот прием был «финишем», но не в этот раз. Джон несколько раз пытался загрести Гоуста обеими руками, но был ловко перевернут на живот и снова схвачен в треугольный удушающий захват. Слюна текла по губам Саймона — прямо под его ртом был загривок Соупа, две ладони вниз, блестела шея Джона, тягучий запах дурманил голову, хотелось выгрызть на нем метку прямо через маску, хотелось воткнуть свой нос в кромку влажных волос и утонуть в нем. — А тебе это не нравится? — всем телом Саймон навалился на Джона, кровь от напряжения прилила к щекам, животу, груди, прямо в ягодицы Соупа упирался привставший член, Гоуст был в шаге от того, чтобы начать тереться о него, словно течное животное. — Ты же знаешь, что альфам такое не нравится, — МакТавиш был полностью во власти Саймона, но умудрялся дерзить даже оттуда — судя по задранным двигающимся бедрам, он отлично чувствовал возбуждение омеги. — А я такой же, как и все остальные, — он увлекся попытками раздраконить Гоуста и потерял всякую возможность выбраться с татами с победой. — О нет, Джонни, ты далеко не такой же, как все остальные, — шептал ему на ухо Саймон — наверняка собравшиеся вокруг них зрители хоть и не слышали их диалог, но отлично чувствовали, о чем он был. — А какой я, Саймон? Мой. Ты — мой. Гоуст испугался своих мыслей. «Я люблю тебя» было для него скорее признанием слабости, склоненной головой, чем-то, что потеряло смысл в голове Саймона так давно, что тяжело было найти уходящий в прорубь корень. А «мой» — было чем-то свежим, незнакомым, пугающим, вместе с этим — неземным. Словно случилось то, чего никогда не должно было произойти, словно за выигранным боем шла выигранная война, словно Саймон ждал этого момента всю свою жизнь — и дождался его. Он крупно сглотнул, его рот мгновенно пересох, и чтобы не растерять преимущество, он сильнее стиснул руки на его шее и довел изумленного МакТавиша до слабых похлопываний рукой по татами. Ни свист, ни аплодисменты не затекали в уши Райли — тяжесть в руках накатила только сейчас, он поднялся с пола и посмотрел на Джона сверху вниз. Альфа отлеживался на полу ничком, тяжело дышал, жмурился из-за подскочившего давления, приходил в себя. Саймон протянул ему руку, и Джон вложил свою ладонь в его, но вставать пока не собирался. Гоуст чувствовал, что сам под маской — задыхается, как выброшенная на берег рыба. Когда МакТавиш поднялся, они пожали друг другу руки и похлопали по спинам. Райли не взглянул ни на одно лицо в толпе, он чувствовал усталость и опустошение, зияющую дыру, которую хотелось заполнить чем-то как можно скорее. Как только внимание переключилось на другую пару бойцов, Саймон слинял из спортзала. Холодный воздух широкого коридора ударил по влажным шмоткам, но Саймон не чувствовал своего запаха — он был перемазан ароматом Соупа, он был на его руках, шее, на бедрах, на груди, какой лоскут ткани не прижми к лицу — везде Джонни. Еще не стянутые с опухших кистей бинты — тоже пахли им. Саймон прижал костяшку к губам, вгрызаясь в нее. Ему, одинокому волку, израненному судьбой отшельнику, которому суждено было остаться абсолютно наедине с собой навсегда, вокруг которого всем людям оставалось жить порой считанные минуты — было сложно подпустить к себе хоть кого-то. Привязаться — навсегда потерять возможность отпустить, страдать от разлуки до самой встречи, которой может никогда и не состояться. Поэтому он отталкивал всех, кого только можно, поэтому пролистывал каждое лицо, возникающее в его жизни, поэтому старался оградить себя, лишить себя — Джон зашел туда, где все не просто было перемотано желтыми лентами «не заходить», Джон пробрался туда, где все было наглухо забетонировано. И он принадлежал этому месту. Он принадлежал Саймону. — Саймон Райли! Еще одно — прямиком в Зал славы, рядышком с «элти» и «Гоуст». Саймон повернулся, и изначально раздавшийся чуть издалека голос Джона, оказывается, был приглушен его собственными ушами — Соуп стоял за его спиной, их разделяла вытянутая параллельно полу ладонь. Джон был вынужден смотреть на него снизу, но задранный подбородок не делал его горделивым — Джон изучал Гоуста, смотрел в глаза, и Саймону казалось, что на него никто так никогда не смотрел. — Ты же понимаешь, что ты будешь моим? — тихо спросил МакТавиш, сокращая расстояние на несколько пальцев. — Понимаю, — сокрушенно сказал Саймон — он больше не хотел противиться ему, не хотел противиться законам физики, он хотел перевернуть их с ног на голову и позволить облакам упасть на горы. — И мы пойдем коротким или длинным путем? — губы альфы были настолько близко к лицу Саймона, что почти елозили по ткани балаклавы. Он может заломать его и вытрясти из него всю душу, он может раскрошить его, размолоть — Саймон больше него, но рядом с ним он не чувствовал своей силы. Он чувствовал себя маленьким. Чувствовал себя таким, каким всегда боялся почувствовать, потому что думал, что это сделает его слабым, обессиленным. Но это — лишь раскрывало в нем больший потенциал, скребло по темным уголкам головы, заставляло шевелиться — и Саймону нравилось это чувство. Оно делало его живым. — Длинным, — прошептал Гоуст. МакТавиша такой ответ устраивал. Природную азартность нельзя было перебить даже самым шелковым характером — все равно хотелось немного триллера на закуску. Джон прильнул к нему вплотную, он не успевал что-то делать, как Саймон уже тянулся к нему и словно подчинялся внутреннему голосу извне. Соуп схватил его за локоть, фиксируя на месте, губами подхватил ослабшую резинку по шву балаклавы и потащил ее вверх, выше, выше, выше, тянул Райли на себя, чтобы тот наклонялся к нему, дотащил ее до переносицы Саймона и оставил задранной. Его сухие губы истирали дорожку взмокшей кожи в кровь, настолько сильным было ощущение жжения от его касания. Соуп заглянул в его глаза и обдал его губы горячим дыханием. Время тянулось болезненно медленно, невыносимо было не касаться его — сжимающая локоть рука показывала Саймону, что не стоит делать лишних движений, но тем ярче — значит, МакТавиш сделает все сам. Он снова спустился вниз и обмакнул кончик языка в яремную впадину омеги, продавливая бледную кожу, прощупывая вену, оставляя после себя влажный след — повел язык вверх по шее Саймона, собирая пот и слюну, который Райли истекал, валяя его по татами. Джон уделил внимание кадыку, неострый угол которого украшал шею Саймона, забрался под нижнюю челюсть, медленно ведя языком по щетине, подобрался к подбородку, к впадине, к нижней губе; так близко к сердечному приступу едва дышащий Саймон не был никогда. — Тем слаще будет. Джон оставил на его губах хоть и мокрый, но абсолютно невинный поцелуй, а Саймон был парализован и никак не мог повлиять на это — словно во влажных следах слюны Соупа был какой-то нервно-паралитический яд и прямо сейчас он делал из Гоуста ебанную статую. МакТавиш подмигнул ему и сделал шаг назад, отпуская его руку, затем обошел ему и скрылся за поворотом. Саймон остался в коридоре совсем один, прохлада делала следы от языка горячими. Что было сложнее — Джону не уйти или Саймону удержать его? *** Сумбурному дню было суждено сумбурно закончиться, иными словами, пожелание Прайса — «да хуйня делов, туда-сюда за двадцать минут управитесь» — не сбылось, пришлось потратить полтора часа и практически все патроны. Этим не ограничилось — Кайл уехал с дырявой задницей, не то, о чем они постоянно шутили, а словил пулю. Гоуст уехал с небольшим свистом в ушах и поцарапанной щекой, больше пострадала маска, теперь лоскутом болтающаяся на лице, обнажая несвежую серую двухдневную щетину. Папку тоже доставили на базу — всего-то обгорел уголок, немного слезли чернила. По меркам ОТГ доставка считалась успешной, если на клочке бумаги сохранилась подпись и немного крови, что тоже было опционально. А вообще, как говорил Николай — «первый блин комом», у русских на любую ситуацию найдется придуманный народом афоризм. Смешнее все становилось в вертолете с пропитанной перекисью ватой, и ладно бы обрабатывал свое прекрасное лицо — так задницу Газа же. Со всеми дозаправками, поспешным латанием задницы Кайла и просматриванием зрачков Гоуста на первичную реакцию прилетели они только ночью. Шутки шутками, а такие исходы Саймон не любил — всегда было стремно возвращаться домой без улова. Минус потрясающей репутации — нельзя было проебаться, до следующего успеха было неприятно смотреть причастным в глаза. Относиться чувствительно к таким вещам можно было, главное — никому об этом не рассказывать. Газ с температурой к концу дороги едва сидел, но держался бодрячком — особенно для упрямого осла, который отказывался лечиться где-либо еще, кроме как дома; хоть медик просил Саймона не давать Кайлу спать, последние два часа полета Гэррик лысой башкой спал на коленях Райли. На плацу у еще не заглохшего вертолета их встретил медик с базы, накрывая Газа зонтом и укрывая пледом — как обычно, английская погода не особо-то их и приветствовала. — Поможешь мне дотащить его? — непротокольная просьба, но хлипкий худенький медик не справлялся с Кайлом, Газ едва перебирал ногами и никак не мог очнуться от ибупрофеновой дремоты. — Конечно, — Саймон наскоро взвалил на плечо сумку с материалами и подхватил Гэррика под руки — из-за разницы в росте между всеми троими Гоусту пришлось сильно согнуть колени. В башне позвякивало, саднила щека, приятная адреналиновая усталость пронзала мышцы, немаленький вес Кайла был последним испытанием на сегодня. Сержант со стоном прилег на кушетку в медблоке, подоспевший хирург занялся им, и пока Саймон наивно надеялся слинять, худой медик осторожно схватил его за локоть и кивнул на смотровую. Райли присмотрелся к нему в рассеянном свете и вспомнил его имя — Рон. — Это еще зачем? — возражать медикам было нельзя, но повыебываться ради приличия все равно надо было. — А ты думаешь с Боснии доложили только о сержанте Гэррике? — устало посмотрел на него Рон. — Не могу отпустить без осмотра, извини, лейтенант. — Быстро? — жалостливо спросил Саймон. — Очереди, как в буфет за бобами и сосисками, нет, ты один желающий сейчас, — фыркнул медик, толкнув дверь в такую же полутемную смотровую плечом. — Садись, снимай маску и верх, я открою историю болезней по быстрому. — Рон, ну нахуя, — устало заныл Гоуст, плюхаясь на кушетку, но послушно подчиняясь. — Чтобы дополнительные дни отпуска на следующий год выбить, — не присаживаясь, Рон клацал мышкой перед тусклым экраном компьютера. — Оружие поставь на предохранитель. — А, прости, — винтовка беззаботно лежала на кушетке, рядом, брошенная также неряшливо, лежала опустевшая разгрузка. — Нахрен мне этот отпуск, все равно никак не могу его полностью отгулять. — Ну они же не сгорают как скидочные баллы на карте, — усмехнулся Рон. — Повернись щекой, — он издалека посмотрел на него с профессиональным прищуром. — Шить будем? — Нет, осколок горячий был, прижег, — Райли помял в руках пыльную дранную маску и почесал щеку, на пробу трогая ранку. — Как пожелаешь, лейтенант, — Рон закончил скоростное накидывание букв в бланк и натянул чистые латексные перчатки, вытаскивая из нагрудного кармана небольшой фонарик. — Ну-ка посмотри на меня. — Блять, больно, — зашипел Саймон, отшатнувшийся от луча фонарика, выстрелившего прямо в глаза, привыкшие к полутьме. — Это отлично, — задумчиво сказал медик. — Как голова? — Позвякивает в ушах немного, — Саймон лениво следил за кончиком карандаша в руках Рона, ему даже не надо было произносить условия теста вслух. — Боль в голове, заложенность носа? — допрос продолжался. — Тошнота? — Из симптомов только «тотально заебался», — Гоуст натянул футболку обратно, когда медик наконец отступил. — Рентген делать будем? — контрольный в голову. — Нет, обойдусь, — цыкнул Саймон. — Я свободен? — Да, лейтенант, прошу при плохом самочувствии — дуй в медпункт, — на прощание сказал Рон, снова склоняясь над компьютером. — Будет сделано, сэр, — отсалютовал Гоуст. Медкорпусы время от времени теряли связь друг с другом и не передавали актуальные данные базам на конечной, поэтому Газа, в целом уже залатанного, встречала готовая операционная. Всегда было лучше перестраховаться, чем будить в панике весь медперсонал, их минусов — их отряд тоже не знал, как у них дела. Саймон в таких ситуациях часто находил себя беспокоящимся в глубине души и расслабляющимся только после получения хороших новостей. Утром на брифе, конечно, снова посыпятся шутки уже-даже-стыдно-говорить-о-чем, но пока воздух будет переполнен волнением. Саймон тащил на плече полупустую разгрузку, винтовка расхлябанно болталась в руках словно овощная авоська. Смена климата и биологических ритмов после продолжительного больничного давала о себе знать, но сейчас Саймона интересовало только одно — лег ли свободный сегодня от работы Джон у него в комнате? Интересно, каким он его встретит — спящим или волнительно бодрым? Легкий отпуск от мыслей о МакТавише, даже такая неудачная операция — все равно был полезен Саймону. Соскучиться — всегда приятно. А Гоуст правда скучал, возвращаться было приятно не только с выполненной задачей, но и к кому-то. Ноздри защекотало тонким восточным иланг-илангом, постепенно — он становился сильнее; где-то недавно проходил Джонни. Невыносимо было ощущать его запах и не чувствовать тепло его тела. Сердце стучалось сильнее, хотелось нырнуть в темные коридоры базы и проверить остроту своего обоняния, сыграть с ним в догонялки, побыть преследователем. Темнота укусила его быстрее. Осторожное подкрадывание и внимательный осмотр каждого угла не спас его — а может, это все инстинкты самосохранения, отключающиеся как по команде, стоит запаху тела Соупа мазнуть хвостом по кончику носа омеги. Рука вынырнула из сумерек самого подозрительного коридора, схватила его за воротник футболки до треска хлопковой ткани. Тяжелое тело навалилось сзади, плотно впечатывая его к стене, вспышка плотного тяжелого запаха заставила его вскипеть, словно легкие при быстром поднятии со дна — ослепляющее чувство того, что тебя душит единственное, что дает тебе жизнь. Рука вплелась в волосы, пальцы скребли по скальпу, поцарапанную щеку холодила шершавая стена. Саймон едва-едва улыбнулся. Очередная точка, в которой не имели смысла никакие законы физики, где небо тянулось к земле обеими руками, не оставляя всему живому между ними никаких шансов на спасение. Таких шансов не оставлял себе и Саймон. Ему было комфортно в сетях, идеально — на крючке, всю жизнь охотящийся — ему понравилось быть добычей. — Слушай меня внимательно, — горячий шепот собрал все мурашки его тела за бледной ушной раковиной. — Кивай или качай головой, Саймон, — Джон крепко держал его за воротник. — Сломанные кости есть? — свободная рука пробежалась по суховатому торсу, и это касание было далеким от обычных скромных вежливых касаний Соупа. В чем заключался приказ? Кивать или качать головой? Смело было со стороны Джона предполагать, что он будет способен на что-то большее. Запах бил в голову похлеще водки на голодный желудок, переполненный слюной рот требовал кожу альфы под губами. Кажется, спустя целую вечность Гоуст нашел в себе силы отрицательно качнуть головой. — Внутренние кровотечения? Совершенно по-хозяйски рука остановила пересчет ребер и перебралась ближе к шее, крутя между пальцами нитку пульса. Снова — медленное вымученное отрицание. — Сотрясение? По пылающей шее пальцы оглаживали линию роста волос, нежно, невесомо касаясь колких коротких волос, затем резко впиваясь крепкой пятерней в отросшую копну на затылке. Теперь было сложно головой даже шевельнуть, но Саймон смог выдавить его из себя. — Вывихи? Руки Джона были повсюду, они перемещались по нему так стремительно, что начинало казаться, словно у него было больше пары рук. Он обволакивал его полностью, согревал дыханием на ухо. Холодная стена отталкивала его, настаивала на том, чтобы он воспротивился, сбросил с себя оковы его рук, повернулся к Джону и играл с ним на равных. Но запах — он убаюкивал, он уговаривал подчиниться, он умолял отдаться волнам. Гоуст уже не качал головой — мог только самонадеянно тихо мычать, пытаясь приглушить рычание, вибрирующее в голосовых связках. — Значит, минут через десять я жду тебя в своем кубрике, — Соуп развернул его лицом к себе — Саймон несильно ударился бы затылком об стену, если бы не Джон, подложивший ладонь между его головой и стеной. — Что заставляет тебя думать, что я приду? — Саймона уже не интересовало, как он выглядит — скорее всего как жалкий зверек, желающий поскорее пригреться на чужой груди. — Вот это, — МакТавиш внезапно уронил руки вдоль тела Райли и мучительно медленно коснулся его промежности через брюки. А Саймон был чертовски твердым ровно с того момента, стоило невесомому запаху Джона коснуться его носа. Он действовал на него словно зажженный фитиль, воткнутый в шмат C-4, по отдельности они не представляли никакой опасности, но, переплетаясь, образовывали взрыв необычайной силы, способный разрушить не один десяток толстых стен. Соуп трогал его бесстыдно, а Гоуст только и мог, что гореть в его руках. Загребая член Гоуста через штаны, Джон дышал в его шею и сухо водил по ней губами. — А почему через десять минут? — силы на демонстрацию зубов у Саймона еще оставались. — Чтобы дать тебе возможность сдать назад. Но смотреть за спину было уже поздно, у этого состава сорвало тормоза, отправив его в свободный полет. Как он добрался до кубрика Джона — он не помнил, но на часах не кликнуло и пяти минут, а едва отдышавшийся Гоуст уже занес руку над панелью кодового замка двери МакТавиша. Полная мертвецкая тишина в коридорах отдавалась в забитых ватой ушах с каждым ударом сердца. Скинуть на кого-то ответственность — самое простое решение, Джон не дал ему это сделать, оставил возможность совершить ошибку самостоятельно. Ошибку ли? Пора было прекращать считать себя каким-то не таким. Они с Джоном определенно стоили друг друга, стесняться и краснеть — уже было неуместно. Точка невозврата была давно пройдена. Бесшумно открывшаяся дверь обнажила необжитую комнату, укрытую полутьмой от погашенных светильников. Джон, опершись бедром на пустой стол, барабанил пальцами по продолговатому корпусу настолько лампы — интересно, считал минуты, которые он предоставил Гоусту? Саймону нравилось, что МакТавиш никогда не выглядел самодовольно, стоило Гоусту немного поддаться — он выглядел восхищенно, счастливо, его плечи облегченно опускались, когда он видел в движениях омеги взаимность. Он ждал Саймона и был благодарен судьбе за то, что она повела их именно таким путем. Это бережное отношение сводило Райли с ума своей новизной. — Знаешь, Саймон, — Соуп говорил тихо, старался приглушать своим голосом поступь по холодному полу, — у меня сердце забилось пробелами еще тогда, когда я услышал твой запах, не видев того, кому он принадлежит, — когда между ними оставалось несколько шагов, он остановился; ждал ли он встречных шагов от Гоуста? — Прайс предупреждал меня о тебе, но, черт возьми, как же сложно было следовать его советам. Райли выдохнул — румяное от касаний прохладного воздуха и не спрятанное в бетонном свинцовом бункере балаклавы лицо было таким, равно каким он хотел бы показывать его Джону — настоящим. Не хотел быть для него продуктом своей многолетней клоунады, не хотел подкладывать обманку в виде придуманного для других образа, слепленного по подобию чужих ожиданий. Он хотел предстать перед ним со всеми недостатками — и хотел видеть Джона таким же. — И что он тебе советовал? — между ними было чуть меньше полуметра, но Гоуст уже мог почувствовать его — сердцебиение, дыхание, призрачное подрагивание губ по коже. — Чтобы я даже не смотрел в твою сторону, если не хочу остаться с разбитым сердцем, — еще шаг — и не осталось места даже просунуть ладонь, так близко, что тепло тела передавалось через одежду. — Много надежд растоптал, а, Саймон? — губы МакТавиша скользнули по нижней челюсти от подбородка до уголка, медленно и мягко прихватывая молочную кожу. — Десятки, — Саймон плыл от его касаний, ненавязчивые, нежные, тягучие, облачные — они убаюкивали его, тянули его на землю, подкидывали его в воздух. Ничего не было лучше ответа в пронзительных васильковых глазах человека, который был отлит из того же металла, что и ты. Саймон не мог поверить — в мире, где он поселил себя, царствовали лишения, страхи, смерти, надежды, порох и пули, где любой исход требовал кровопролития и даже это не гарантировало счастливого конца — в этом черном от смога мире он смог ухватиться за свой лучик света. — И что же заставило тебя поменять свое мнение, когда дело дошло до меня? — не самый лучший момент, чтобы поговорить, но им нужно было это, нужно было раскидать по полкам, все пытаясь при этом не соскользнуть. — Ты мне ответь, Джонни? — совсем крошечный шаг навстречу — Гоуст положил руку на локоть Соупа и сжал теплое предплечье альфы. — Я? — он смотрел на него снизу вверх, он идеально сходился губами к челюсти Саймона, гладил губами колкую землистую щетину, пульсирующую царапину на руке. — Конечно, — промурлыкал Саймон. — Скажи мне, что я нашел в язвительном, мелком, надоедливом, болтливом и шкодливом альфе? — хотелось вывести его на эмоции, ведь Соуп становился таким горячим, стоило ему проглотить искорку азарта. — Значит, во мне одни недостатки? — Джон тянул на себя зубами воротник его лонгслива. — Мхм, — ворчливо, но одобрительно поддакнул Райли. МакТавиш толкнул его к ближайшей стене и снова провернул фокус, заставляющий колени Гоуста подкашиваться — подложил руку под его затылок, защитив голову от удара о стену. Саймон не мог пошевелиться — Джон пригвоздил его к поверхности и трепал зубами ворот пропахшей кофты, опасная близость зубов Джона от шеи возбуждала до предела, так искрилось, так испепеляло — неземное ощущение близости, которая медленно переступала по секундам, и у Саймона — снова никогда такого не было. Всегда утягиваемый в водоворот стремительно, опустошенный, он никогда не умолял — но сейчас был готов начать. Он не знал, о чем он хотел попросить — только лишь о том, чтобы это никогда не заканчивалось. — Знаешь, что делает со мной твое наглое британское рычание? — Джон не отрывал губ от ключиц Гоуста, хоть даже пока к обнаженной коже прямого доступа у Соупа не было, он умудрялся обжигать ее даже через лонгслив. — Тоже самое, что я нашел в твоих идиотских шотландских ругательствах, — Саймону ничего не оставалось, кроме как расслабиться и получать удовольствие. — Так тебе нравится, когда я ругаюсь? — МакТавиш оторвался от его шеи и задержал дыхание у высохших губ омеги. — Так точно, ублюдок, — сорвать резьбу с последнего закипающего парового двигателя, податься вперед и соединить два потерянных кусочка звездной мозаики. Джон опередил его. Джон всегда каким-то образом оказывался на шаг впереди. Он чувствовал его совсем иначе, на внеземном уровне, и старался всегда оставаться в темноте. Гоуст буквально тек от того, что Джон вертел его головоломку двумя пальцами, играючи разгадывая его. У Соупа были шероховатые упругие губы, которые быстро уволокли его туда, откуда невозможно было выбраться. С ним здесь, в тишине наэлектризованной заземленной комнаты, было так волшебно. — Еще никогда я не был так счастлив, слушая, как меня оскорбляют, — МакТавиш тянулся к нему, прикусывал припухшие от поцелуя губы — амареттовая кожа сияла в темноте. — Я любя, — потрясенно прошептал Гоуст. — Я знаю, мое солнце, — Джон оглаживал его щеки. Соуп маневрировал им, словно крошечный капитан огромным атлантическим лайнером — несколько айсбергов в лице мебели — и Саймон двумя лопатками уже приземлился на кровать МакТавиша. Тело альфы приятно взгромоздилось на него, хитрющие льдистые глаза, теплая улыбка, загребающие волосы проворные руки — все это стекало на Райли. Саймон смял подрагивающими пальцами уголок подушки и подложил под голову, чтобы иметь возможность смотреть на него. Джон восседал на его широких бедрах, эластичные темные узкие джинсы уже не могли скрыть от Райли ничего — внушительная выпуклость на штанах заставляла Гоуста поддаваться импульсивным желаниям — например, содрать с него их к чертовой матери. Все происходящее было определенно больше, чем Саймон переживал когда-либо. МакТавиш сладко и ненавязчиво целовал омегу, невесомо двигая тазом по его бедрам, в изгиб его спины идеально ложилась ладонь Саймона — Джон позволял трогать его так, как вздумается Гоусту. Его пальцы заползали под джинсы, бегая под кромкой резинки нижнего белья, поднимался обратно, пересчитывая позвонки под взмокшей кожей. Соуп не вдавливал его в кровать, не стискивал его руки до синяков, прижимая их к изголовью кровати — он хотел, чтобы они наслаждались друг другом одинаково. — Я настаиваю на том, чтобы сегодня ты остался у меня, — между их губ оставалась тонкая нить густой слюны. — А у тебя кровать шире стала? — опьяненный Гоуст провел руками по бокам Соупа, комкая черную футболку — необходимость прижаться к раскаленной абрикосовой коже росла в геометрической прогрессии. — Нет, — Джон не отставал, но его интересовали скорее бедра Саймона, которые он облапал везде, где смог до них дотянуться. — Но я нашел способ оптимизировать пространство. — О господи, — Райли мог выглядеть раздраженным, но это глупости, вылетающие изо рта Джона в те моменты, когда он не целовался с ним — чертовски возбуждали его. Ведь Джон не праздновал победу, не радовался тому, что смог приручить дикого зверя, не возвышался над ним издевательски — он ловил момент и наслаждался вместе с ним. Сидя на его бедрах, он любовно оглаживал его тело руками и все никак не залезал под ебанный лонгслив. Мечта постепенно сбывалась — этот момент действительно не заканчивался. — Тебе не тяжело? — МакТавиш внезапно приподнялся с Саймона, но Райли мгновенно пригвоздил его к себе, стискивая пальцы на пояснице. — Не сюсюкайся со мной, — привычный оскал Гоуста, обычно скрываемый маской, исказил его лицо, вместо ответного показа зубов Соуп разлегся на его груди, складывая руки так, чтобы каждый палец подушечкой лежал прямо за краем воротника. — Уже поздно, — нос Джона чертил тонкую линию от челюсти до яремной впадины. — Ты так пахнешь, — восторженно выдохнул он, втягивая носом яро и интенсивно, словно дорожку порошка через плотно скрученную купюру. — Как? — Райли взял его за подбородок и притянул его лицо к себе. — Как все самое хорошее в моей жизни, — по обе стороны от головы Гоуста легли предплечья Джона, губы снова столкнулись в поцелуе, который они не прерывали на идиотские разговоры. Целовать Джона — словно отключиться от мира, терять нити, переплетающие их с реальностью. Он понимал его на ином уровне, он предугадывал его движения задолго до того, как сам Гоуст хотел сделать это движение. Это — снова — было больше, чем что-либо еще. Соуп осторожно обхватил его голову обеими руками, обнимая его за затылок и оглаживая большими пальцами бледные заросшие щеки. В его руках Саймон плавился, как талый однородный пломбир на июньской жаре, Джон же собирал его обратно, сгребал растекшееся сладкое молоко и слизывал его с пальцев. Они целовались так долго, что Райли, приколоченный к кровати, поелозив спустя какое-то время, чтобы подкинуть МакТавиша на бедрах, понял — он мокрый насквозь. Никогда его так сильно не заводили простые поцелуи, а Джон, мать его, отлично понимал, что происходит, терся о его бедра, заставляя грубую ткань скользить по разгоряченной плоти. От влажных шершавых губ, между которых то и дело растягивалась паутинка слюны, до хитрого пронзительного взгляда, в котором читалось нечитаемое. Необъяснимое притяжение накалялось все сильнее, искрилось, пылало — и тянулось так медленно, как бесконечное приближение оргазма. Саймон был готов кончить только от одних вполне невинных касаний Джона. — Саймон, — таким голосом нельзя было спросить что-то скромное, — я понимаю, что официально первого свидания у нас не было, — он восседал на бедрах Гоуста и почти мурлыкал над ним, успокаивая дикого зверя. — И с родителями тебя не знакомил, но… Было приятно ощущать именно ее, сырую взаимность, при чем именно такую, полную, духовную и физическую. Было приятно понимать, что он не просто нравится Джону — Соуп хочет его. Саймон прикусил губу и окинул владения взглядом. Как же Джон был прекрасен таким — нетерпеливым, розовощеким, тяжело дышащим, с припухшими красными ароматическими железами, бегающий быстрыми пальцами — и твердый, настолько сильно твердый, что трещала ширинка его темных застиранных джинсов. Что же, очень богатые шотландские луга. — Брось, Джонни, — ну уж разок за всю партию можно было и сделать шаг навстречу. — Выеби меня уже. Глаза Соупа тут же прикрылись, лицо смялось в пустой гримасе, словно Джон играл в какую-то игру и навязывал свои правила, а Саймон перечеркнул все, над чем так потел Джон. Райли положил руки на торс Соупа, задирая футболку и скользя пальцами по косым мышцам пресса. — Твоя дурацкая прямолинейность сбивает меня с толку, — усмехнулся Джон. — Смущаешься, МакТавиш? — поймал волну Гоуст. — Лишь немного настраиваюсь на прекрасный вечер, — Соуп оставаться в стороне не оставался. — Мы никуда не торопимся, — Райли истекал слюной на вид такого Джона, таким его видел только Саймон. — Это отлично, — заебавшую их обоих майку Джон наконец выкинул куда-то на пол, плавно стягивая через голову. — Позволишь мне? — Что именно? — Саймон смотрел на него с неподдельным восхищением. — Хочу отсосать тебе. Почему каждый раз, когда Гоуст думал, что он на шаг впереди — Соуп обгонял его по хорде и улыбался через плечо. Он смотрел на него, словно наглый кот, занесший лапу над куском запретного ему кремового торта. Он понимал все происходящее «от» и «до», чувствовал это зашитым в геном запаха Саймона. Кто еще сейчас чьи владения окидывал жадным оценивающим взглядом? И что самое страшное — Райли это нравилось. — Эм… — самое неподходящее время, чтобы краснеть, но Гоуста до самых костей пробрало спокойствие, с которым это сказал Соуп. — Я только после миссии, чертовски грязный. — Так лучше, — МакТавиш уже сползал с него, скользя руками по каменным бедрам. — Слижу с тебя весь твой запах. Терять время — не было коньком Соупа, зачем отказываться от лакомого куска, если он сам умоляет укусить его. Раздевший Саймона взглядом альфа приступил к решительным действиям — сначала избавил Райли от змеиной кожи тонкой футболки, затем задумчиво остановился, придумывая очередную гадость — наслаждался. Подмять под себя Райли всегда стоило огромное количество кредитов для приближающегося альфы, очередного самоуверенного наглеца, который думал что его член — тот самый. Райли никогда не сдавался даже неплохо трахнутый во время течки — уходил с высоко поднятой головой. Если доложить второй стороне о ее успехах — так можно и монстра породить. Хорошо, что Гоусту никогда не было о чем докладывать. Дать же подмять себя омеге — смерть хрупкого эго альфы. Саймон никогда не понимал рвения доказать, выставить напоказ, хвастаться — особенно тем, что ты кого-то трахнул. Ценность дырки после того, как в ней побывал член альфы, по мнению все того же альфы падала до нуля — ведь цель была достигнута, впереди ждали новые вершины. Иными словами — типичный альфа скорее бы сдох, нежели опустился до того, чтоб отсосать омеге. Джон, как он выяснил, типичным альфой не являлся. Хренов кубик Рубика на ножках, сверкая разноцветными гранями, вылизывал шею Саймона, словно хотел стереть верхний слой кожи. Он бил точечно — по пульсирующим ароматическим железам, которые истерически требовали внимания, они паутиной оплетали горло и ключицы Гоуста, душили его, загораясь от возбуждения. Джон полз языком вниз, словно змея по скалам, Джон перекатывал его между пальцами, пока спускался дорожкой поцелуев от пылающих ключиц до еще пока что спрятанных под брюками тазовых косточек. — Ты вкусный, Саймон, — Соуп слизывал пот с каждой доступной ему клеточки кожи. — Как же я люблю, когда ты молчишь, — смотреть в потолок сейчас было единственным верным решением, чтобы не сгореть окончательно. — Врунишка, — руки зашелестели по выцветшей плотной ткани штанов, тут же цепляясь руками за напряженные квадры. — Тебе нравится, когда я болтаю, — Соуп носом провел вдоль серебристой ширинки штанов Райли. — Но не такие мерзости, — Гоуста ощутимо потряхивало от медленных жгучих касаний МакТавиша. — Ты привыкнешь, солнце, — язык альфы с кроткой периодичностью нырял прямо за холщовый ремень Райли. — Это станет твоей обыденностью. Уже стало, — Джон осторожно провел пальцами по полупрозрачной дорожке волос от пупка вниз, затолкал указательные в шлевки, натягивая их вниз — ремень упрямо держал штаны на месте к большому сожалению Гоуста. — Ты прекрасен, — шептал Соуп, религиозно оглаживая каждый изгиб тела под ним. — Хотел сказать тебе это еще с самого первого дня. Боялся, что ты не воспримешь меня всерьез, — эти крошечные признания во время того, как он изнывал над ним — растаптывали Гоуста. — Я тоже хотел бы услышать это с самого начала, — признание сорвалось с губ просто, говорить это вслух было просто, как и все, что было с Джоном — просто. — Я все видел по твоим глазам, — Джон приподнялся над ним. — Чувствовал на себе твой взгляд. Это было так волнительно, я, черт возьми, не знал, что на меня можно так смотреть. Даже сейчас — ты смотришь на меня также. — Сейчас я могу потрогать, — Райли протянул руки к груди альфы — он так притягательно восседал на нем. — Это гораздо более эффективный способ изучения. — Так что же ты меня не трогаешь? — Джон перехватил его ладони и поднес их к своей шее, затягивая их белый шелк вокруг своей полыхающей шеи. — Это все твое. Это немного, но… — Это все, что мне нужно, — поспешил успокоить его Райли. — Я не попрошу о большем. — Ты умеешь смутить, — зарозовел МакТавиш. — Я умею быть благодарным, — Саймон бережно оглаживал его острый кадык. — Слова — очень часто единственное, как я могу это выразить. — Не делай вид, что твое присутствие здесь — что-то неестественное для меня, — Джон расцеловывал костяшки его пальцев. — Я мечтал об этом, обнимая тебя каждый раз, когда мы ложились спать вместе. МакТавиш нежно смотрел на его руки, разглядывал увитые шрамами, царапинами, мозолями, укусами пальцы, звездная карта южных переплетений спускалась синими холодными венами от запястья до лучика предплечья. Он разглядывал его, словно самую чувственную и таинственную картину в темном углу художественной галереи с трепетом и восхищением. Саймона разматывало от теплоты этого взгляда, ему так льстило, что для Джона он был картиной, а не сочным стейком. Хотя кого Райли обманывал — прямо сейчас, когда Джон без подтекста разглядывал его, словно стесняющийся девственник, хотя мгновения назад — по-шлюшьи водил губами по его ширинке и опасно ерзал клыками по шее — ему хотелось быть для него мясом. — Сними уже этот сраный ремень, Джонни, — мольба на грани с приказом — кажется любимая форма коммуникации МакТавиша. — А я говорил, — как послушный мальчик, Соуп тут же устроил руки на бляшке ремня Райли. — Что я смогу тебя заболтать. Джон сосредоточенно, словно имел под рукой подробную инструкцию, расстегивал штаны омеги, ловко мелькая пальцами в полутьме и то и дело издевательски надавливая в самых чувствительных местах. Гоуст, закинув руки за голову, смотрел в пустой потолок и пытался предугадать действия Джона — но не от скуки, боялся, что если будет смотреть на него больше положенного — то кончит себе прямо в штаны. МакТавиш наконец пустил свои гребанные руки в ход по назначению — с визгливым шелестом ткани по ткани вытащил из шлевок ремень и дернул собачку на ширинке вниз, наконец стаскивая тесные карго до середины бедра — ровно столько, сколько нужно было для того, чтобы спустить еще и нижнее белье. Небольшой, но крепкий дергающийся от хаотичных касаний бугорок члена, изгибом торчал под влажной серой тканью, требуя внимания. — Обычно ты более резвый? — голос МакТавиша упал до опасного шепота — казалось бы, воздух в комнате не мог накалиться сильнее. — А тебе не терпится? — губы Соупа обхватили член вокруг растекающегося влажного темнеющего пятнышка. — Я не отличаюсь нетерпением, Джонни, — рука Саймона скользнула в ирокез МакТавиша, чтобы заземлить их, дать Гоусту возможность отдавать хоть какую-то обратную реакцию. — Мне просто хочется использовать свое время по полной. — Я не хочу торопиться, — от поджатых аккуратных яичек до влажной головки — и все это долго, словно в замедленной съемке — Джон провел высунутым языком через ткань. — Если ты не против — я займу так много твоего времени, сколько смогу. — Целиком и полностью, — мягкие пряди волос слегка натянулись покрасневшими грубыми пальцами, — все мое время принадлежит тебе. — Ты нахрен сводишь меня с ума, Саймон. Чувствительной кожи коснулась легкая прохлада комнаты, тут же — Джон мягко коснулся шелковистой головки и чутко вобрал ее за щеку. Будучи омегой, Саймон не испытывал сильного желания затолкать куда-то член, кроме как пристроить его в наглый рот какого-нибудь альфы, но вот незадача — заставить альфу взять в рот было невозможно. Они стеснялись, комкались, отказывались — считали это неуместным, постыдным, грязным, недостойным их занятием. Конечно, не без исключения, но практически никогда — Саймон не хотел этого больше ни за чем, кроме как показать, что он здесь у штурвала. Но не Джон. Он стоял подле кровати на обоих коленях, разводил ноги Гоуста шире, чтобы подлезть к нему ближе — он все время стремился припасть ближе к нему, поцеловать крепче, взять глубже, смять пальцами сильнее, продлить желанный контакт с ним — Райли чувствовал себя безгранично желанным. То, с каким рвением Соуп отсасывал ему, то, с каким наслаждением вбирал его в рот, всасывая в щеки, то, как гортанно он стонал каждый раз, когда налитая кровью головка члена касалась корня его языка, а носом он утыкался во вьющиеся светлые лобковые волосы. Саймон мог лишь тянуть его за волосы и заталкивать в рот сжатый кулак, чтобы задушить стоны, и даже на это — Джон откликался горячо и не забывал растягивать красные губы вокруг увитого небольшими тонкими венками члена Саймона и ловить с Гоустом зрительный контакт. Даже тут — мучительно медленно, Джон, всхлипывая, брал его глубоко, задерживая дыхание с протяжным стоном, когда утыкался носом в лобок Райли. — Черт, Джонни, — сорвано прошептал Саймон, отнимая кулак от губ и слизывая сукровицу с пунктира свежих отметин. — Лучше, чем у тебя было раньше, элти? — не упустил возможность съязвить Джон. — Не называй меня по званию, когда мой член у тебя во рту, — по правде говоря, у Соупа отлично получалось смущать его по полной, а скрывать свою сырую реакцию Гоуст не мог. — А что? — МакТавиш самозабвенно вылизывал Райли, водил языком от аккуратной мошонки до раскрасневшейся головки. — Испытываешь стыд от того, что подмял под себя своего сержанта? — хитро сверкнул улыбкой Джон. — Это скорее безжалостный альфа воспользовался несчастной омегой, — прорычал Саймон, непроизвольно выгибая спину от непристойных касаний. — А эта несчастная омега сейчас с нами в одной комнате? — мямлил Соуп, кружа языком по головке. — Тебе меня недостаточно? — Гоуст чувствовал, что грудь теснило душное чувство неудовлетворения. — Боюсь не совладать с тобой, — шепнул Джон, набирая полный рот вязкой слюны. — Не переживай, — ответ Гоуст готовил поразительно долго — и он все потерял, стоило ему посмотреть в глаза Джона, оторвавшись от подушки, минимальный контакт — и он снова почувствовал концом округлые гланды Соупа. — Ах, черт! Впиваясь большими пальцами в острые тазовые косточки бледных бедер, Джон заглатывал его так, что задыхался — дыхание притормаживало и у Райли, с каждым движением сыпались искры из глаз, слюна то наполняла рот, то язык от сухости прилипал к небу. Соуп был нежен с ним, чутко считывал желания Саймона, отзывался на каждую немую просьбу. Горячие губы проезжались от шва мошонки до основания члена, где Соуп оставлял влажные поцелуи и двигался дальше плотной дорожкой нежных касаний, добираясь до головки и медленно опуская голову вниз, пытаясь не сбить дыхание, обволакивал его юрким языком. Цикл повторялся и повторялся, смысла менять работающую тактику не было. Не трудно было предугадывать, Джон позволил ему выучить себя, и все равно — каждая смена ритма приводила Саймона в восторг. Он никогда не испытывал такого, никто не давал ему возможность почувствовать себя так, даже во время течки он не полыхал, как сейчас. Соуп же, судя по всему, кайфовал также сильно, как сам Саймон. Приятно было видеть увлеченного делом человека. — Бля-ять, — простонал Саймон, закрывая ладонью рот — все-таки шумоизоляция кубриков на базе оставляла желать лучшего; Джон как раз снова заглотил его так, словно от этого зависела его гребанная жизнь. — Нравится? — Соуп с тяжелым вздохом вытащил член изо-рта, проливая жидкую слюну на дорожку светлых волос до пупка Саймона. — Молю, мне нужно твое одобрение. — Это просто невыносимо хорошо, Джонни, — Райли не узнал свой голос, который рыкнул это из-за обожженных губ. — Я могу глубже, — прошептал МакТавиш, слизывая собственную слюну с косых мышц пресса омеги. — Ты хвастаешься? — мгновенно разозлился Саймон, но тут же взял себя в руки — его тело ныло, требовало больше внимания. — Ладно, не спорю, тебе есть чем похвастаться, — Гоуст снова откинул голову на подушку. — Ох, я могу быть хорошим мальчиком, — глаза Джона загорелись от невнятной похвалы, а издевательства — продолжились. Джон действительно знал, что он делал, медленно брал вожжи в свои руки, но никуда не гнал. Он чувствовал, сколько времени нужно Саймону для того, чтобы привыкнуть к новой реальности, и не сильно задерживался на предыдущем шаге, стоило ему понять, что Гоуст готов идти дальше. Привыкшему решать все самостоятельно Саймону это нравилось — щекотало что-то чувствительное внутри него. МакТавиш не останавливался, брал его глубже, задерживался у основания дольше, становился грубее, замедлялся в нежном мягком ритме, сталкивался с ним глазами, смущенно отводил их в сторону, замирал губами на головке, вился юрким языком в уретре и брал настолько глубоко в горло, что давился и смаргивал с длинных ресниц слезы. Он делал это уже в знакомом порядке, но умудрялся сделать это хаотичным. Из-за этого Райли был на грани, каждое движение доводило его до исступления, он мог кончить в любую блядскую секунду, но Джон вертел его между пальцами и контролировал происходящее. Саймон жмурился, кусал кулак, проверяя на прочность фаланги пальцев, тело, наэлектризованное напряжением, было готов порваться, как истонченная струна. Джон чувствовал это и когда член Гоуста, подрагивая, напрягся в горле, Соуп, ебанный его рот, вытащил, обрывая оргазм. Это ударило по нему еще сильнее, чем могло бы сделать это цунами бурного окончания — Саймон заныл, толкаясь бедрами в холодный воздух. Джон облизывался, словно его мучила сильная жажда. — Черт возьми, — только и смог раздраженно выдавить Гоуст. — Двигаемся дальше, м? — Джон бережно гладил его бедро от таза до колена и обратно, словно сглаживал остроту сказанного — Райли чувствовал пощипывание в стиснувшейся груди, еще никогда ни один хренов альфа не нежничал с ним, не спрашивал, готов ли он пойти дальше. — Мечтал об этом целую вечность. — О… о чем? — Саймон уже смирился с тем, что рядом с Джоном он превращался в размазню — словно каждый инстинкт отключался, оставалось лишь сырое неотесанное доверие. Вместо ответа Соуп опустился на пол полностью, поднимая ногу Райли и упирая сапог каблуком прямо в свое солнечное сплетение. Пальцы расплетали чисто завязанные шнурки, ресницы подрагивали над каждым развязанным узелком, лицо с напряженными скулами и уголками челюсти просило зарядить сапогом по нему — за медлительность. Очевидно, МакТавиш упивался моментом. За вторым ботинком последовал второй, точно также — с подошвой на груди, хитрым прищуром и нетерпеливым подергиванием губ. — Догадайся с трех раз, — Джон отбросил берцы в сторону и принялся снимать с него штаны, шелестящая ткань послушно соскальзывала с перенапряженных ног, нижнее белье полетело туда же. Саймону никогда не требовалось ставить насечки на стене за каждую оттраханную киску, чтобы показать, что остался еще порох в пороховницах. Все прекрасно знали, куда и зачем исчезал Райли в определенное время — и Саймон, черт возьми, был вынужден признать, что он был сложен именно так. Джон рассматривал его несколько минут, словно знающим взглядом разглядывал статую греческого божества — небольшая мошонка не прикрывала чуть раскрасневшуюся светлую кожу промежности, редкие светлые волосы сгущались ближе к заднице, а по ним — крошечными росинками замирала его прозрачная, жидкая от неконтролируемого возбуждения натуральная смазка. Сильные ягодицы интуитивно расслабились, пуская текущую смазку на серую простынь. — У меня не осталось ни одной мысли в голове, — признался Гоуст, не знавший, куда деться от испытывающих глаз. — Тогда я тебе покажу, — невозмутимо хмыкнул МакТавиш. Соуп подхватил ноги Саймона под коленями и водрузил их на свои плечи, оказываясь критически близко от промежности Гоуста. Еще момент — и Джон исчез, прижимая нижнюю половину лица прямо между ягодиц омеги и на пробу проводя напряженным языком по расслабленной промокшей дырке, которая мгновенно сдалась и пустила альфу внутрь. Саймон снова не узнал замятый кулаком вскрик, вырвавшийся из горла и покатившийся ближе к сорванному писку, когда МакТавиш провернул внутри кончик языка, на мгновение вынул его, чмокая губами, а затем принялся за римминг вдвойне сильнее. Комната наполнилась приглушенным мычанием с обеих сторон, Джон затыкал рот о текущую задницу Гоуста, посылая пучки вибраций по позвонку омеги, Райли же выгрызал кожу на ладони, пытаясь заткнуть себя — но тело предавало его, оно тянулось к Джону, оно открывалось Джону, оно желала Джона. Просто какой-то ебанный ад. — Сука, — выругался МакТавиш, на мгновение отлипая от Саймона, чтобы передохнуть — он вылизывал, сосал, толкался в Гоуста, мог бы съесть его — уже доедал бы и облизывался. — Блять, я сейчас кончу, — сбитое дыхание и самопроизвольно закатывающиеся глаза были тому подтверждением. — Только попробуй, — прорычал Гоуст. — Не переживай, у меня на тебя большие планы, — требовательность в голосе омеги Джона только подстегнула. МакТавиш поддерживал его ноги и подбирался ладонями ближе и ближе к его ягодицам, помогая себе вытеснить между ним и Саймоном весь воздух. — Глубже, — утробно рычал Саймон, ему не хватало Джона. — Заставь меня, — послышалось приглушенное снизу. Ублюдок был зарыт по переносицу в его хлюпающую задницу, едва дышал — и все равно находил время на шутки. Что же, не один МакТавиш здесь с чувством воспаленного слабоумия и отваги. Гоуст сменил неудобную и сковывающую их позу на более привлекательную — перевернулся на живот, перекидывая ноги через голову Джона, выгнул спину, приподнимая задницу — это дало Соупу гораздо более вариативный доступ к Саймону, и вместо того, чтобы медлить и позволять МакТавишу прохлаждаться, разглядывая его, как музейный экспонат, Гоуст сгреб ирокез цепной хваткой своего кулака и прижал Соупа к себе снова. Приглушенное изумленное восклицание быстро потонуло в стоне альфы, который обхватил ягодицы Райли, раздвигая их, пока Саймон кусал губы, чтобы не сорваться на крик. Сукин сын знал свое дело — лучшего языка Гоуст не мог представить даже в самом влажном сне. Джона это устраивало — за дело он принялся с двойным усердием. Гоуст не знал, что его глаза могут так далеко закатываться. Оборванный чуть раньше оргазм становился на ноги быстрее, чем в прошлый раз — Саймон, хныча, уже не контролировал силу, с которой он вдавливал Соупа в свою промежность. — Сука, блять, Джонни, — Райли дышал через раз, натягивая волосы альфы до треска. — Я знаю, я знаю, мое солнце, потерпи немного, я почти наигрался, — Соуп отлип от него и хищно облизнулся — вид мокрого от смазки лица был просто прекрасен. — Как же мне нравится, когда ты тянешь меня за волосы сильнее, солнце, — он напрашивался и сам натягивал их его руками. — Гребанный извращенец, — Саймон выгнул поясницу, борясь одновременно с желанием закрыться от него и распластаться перед ним полностью. — Нет-нет-нет, — игриво шлепнул его по мокрой заднице Соуп. — Никакого кинкшейминга, ты бы видел себя со стороны — невозможно иначе. — Джонни, я прошу тебя, — это было сложно описать словом «терпеть», это должно было случиться или сейчас, или — он умрет, блять, и это будет самая кайфовая смерть. — Прошу что? — дьявол на входе в Ад из чистилища еще и издевался. — Трахни меня, ебаный твой рот, — Райли умоляюще посмотрел на Джона. Потому что никто в этом чертовом мире не мог понять, что значили эти слова, падающие с губ Саймона. Это не была глупая просьба вытащить член из штанов и вставить его покрепче. Это была просьба наконец переступить за начертанную границу и навсегда смести ее, развязать им обоим руки и больше никогда — не ждать перед тем, как брать свое. Оставить предрассудки в прошлом — и больше никогда не стесняться того, кем он был на самом деле. Принять себя — и никогда больше не отпускать его. Соуп поймал его настроение и-де-аль-но. Он нежно перевернул его на спину, оглаживая бедра омеги — затем, взяв его под ягодицы, переместил его поближе к изголовью кровати. Светлые бедра смотрелись однотонно с серой простыней под коленями МакТавиша. На ней расплывалась гремучая смесь тинтованной кровью прокуренных десен слюны и белесой жидкой смазкой Саймона. — Is e do chraiceann an corp as fheàrr agad. Nam b' urrainn dhomh, bhithinn air mo chomharra fhàgail oirre mus tuirt thu eadhon facal, — завел шарманку Джон — знал, что низкая туманная свирель его голоса, когда он перетекал в шотландский, делала с Саймоном; прощупывая дрожь, бегающую под прозрачной кожей, ловил Соуп, словно опускал в талую воду пальцы и душил подушечками крошечных медных карпов кои пульса. — Не смей говорить со мной на своем языке, чертов ты… — Ну уж нет, mo mhìorbhail, — Джон склонился над ним, мазнув губами по переносице. — Если ты думаешь, что я не вижу, как дергается твой член, когда ты слышишь гаэльский, то я вижу даже как шевелятся волосы на твоей голове, — МакТавиш полоснул глазами вниз по телу Саймона и втянул уголок нижней губы. — Мгхм, — человеческих слов на языке Райли больше не осталось. — Джонни… — было последней молитвой. — Вижу, a' ghrian, — Соуп поднялся над ним и наконец, сволочь, начал раздеваться. — Сейчас, сейчас, — футболка отправилось на пол к остальной одежде Гоуста, следом — звякнул холодной бляшкой армейский ремень, медленно взвизгнула ширинка его по-блядски узких джинсов. — Я сделаю тебе хорошо. Соуп, может, по тревоге и одевался быстро, но раздевался — критически медленно. Каждый сантиметр карамельной кожи он обнажал осторожно, сидя между ног Саймона. Черные боксеры слитно облегали упругие ягодицы, когда он наклонялся — на задней поверхности бедра виднелись стрелки проработанных мышц. Хотелось коснуться его, хотелось изучить его тело, каждую косточку, каждую жилку, каждую клеточку кожи. Но в ответ на протянутую руку Соуп толкнул его, Гоуст тут же вцепился взглядом в то что Джон прятал от него все это время. Райли прижимался к нему во сне, но никогда не видел его таким. А хвастаться Джону было чем. — Не люблю лежать без дела, — заныл Саймон. — А придется полюбить, — МакТавиш поддел резинку трусов и спустил их, стягивая их стопой и кидая в остальную кучу одежды. — Сейчас я позабочусь о тебе, — Джон положил руки на его бедра. — Какого хрена ты такой огромный? — через зубы выдохнул Райли, смотря на добрые сантиметров двадцать, которые болтались между его ног. — Нравится, элти? Отращивал специально для тебя. — Врунишка, — Гоуст чувствовал, что под ним натекает новая лужа смазки от развернувшегося зрелища. — Не веришь мне? — Джон наклонился к нему, касаясь его влажной внутренней стороны бедра. — Я так ждал этого момента, я собираюсь воспользоваться им по полной, — его член скользнул под нежную мошонку, позволяя Гоусту ощутить не только длину, но и искрометный объем. — Начни с кончика, — когда головка надавила на пульсирующую дырку, Саймон сдал назад, автоматически зажимаясь, но Джон, обхватив себя у основания, настоял на своем — нежно надавил на влажное податливое отверстие. — Я не тороплюсь, буду осторожен, — Соуп медленно водил головкой по промежности, распределяя смазку. — Тормози меня, если я увлекусь. — Ах, черт, — пока МакТавиш осторожно растягивал неотзывчивое колечко мышц, Саймон драл руками хрустящие простыни. — Я не уверен, что когда-либо сталкивался с таким… большим, — нельзя было придумать лучшего комплимента для альфы — тонкий стон Джона был этому подтверждением. — Ты безумно зажатый, mo ghràidh, — Соуп навис над ним, склоняясь к его шее и припадая губами к жилке пульса. — Расслабься немного. Давай, я помогу тебе, — он коснулся его языком, синхронизируя осторожные ненавязчивые движения. — Не так-то просто, — это была редкость — секс вне течки, несмотря на то, что Райли выл от возбуждения, расслабиться было непросто — сказывалось волнение от того, что парнем над ним был не абы кто, а человек, который запускал в теле Гоуста такие процессы, о которых Саймон понятия не имел. — Давай, mo shòlas, — Джон отлично справлялся с тем, чтобы заговаривать Саймону зубы — от его сладких речей омега действительно расслаблялся. — Ты отлично справляешься, — они немного продвинулись в их многоминутных мучениях, головка полностью вошла, и Саймон, у которого перехватило дыхание от чувства заполненности, спутался в чувствах и рвано выдохнул. — Пусти меня, я позабочусь о тебе. — Черт, Джонни, не нежничай, — внутри Райли желание разгоралось сильнее и сильнее, душило дымное чувство самосохранения и болезненные ощущения. — Я не могу обращаться с тобой иначе, — но МакТавиш остановился полностью. — Думаешь, мне интересно трахнуть тебя, оставить с неприятными впечатлениями и уйти довольным? Я могу обойтись минетом, — шептал Соуп в его губы. — Я хочу доставить тебе удовольствие. Я хочу, чтобы тебе понравилось со мной. — Джонни… — вместо тысячи слов. — Иди ко мне. Просто признать, что с ним все было иначе — не получалось, приходилось ползти длинным путем, но вот — Саймон был практически на финишной прямой, с исцелованными губами и наполовину вставленный членом любимого альфы в своей заднице. Впервые за всю жизнь это не ощущалось неправильно — с ним картинка становилась ярче, надежды на что погасли много лет назад. Саймон глубоко вздохнул, расслабляясь на свой максимум — войти глубже Джона это не подтолкнуло, но Гоуст почувствовал, как расслабились мышцы его пресса, переставшие удерживать корпус от резких движений. Саймон податливо раздвинул бедра и, проводя руками по бокам альфы, положил их на его лопатки. — Знаешь, — пьяно говорил Райли. — Я никогда не чувствовал до тебя. А сейчас — чувств настолько много, что я не могу даже высказать это. — А я знаю, — МакТавиш сблизил их лица. — Я люблю тебя. Он надрывно вздохнул и сделал одно слитное движение напряженными бедрами, заполняя Гоуста до краев- их стоны прорезали друг друга, и Саймон снова попытался бы заткнуть себя насильно, но Джон наклонился вплотную, крепко целуя его, замирая, давая им обоим привыкнуть друг к другу. Все в Джоне — губы, запах, капающий с пульсирующих ароматических желез, бедра, идеально вклинивающиеся меж его широких, член, упирающийся в ту самую точку, которую никто не мог найти — кричало слово «мой». — Глубже, Джонни, — самозабвенно бормотал Райли, чувствуя, что Соуп может еще немного. — Ты такой узкий, — МакТавишу было не легче, казалось, что сдерживается он не из вежливости, а потому что боялся кончить раньше времени, болезненно наслажденное выражение с изогнутыми бровями украшало его блестящее от смазки омеги лицо. — Черт, Сай, я кончу только от того, как ты сжимаешь меня. — Ты так идеально заполняешь меня, — сейчас болтать глупости было сближающе, можно было любовно обхватывать лицо Джона руками, оглаживать его щеки, заглядывать в его глаза, доверчиво прижиматься к нему — и получать весь мир в ответ на это доверие. — Господи, Джонни, глубже, — умолял Гоуст, Соуп послушно двинулся до своего максимума. Нестерпимое тепло его бедер обжигало, он был максимально близко к Саймону, он укрывал его сверху, он обнимал его сзади, он был внутри него — в действительности и фигурально. Неважно, сказал ли Джон ему о том, что любит его, поддавшись чувствительности момента, но сейчас — это было также необходимо, как сгорающий между ними кислород. Осторожная обездвиженность сменилась медленным темпом. Джон не врал, когда зашивал в нежный вкрадчивый шепот слова «я позабочусь о тебя», Джон давал ему привыкнуть, менял углы проникновения, следил за реакцией Саймона. Омегу бросало между желанием заставить его двигаться быстрее, жестче, или провести с ним в медленном темпе всю ночь до тех пор, пока кто-то из них не начнет умолять закончить. Джон ускорялся медленно, давал Саймону так много времени, сколько действительно нужно было омеге, и эта тихая внимательность сводила Саймона с ума. Перед тем, как перейти на жесткие, медленные толчки с оттяжкой, которые на пробу понравились Саймону, МакТавиш приостановился, слегка меняя позу; он подобрал его бедра, помогая ногами обхватить свою талию, а за счет роста — Соуп и его вкрадчивые жадные губы тут же уперлись в шею. Желанная острая опасная близость тлеющего паром рта от пульсирующих жизнью артерий, фантомно касающиеся его шеи зубы — это превращало вроде обычный секс в сакральный ритуал. Метка, особенно взаимная — это вечный отпечаток чужого запаха в собственной сетке аромата тела, это нескончаемое напоминание, что ты связан с кем-то красной нитью, это знак остальным — здесь нечего ловить. Немыслимая мечта каждого — вот так вот остепениться, закрепить внутри себя владение своим человеком. Это поджигало внутри него иррациональное желание ускорить события — дать ему вгрызться в свою шею и оставить на себе невыцветающую метку. С ним — хотелось пробежаться по всем точкам их неслучившейся жизни, с ним хотелось поторопить все события, с ним хотелось безрассудного, того, что Саймон себе никогда не позволял. — Как… а-а-ах… — толчки Джона становились все более тяжелыми, Саймон становился слишком чувствительным в его руках. — Как будет «любимый» по-шотландски? — Хм-м… Mo ghràidh, — счастливо выдавил МакТавиш, пропуская несколько опьяняющих вдохов. — Mo ghrà-edh, — закусив губу, проскулил Саймон, жуя некоторые гласные так сильно, что они крошились на его губах. — Mo ghràidh, — сдавленно поправил его Соуп, сжимая губами тонкую кожу нижней челюсти. Им на двоих не хватало кислорода, они отнимали его друг у друга. Джон ни на мгновение не останавливался, не давал передышки ни себе, ни Саймону, словно заведенный, не отлипал от него, спустив высохшие губы на едва ощутимый кадык омеги и жмурясь, сдерживая себя от того, чтобы не переступить черту. Это было так прекрасно, влажное от пота тело вливалось в него, словно они были одним большим отлитым блоком бронзы, который разделили, лепя из каждой разные статуи. МакТавиш был так близко, невозможно было игнорировать интенсивное трение члена Саймона меж их животами, которое снова, вкупе с тяжелыми толчками, догоняло Райли до оргазма. — Мхм, быстрее, — обеими руками Саймон обнял лицо Джона, — mo ghràidh. — Да, да, — уничтоженно шептал Джон, загнанный, но физически не имеющий возможность остановиться, подпитываемый адреналином, — сейчас, солнце, сейчас. Под руками чувствовалось напряжение, с которым Джон, казалось бы вымотанный, ускорился. Саймон ощущал натянутые словно перегруженная струна мышцы пресса альфы. После короткого поцелуя, в котором Соуп отнял остатки воздуха у омеги, он снова упал языком на его шею, и дальше сдерживаться было невыносимо — Райли скрепил на затылке цепкие пальцы, сжимая в руках полосу ирокеза, и прижал Джона к себе. Рот по мокрой коже скользил, контролировать все Джон не мог — и зубы ощутимо коснулись шеи в открытой точке, не вонзаясь, но надавливая, где-то колко полоснули клыки. Это стало финишем для Саймона — разгоряченный, излишне стимулированный, уничтоженный, обласканный, он больше не мог сдерживаться и поддался, кончая так, что на мгновение испарились все ощущения из подкинутого в невесомость тела. Между их телами хлюпало, и без того переполненная влажными грязными звуками комната превратилась в финскую сауну. Это нехило ударило и по Джону, это развязало ему руки и дало «зеленый свет» — он сделал то, что ставил в приоритет, теперь и ему можно поймать момент и кончить. Уперев колени в кровать для лучшего контроля, Соуп хотел приподняться над Гоустом, но Саймон не дал ему сделать это, дав послабление лишь в одном — позволил сместить лицо на свою грудь. Джон толкался в него беспорядочно, пытался взять над своими демонами вверх, но в итоге поводок вокруг его шеи затянул Саймон, все еще пустой и счастливый после оргазма — омега прижал его к себе ногами, зажимая его до скрипа в зубах, не давая ему отодвинуться от себя, очевидно — не разрешая вынимать тогда, когда захочет Джон. И это все привело к логичному исходу. Новая волна наслаждения накрыла Саймона, когда он почувствовал, как его наполняет тугой толстый узел, заставляя его не рваться с шипением, а растягиваться, поддаваться, выдавить из них двоих оставшиеся силы. С раненным стоном Джон кончил, утопая в руках Саймона, дышал так тяжело, словно от кончившихся непрерывающихся толчков зависела его гребанная жизнь. Саймона окунуло в вату, где якорем служил лишь узел Джона; он позволил себе полностью расслабиться и потерять счет времени. Дрожащий, словно продрогший, МакТавиш держался за него, медленно оглаживая напряженные плечи. — Я же тебе говорил, что у нас получится, — прошло так много времени, что Саймону начало казаться, что он уснул, но Джон все-таки подал голос. Так вот что. Значит, МакТавиш все это время имел в виду тоже самое, что и Гоуст. Омега счастливо притерся кончиком носа к переносице альфы. Лучшего исхода коллапсу неба о землю нельзя было придумать.