Вопрос выбора

      Люси Фицджеральд часто думала о родственных душах.              Концепция родственной души, идеи того, что где-то в этом огромном, жестоком и неприветливом мире есть человек, подходящий тебе, как вторая половинка пазла, казалась ей крайне притягательной. Люси всегда была слегка наивна, почти сентиментальна, однако лишь глубоко в душе, добраться до которой она не позволяла никому. И хоть как любая девушка, она мечтала о прекрасном принце на белом коне, что станет второй половинкой ее пазла, на деле Люси не позволяла прекрасным принцам даже заговорить с ней.              Яркие волосы, яркие губы, неизменно острые стрелки и острые фразы должны были отталкивать, но почему-то только привлекали то, отчего Люси так отчаянно стремилась сбежать. За всю свою недолгую, пока еще, жизнь она настолько часто убегала, что, наверное, принцу понадобилась бы сотня белых лошадок, чтобы за ней угнаться.              Впрочем, кажется ее надоедливому брату хватало и собственной белобрысой головы.              —Люси… — несмело выдавил он, прикрывая дверь. Ацуши не смог бы закрыть ее полностью – дорогое освещение коридора являлось единственным источником света, доходившим до ее мрачной комнаты.              Она не ответила. Не находила в этом смысла, а может банально ленилась шевелить сухими губами.              Ацуши глупо потоптался у порога. Люси не видела данного проявления. Просто за недолгий период их совместного проживания успела узнать братца настолько хорошо, что почти физически ощущала исходившие от него флюиды неуверенности.              Наконец преодолев свою нерешительность, он окончательно закрыл дверь, а потом, как слепой котенок поковылял к ее кровати. Неловко уместился на грязных простынях. В своей привычной манере глупо прокашлялся перед тем, как говорить.              —Люси… Я… Мне очень жаль.              И опять его фраза утонула в глухой тишине комнаты.              —Я правда не хотел, чтобы так вышло, прости, я пытался… это…              Ему действительно было жаль. Даже сквозь толстое одеяло, закрывавшее ее с головой, Люси слышала дрожь в его нежном голосе. Слышала голое отчаянье. Она почти слышала надуманную причину, по которой владелец нежного голоса, вероятно, выбирал до сих пор существовать в этом огромном, жестоком и неприветливом мире.              Глупышка.              —Люси, Люси, ты чего?.. — Он наклонился ближе. Ласковые руки мягко поглаживали ее толстое одеяло, не даря, однако, никакого тепла. — Не плачь, пожалуйста… Люси… Прошу, только не плачь…              Ее глупый котенок, по имени Ацуши, был настолько несмышлен, что единственный называл ее смех плачем, а любовь ее отца сексуализированным насилием. Единственный, кто готов был принимать эту любовь, чтобы не принимала она. Единственный, кто верил, что спасает ее этим.              Идея родственной души очень нравилась Люси. Но, если она нашла свою, почему тогда была столь несчастна?              

***

my strange addiction – Billie Eilish

             У Чуи создавалось явственное ощущение, что всю ночь он провел в диком рейве. Потом, учитывая силу его головной боли, устроил, ну, наверное, невероятного масштаба какие-то разборки, и после всех этих дивных приключений завалился спать в квартире своей любовницы на ночь.              В свете последних событий скорее любовника.              Он распахнул веки. Высокий потолок, искусно расписанный копиями картин ренессанса. Что-то мягкое под голой спиной. И весь Чуя оказался неожиданно голым. Единственной тканевой преградой между ним и промерзлым пространством комнаты были два огромных одеяла, укрывавших его до подбородка.              Из-за дождя, барабанившего по панорамным окнам, в комнате царил естественный полумрак, в котором, подобно демону в злодейском логове, на рабочем кресле, придвинутом к коленям Чуи, восседал Дазай, пилящий его все это время пугающим взором практически черных глаз.              Интересное начало… чего-бы то ни было. Который вообще сейчас час?              Чуя прокашлялся и сипло выдавил:              —Дазай?..              Тот молча встал.              Каждое движение по-хищному ленивое, текучее.              Он останавливается у тумбы. Пронизывает обжигающим взглядом на мгновенье, прежде чем неторопливо потянуться за стаканом. Протянуть его с выражением, отдающим неизменной надменностью.              Завораживающий.              Неразумно было бы отрицать очевидное, даже для Чуи.              —Ну?              В бархате чужого голоса отчего-то послышалась нехарактерная хрипотца. Чуя сглотнул, но заставил ватное тело приподняться на локтях, подползти ближе к мягкому изголовью кровати, оперется на него спиной в положении теперь уже полусидя и принять, наконец, щедрое подношение.              Холод стакана ощущался почти болезненно без родной кожи перчаток. Странно было чувствовать мир напрямую через болезненно-белые, омерзительные конечности.              Осознав, что слишком долго на них пялится, Чуя отпил из предложенного стакана. Вода была приятной комнатной температуры, а главное смягчила противную резь в горле. Голова все равно осталась грузной. Глупо ожидать иного после обморока.              Дазай, тем временем, опять уселся в свое злодейское кресло и развел небрежно ноги, задумчиво поглаживая подбородок. Хоть весь язык его тела кричал о расслабленности, глаза предательски залипли. И залипли они, к веселому изумлению Чуи, на его собственной голой груди, открывшейся из-за сползших одеял.              Создавалось впечатление, что обнаженная плоть стала для Дазая картинкой на канале, который он, еще будучи в своих лучших девственных годах, мог бы обнаружить глубокой ночью в тайне от мамы и с маниакальной вовлеченностью разглядывать запретный плод порока по ночному телевиденью. Чуя прикрыл ухмылку стаканом, но позволил уже давно не девственному Дазаю эти разглядывания.              —Так… — спустя некоторое время, все же прервал он затянувшуюся паузу.              —У меня не хватает слов для выражения всей степени моей злости на тебя, Накахара. — Дазай проговорил с ленцой, забавляясь даже.              Однако равнодушный лоск не скрыл надвигающейся бури. Напротив, его небрежная легкость пустила по позвоночнику колючие мурашки.              Чуя поставил стакан на тумбочку, неконтролируемо завалившись в процессе. Он как мог скрыл данную слабость не столько по выученной привычке, сколько чувствуя, что она напрямую спровоцирует эту бурю.              —Могу тебе только посочувство…              —Представь мое удивление, когда, зайдя в свою ванную, я обнаружил синюшнее, полудохлое тело человека, пообещавшего мне не сдыхать в моей ванной. Не находишь тут некую… логическую несостыковочку, м, Чуя?              Желая разбавить столь гнетущую атмосферу, он выдавил жалкий смешок.              —Не-е, в плане логики это ты у нас мастер… Ну знаешь, крутой манипулятор, все дела…              —Заткнись, Накахара, пока я не завершил начатый тобой процесс.              —Ка…              —Пока я не убил тебя.              Стало понятнее. Осаму Дазай умел объяснять доходчиво, когда хотел.              Но ведь и Чуя Накахара не лыком был сшит.              —Да ладно тебе, расслабься. Ничего же не случилось. Я жив, здоров. Не нужно мне мозги делать, хорошо?              Ноздри Дазая гневно раздулись, как у дракона перед извержением огня. Он зло прищурился, казалось, действительно едва сдерживая себя от насильственных действий. Тело его при этом осталось пугающе неподвижно.              —Не нужно тебе мозги делать? — негромко переспросил он. — Прости, конечно, Чуя, а там разве есть, что делать? Как-то я сомневаюсь, учитывая твою выдающуюся неспособность выстраивать элементарные причинно-следственные связи.               Дазай практически никогда не матерился, но, если честно, Чуя предпочел бы лучше крик или нецензурную брань той жуткой стали, с которой было произнесено сейчас его имя.              —Ты мог упасть на несколько сантиметров левее – и получить компрессионный перелом шейных позвонков. Мог удариться о край душевой кабины – пробитая височная кость, там артерия проходит, если ты вдруг не выяснил на своем месте работы, куда, похоже, очень стремишься попасть в качестве клиента. Мог просто захлебнуться, потому что в синкопальном состоянии твои глотательные рефлексы не работают. Или, в своем гениальном решении принять ледяной душ, спровоцировать рефлекторную остановку дыхания. Твои лёгкие забыли бы, как работать, всего лишь то!              Он набрал больше воздуха.              — …Я, конечно, всегда подозревал…              —Не надо, Дазай, я понял…              — …подозревал, что твой поведенческий паттерн строится на принципе «сначала делаю, потом думаю, но думать уже лень». Однако сегодня ты превзошёл сам себя. Холодная вода в твоём состоянии – это не бодрость. Это спазм периферических сосудов, ишемия мозга…       Чуя знал, безусловно, что Дазай до пизды умный.              Но, слушая его сложносочиненную тираду, он пришел к еще одному довольно печальному выводу. Под голосом, низким и хрипловатым от сдерживаемого гнева, под взглядом, припечатывающим ледяной яростью, он не только устыдился собственной «неспособности выстраивать элементарные причинно-следственные связи».              Он походу возбудился.              После секундной радости о наличии двух одеял, он также осознал, что это:              Полнейший пиздец.              Злой Дазай, ругающий его цитатами профессоров из научных дебатов, которые Чуя любил посматривать на досуге (напряжение там покруче MMA, кстати), нежданно-негаданно стал новым, абсолютно точно нездоровым фетишем. Чувствовать сексуальное возбуждение от собственной неполноценности рядом с интеллектуально доминирующим Дазаем…              Во что превращается его жизнь?              —…Ты вообще меня слушаешь, Накахара?              —А? Да. Сосуды. Спазм. Смерть. Всё понял.              —И что же ты понял?              —Что ты любитель грязных разговоров.              Дазай замер, а потом из него словно разом выкачали весь его гневный запал. Тело, до этого лишь казавшееся расслабленным, по-настоящему сдулось, изнуренно осев в кресле. Он тяжело вздохнул и помассировал переносицу.              —Удар головой повлиял на тебя не лучшим образом, да, Чу?              —Ага… Будто любовь вдарила в голову…              Чуя неловко усмехнулся. Его собеседнику явно было не до смеха, ибо тот вскинул на него странный пробирающий взор. Чуя поспешил объясниться:              — Ну выражение такое…              —Я в курсе.              —Да… — он длинно выдохнул. Это утро, день, чтобы то ни было становилось все фатальнее. — Тупая шутка.              —Не переживай, для тебя это не является чем-то новым.              —Какая невероятная щедрость на комплименты. Настроение хорошее?              И, посмотрев на серое, несвежее лицо со скептично выгнутой бровью, огромными мешками недосыпа, на бледной коже выделявшимися особенно тревожно, Чуя почувствовал такой укол совести, что убийство даже сотни котят показалось бы ему в сравнении сущей мелочью.              Вопреки всем язвительным словам, он был достаточно сообразителен, чтобы, упав в обморок от истощения, а очнувшись уже под двумя одеялами, сухим и относительно целым, понять благодаря кому это было. Выстроить элементарную причинно-следственную связь, указывающую на уставшего человека, видимо, не отходившего от него все это время. Человека, благодаря которому Чуя, ну… выжил?              —Эй… Осаму… — он почесал заднюю сторону шеи, отведя взгляд, — Спасибо.              В комнате зависло неопределенное молчание.              Глянув вновь на Дазая, Чуя встретил на его красивом лице такое выражение, будто сказал что-то совершенно невероятное, нелепое или просто безумное.              Дазай рвано дернул головой и уставился на ливень. Сложил руки на груди, внезапно цыкнул:              —Идиот.              Спустя небольшую паузу добавил уже тише:              —Между нами существует соглашение, Накахара. Контракт, если позволишь. И пока этот контракт действует я… — Он сглотнул, прикрыл на секунду веки, собираясь с мыслями. Поджал губы, повернулся к Чуе, после чего, глядя прямо в глаза, твердо закончил: — Ты мой пес, ты принадлежишь мне, и я не заинтересован в твоем трупе, ясно?              —Ты… — В груди что-то екнуло. Упало вниз к ребрам, расцвело трогательно и несмело. — Ты не хочешь моей смерти? — спросил он негромко, — Хочешь… Чтобы я жил для тебя?              Бесстрастное лицо покрылось уже знакомым очаровательным румянцем. Дазай совершенно нехарактерным жестом спрятал его в ладонях.              —Господи, Чуя, — произнёс сдавленно, — неужели тебе всегда нужно быть таким… поэтичным дураком…              Чуя был, и Чуя это знал. Тем не менее, вопрос для него стоял слишком важно, чтобы об этом волноваться.              Два одеяла давно скатились куда-то вниз, полностью открывая торс, но ему было глубоко плевать, когда он потянулся к Дазаю и аккуратно отвел бинтованную руку от лица, встречая испуганный карий глаз.              —Осаму, пожалуйста. Просто ответь мне. Да или нет.              Глаз закрылся, почти зажмурился, однако его обладатель выдавил:              —Да.              —Хорошо. — спокойно отозвался Чуя, мягко поглаживая большим пальцем скрытую бинтом кожу. — Но ты ведь понимаешь, что это обоюдное соглашение. Контракт, если позволишь. Я твой пес и мне нужен хозяин. Если хочешь меня живым – живи сам. Больше никаких вскрытых вен. Ладно?              Вторая ладонь, не удерживаемая Чуей, прикрыла веки полностью, оставив к лицезрению лишь красные щеки.              —Отпусти меня…              —Осаму.              —Ладно!              Чуя усмехнулся и осторожно опустил перебинтованную кисть на подлокотник, напоследок несильно сжав ее. Затем отодвинулся, создавая между ними безопасную дистанцию.              С улыбкой он наблюдал, как порозовевший до ушей парень тяжело втягивает воздух в попытке вернуть себе остатки контроля. Но стоило мыслям немного поблуждать в черепной коробке, Чуя вдруг вспомнил о чем-то очень важном:              —Блядь, школа!              Вздрогнув от его панического рыка, Дазай убрал руку с лица и хмыкнул.              —Всё, Чуя, это конец. Отчисление.              Панически оттягивая свои неухоженные патлы, Чуя неожиданно задумался.              А если взаправду конец? Если отчисление?              Всю неделю, что он протаскался в школу на автопилоте, кое-как решал задачки и витал в облаках во время уроков, волновался ли о данной перспективе?              —Эй? Ты чего там, действительно распереживался?              —Я не знаю.       Чуя на самом деле не знал. Впервые не мог четко ответить себе – был ли во всем этом смысл? Не представлял, как смотреть в глаза Пианисту после подобного признания.              Его предплечье несмело сжали. Дазай оказался совсем близко, оттаскивая от волос, не позволяя причинять себе дальнейшую боль.              —Ну не волнуйся, Чу. Я договорился со старостой, она тебя прикроет… Всё будет… хорошо.              Будто околдованный, он смотрел в завораживающие глаза и все тревожные мысли выбивались тихим спокойствием глубокого голоса.              Что-то странное происходит. Что-то очень неправильное.              Собственное нагое тело, возникнувшее ранее возбуждение, не успевшее еще полностью сойти, руки, которые он позволял сейчас удерживать, оголенные и редко бывавшие таковыми даже во время секса, – неправильно.              Тот факт, что Дазай трогал его, когда нес, что видел каждый сантиметр плоти, каждый шрам, синяк… Чем было то чувство, что Чуя испытывал, думая об этом?              Он резко перевел взгляд на какую-то гитару, висевшую на стене, избегая смотреть на него. Мгновенно уловив перемену, Дазай также, как Чуя до этого, сжал напоследок его запястье, а после медленно, но неминуемо положил то на кровать.              —Тебе надо поесть. Жди здесь и не рыпайся. — ровно приказал, встав с кровати.               —Мне надо в школу. И тебе, кстати, тоже.              —На последний урок успеем, если для тебя это так принципиально. Но только при условии, что ты поешь.              —Ага.              —Ага. — повторил Дазай, уже направляясь к выходу.               Дверь хлопнула.              Подождав еще пару секунд, Чуя устало выпустил воздух и откинулся на мягких подушках. Прикрыл глаза руками. Полежал, пострадал. Медленно провел ладонями вниз по лицу, оттягивая веки.              Пиздец.              Во что превратилась его жизнь?              

***

      

you should see me in a crown – Billie Eilish

      —Тебе так нравится это кольцо, Мод? — неприятно хрюкая, смеялась женщина.              Сложив ладони на бедрах, Мод Монтгомери с любопытством разглядывала рубиновое кольцо на жирном пальце своего лечащего врача. Та отчего-то расположилась на ее кровати в то время, как она сама сидела на деревянном стуле. Однако Мод не возражала. Все равно металлические пружины в этом мебельном недоразумении выступали слишком жёстко, на её скромный вкус.              —Нет. Просто оно ненастоящее.              Безобразное лицо женщины, похожей на жирную свинью, неприятно скривилось. Она поерзала на матрасе, машинально поправила воротник белого халата, плотно на ней сидевшего и расстегнутого в области пышной груди, которая была обтянута такой же тесной рубашкой. Потом, пыхтя, прогнусавила:              —С чего это ты так решила, а, Моня?              Мод по-совиному склонила тяжелую голову на глупое прозвище. Голова часто болела из-за таблеток, так что держать ее в прямом положении было достаточно трудно. Затем, не желая более поддерживать бесполезный монолог своего лечащего врача, переключила внимание на двор. Погода, вопреки общей житейской паршивости, радовала солнцем и теплом санитаров, громко гоготавших на курилке.              —Я задала тебе вопрос. — на порядок грубее выговорила женщина.              Мод промолчала.              Рядом послышалась недовольное фырканье. Внезапно блондинистые волосы Мод безцеремонно схватила чья-то жирная лапища, приподняла за них, встряхнула и грубо бросила ее слабое тело на пол. Доски, его выстилавшие, всегда оставляли неприятные занозы. Мод приподняла саднящую ладонь и безучастно вперилась в кровоточащую ранку.              Во что превратилась ее жизнь?              —Сука… — пробубнела женщина, прежде чем уместить свою обвисшую задницу на матрасе, который опять прогнулся под грузным весом. Вновь схватила ненавистные Мод блондинистые лохмы, отчего-то крайне полюбившиеся ее врачихе, и, больно потянув за них, заставила Мод смотреть в свою сгнивающую рожу. — Отвечай, девочка. — Она мягко улыбнулась, что на ее омерзительном лице казалось дьявольским оскалом, после чего почти ласково поинтересовалась: — Или может хочешь занять свой ротик чем-то другим?              Одна мысль о том воняющем, мерзком, отвратительном разложении, что жаждет предложить ей надзирательница, вызвала в Мод тошноту. Поэтому она нехотя ответила:              —У моей тети было такое.              —И что? — хмыкнула врач.              —Значит твое подделка.              Жирная свинья снова хрюкающе рассмеялась, и в этом смехе Мод слышались отголоски преисподней.              —А может это у твоей тётки подделка? Она то и закинула тебя сюда… Ха-ха-ха… А ты, похоже, вся в эту шлюху, так же любишь побрякушки! Не зря ведь чуть не грохнула своего одноклассника из-за простой заколки… Бедная, бедная Моня, — она обвела потным пальцем ее щеку, спускаясь к рассеченным ранее губам, и надавила на расположенную на них ссадину, — родители то у тебя и вовсе подохли… Подумать только, сбагрить осиротевшую племяшку в другую страну, лишь бы никогда не видеть! Ха! Но я могу это понять, после подобного поступка то! Ха-ха-ха… Хотя… такая мордашка не должна пропадать даром…              Губы растянула настолько широкая улыбка, что стало больно. Грязный палец соскользнул на открывшиеся зубы, которые специально ей не чистились в этом адском месте. Мод не заметила, как весело расхохоталась. Не заметила она и испуганного взгляда врачихи, возникнувшего, когда Мод на каких-то неизвестных доселе инстинктах вырвалась из ее ослабшей хватки. Когда выдавила ей мерзкие свиные глазки.              Кровь приятно стекала из глазниц, нежно обводя пальцы, доходя до не дрогнувших кистей. Звуки подыхающей свиньи разносились по вечно промерзлому, неубранному помещению. Сейчас его холод и вонь ощущались даже правильно. Ублюдочная мразь должна сдыхать в ублюдочных условиях, которые сама же создала.              Никогда еще Мод не чувствовала себя так хорошо.              Жаль только, утром она опять проснется на мебельном недоразумении, пружины которого больно впивались в ватное тело, а эта сцена навсегда останется лишь несбыточной мечтой.              Мод не позволит себе сорваться до тех пор, пока не получит свободу. Ради хотя бы минимального проблеска надежды она готова была пойти на многое. Простить многое.              Слишком многое, для человека, преданного собственной семьей.              

***

      Ёбаный рис был до омерзения противным. Чуя ненавидел ёбаный рис, но, к сожалению…              Сука, да чтоб он сгорел. Как может еда быть настолько гадкой?              После фееричного ухода Дазая, по ощущениям минут двадцать Чуя смиренно ждал. Абсолютно голый в его постели, пропахшей сандалом до основания, в окружении гитар и картин ренессанса, не знающий, что делать со своей поганой жизнью и где, блядь, найти одежду. Поэтому, обмотанный одеялом, как спартанец, он принял решение немного порыскать в доблестных поисках утраченного имущества.              Скажем, по чистой случайности, первым, что решил проверить Чуя, стал непримечательный, и оттого крайне подозрительный шкафчик, на котором достаточно красноречиво висел открытый кодовый замок. Очевидно, прибывал он в открытом состоянии по причине чьей-то забывчивости. Но куда более Чую поразило содержимое шкафчика, которым неожиданно оказалась его собственная бордовая косуха. Отданная Дазаю ранее, теперь она была аккуратно сложена поверх картонных коробок, наполненных музыкальными пластинками, дисками и фотографиями, рассмотреть которые он не успел.              А не успел, потому что именно в это мгновенье, спустя мучительных двадцать минут полного бездействия в комнату ворвался Дазай, заставший Чую нагого, кое как пытавшегося прикрыться одеялом, абсолютно не преуспевающего в этом, сидящим на корточках у чужого вскрытого тайника.              —А я тут… одежду искал. — промямлил тогда Чуя.              —А. — безучастно кивнул Дазай, вцепившись в дверной проем так, что его и без того бледные костяшки побелели еще сильнее, — Нашел? — и тут же машинально прикусил вечно поврежденную губу. Сильно, до крови.              Чуя проследил за алой капелькой.              —Нет. — осторожно произнес, закрывая дверцу. — Отдашь мою одежду? Или так нравится лишать меня ее?              —Просто люблю видеть тебя голым.              В просторном помещении повисла тишина. Крайне тяжелая, впервые неловкая и настолько непонятная.              Не скрытый бинтами участок его шеи, щеки и даже уши покрылись красными пятнами. Дазай прокашлялся. Глухо проговорил:              —Я положил ее на кровать. Ты, наверное, смял, сбросил, может не заметил. Ну знаешь, пока стаскивал одеяло, вставал там, ходил…              —Я понял.              —Да. Хорошо. — Он кинул быстрый взгляд в сторону тайника, но тут же заставил себя вернуть его, все с такой же показной невозмутимостью. — Переоденься и иди на кухню. — поспешно бросил, перед тем как, неестественно громко хлопнув дверью, удалиться вон из комнаты.              В общем, примерно так Чуя отыскал свою любимую косуху, которую решил все же оставить новому владельцу. А также сложенную на кровати белоснежную рубашку Дазая, пахшую свежестью и чистотой, брюки Дазая, носки и, что самое смущающее, его боксеры.              Рубашка была тесновата в груди и лопатках, при том через чур длинная – рукава пришлось закатать до локтей. Закатать понадобилось и брюки, плотно обтянувшие бедра, но с таза немного сползающие, даже несмотря на вправленную рубашку. Смущающие боксеры оказались ему чутка маловаты, впиваясь в пах. Не критично, конечно, просто крайне… Он предпочел не продолжать мысль.              Так или иначе, Чуя не имел малейшего представления, где находились собственные грязные вещи. Спрашивать почему-то стыдился, за что невыносимо злился на себя, однако ничего не мог с этим поделать.              Зайдя на современную кухню, он столкнулся с Дазаем, который глупо застыл с приподнятой ко рту кружкой кофе. Никак это не прокомментировав, Чуя сел за барную стойку и обнаружил там порцию еды.              И едой этой оказался рис.              Так что, возвращаясь к ёбаному рису, – к сожалению, под излишне пристальным взором ему необходимо доесть сие убожество.              И Чуя не жаловался. Конечно, нет. У него не было права жаловаться, только благодарить. Но ёбанный рис…              —Тебя как будто сейчас вырвет.              —Нет… Что ты… — выдавил он, проглатывая еще один мерзкий кусок того перемолотого говна, что люди называют рисом. — Очень вкусно…              Дазай хмыкнул, расположившись за барной стойкой напротив него и подпирая рукой свой острый подбородок.              —И всё же, ты не умеешь врать.              Чуя тяжело выпустил воздух. Резко отложил столовые приборы. Это была абсолютная капитуляция.              —Прости.              —Эх… Не думал я, что настолько плох в готовке. — явно забавлялся придурок, — Но доесть надо, Чуя, если хочешь попасть сегодня в школу. — добил он с истинно садистским удовольствием.              Чуя фыркнул. Столько прыти в личности, которая еще пару минут назад краснела, прятала глаза и нервно копошилась от вида собственной одежды на ком-то другом. Хотя, возможно, причиной также являлась местами выделявшаяся тесность данной одежды.       —А ты чего не ешь, а? — он указал на порцию, к которой Дазай даже не притронулся. — И так на жмурика похож больше, чем на человека.              —Спасибо, Чу. Ты как всегда очарователен.              —Я серьезно.              —А я серьезно принимаю комплименты в том виде, в котором они поступают. — Дазай тыкнул в его сторону ложкой, — Не тебе судить о чужой внешности, учитывая, что еще пару часов назад ты сам был похож на утопленника.              —И что, — он ухмыльнулся, — сделал бы мне табачную клизму?               Секунда – Дазай понимает, о чем речь.              —Ты же не любитель посторонних предметов в заднице? И если это попытка отвлечь меня от твоего недоеденного риса, она заведомо провальная.              —Может сделаю для тебя исключение, если забудешь про ёбаный рис.              Секунда – Чуя понимает, какую хуйню сморозил.              Чувствуя, как кровь приливает к щекам, он спрятал лицо в ладонях.              —Просто молчи. Молчи и забудь. Навсегда.              —Как скажешь. — отозвался Дазай и по его тону сложно было что-либо определить.              Спустя минуту усиленных попыток не провалиться сквозь землю, Чуя убрал руки. Сгорбившись, переместил одну из них на заднюю сторону шеи и опять приступил к мерзкому занятию.              Неловкая тишина между ними стала еще более неловкой, разбавляясь лишь жалким поскребыванием ложки о тарелку.              —Ну и… — нарушил ее Чуя, — С чего мы начнем искать Ткача?              —С того, что найдем Гин.              —Зачем нам Гин? — вскинул взгляд.              Дазай методично поедал свою порцию, даже не морщась, однако его щеки хранили предательский румянец.              Уголок губы невольно приподнялся от такой картины.              Впрочем, придурок нагло выгнул бровь и тем самым полностью разрушил свой невинный образ.              —Хочу пригласить ее на свидание. Ревнуешь что ли?              Смысл врать себе? Ревнует, хоть явно не должен. Однако, как говорит Пианист, любые слабости нужно обращать в свои преимущества.              —А если ревную? — он придвинулся.              Колено под барной стойкой коснулось чужой ноги. Чуя вздрогнул. Передернуло и Дазая.              Оба не разорвали мучительный контакт.              Прищурившись, Дазай наклонился ближе. Теперь их лица разделяло буквально пару сантиметров.              —А если ревнуешь, Накахара…              Он замолчал, очевидно не зная, как продолжить собственную игру.              —Ну? — оскалился Чуя.              Дазай нахмурился, а потом неожиданно грубо схватил его подбородок.              —Если ревнуешь, то пообещай, что я больше не узнаю от посторонних лиц о твоих обжиманиях с кем бы то ни было.              Чуя сглотнул.              Слишком близко. Его губы, его запах, его злые глаза, его до усрачки красивые пальцы, нахальное выражение, пробирающий голос.              Всё слишком.              Особенно для члена, и так стесненного чужими боксерами. Блядь, его же боксерами…              —С чего бы мне такое обещать? — низко выдохнул он, дабы сказать уже хоть что-то.              —Ты моя собака. Ты должен быть верен своему хозяину. Так ведь, милый?       Вот сука.              Ничего в своей жизни Чуя не хотел больше, чем убить наглого уёбка. А лучше схватить того за волосы, впиться в припухлые губы, прокусить их до крови, вкус которой помнился через чур отчетливо, до стонов, до… много чего. А дальше…              Обкусанные губы зачем-то облизываются, потом растягиваются в оскал, обнажающий невероятные клыки, которые хорошо бы попробовать на вкус.              Но их мерзкий обладатель резко отпрянул, оставляя после себя лишь зияющую пустоту.              —Возвращаясь к делу, Чуя. — как ни в чем ни бывало хлопнул по столу. Громкий звук заставил инстинктивно вздрогнуть. Разочарованно скривившись, Чуя вернулся в прежнее положение. Теперь блядский рис на вкус будет еще противнее. — Я ничего не скажу тебе, пока ты не объяснишь причину своего нового статуса.              —Какого статуса? — нехотя буркнул он, вяло ковыряясь в тарелке.              —Ну как же. Статуса бомжа, очевидно.              Чуя лениво поднял глаза на бесстыжую рожу, безмолвно передавая весь свой обогащенный нецензурной лексикой мысленный поток. Придурок, однако, достойно принял бой, непоколебимо выдерживая напряженный зрительный контакт.              Упрямое молчание длилось минуты две, а то и все пять. Первым все же сдался Чуя.              —Я съехал с квартиры. Доволен, шантажист ху́ев?              —Съехал на улицу?              —Да. Временно.              —Причина?              —Твоей будущей кончины?              —Твоего неадекватного отношения к собственной безопасности. Помимо интеллектуальной недостаточности, конечно.              Чуя тяжело вздохнул. Как же с ним бывает сложно.              —Я найду себе комнату через неделю. До этого у меня есть место для жизни, успокойся.              —Дай-ка угадаю, парковки?              —Да. — он невозмутимо дернул бровью.              —Понятно. — спокойно сказал Дазай и вернулся к пище.              Чуя настороженно полюбопытствовал:              —И всё?              —Что всё?              —Ты знаешь что.              —Чуя. — Дазай поднял на него взгляд и было в его мягкой улыбке что-то жуткое. — Давай проведем мысленный эксперимент. Почти как в физике, ты же любишь физику. Спроектируй у себя в голове такую гипотетическую ситуацию. Я прихожу в кабинет директора, обеспокоенный твоей фонящей маргинальной наружностью. Внезапно выяснятся отсутствие у тебя постоянного места жительства. А теперь спроектируй возможные последствия подобной ситуации.              Казалось, из просторной кухни разом выкачали весь кислород, настолько густым и вязким ощущался теперь воздух. В неясном удивлении Чуя смотрел на человека перед собой, словно видел впервые. Острые черты его лица, обычно привлекавшие загадочностью и лукавством, сейчас отталкивали морозным снисхождением и покровительством.              Как смел он смотреть так на Чую? Кем возомнил себя?              Все внутри вспыхнуло от желания стереть это высокомерное выражение. Не важно как, но стереть до самых мрачных последствий.              —Ты угрожаешь мне?              В грузном безмолвии квартиры его спокойный голос прозвучал подобно грому. Он хорошо знал этот тон. Свою собственную интонацию – тихую, неторопливую, почти ласковую.              Знал, что после этой интонации обычно следовал хруст чужих костей. Крики Альбатроса, его крепкие руки, принудительно оттягивающие. Вот, что следовало за этой интонацией.              Раздался пронзительный звон.              Дазай тут же поднял ложку, уроненную на мрамор стойки, никак не меняясь в лице, но этого хватило. Лишь того, что надменный принц потерял контроль над такой банальной вещью, как ложка было достаточно. Достаточно, чтобы отрезвить.       Что Чуя сейчас хотел сделать? С человеком, спасшим, выходившим его пару часов назад. Что?              —Злишься?              Проницательный, спокойный, непробиваемый. Он никогда не позволял себе страха, но Чуя заметил, как на мгновенье побелели точеные пальцы, сжимавшие ложку.              Чуя ничего не ответил. Устало выдохнул, прикрыл лицо. Зарылся в неухоженные рыжие патлы.              —Я не угрожаю тебе, Чуя. — опять заговорил Дазай. Вкрадчиво, как с диким зверем. — Я предлагаю альтернативу. Останься здесь. Пока не найдёшь комнату. — Спустя короткую паузу продолжил: — Я даже не буду мешать тебе, злить тебя, выкидывать твои носки… Можешь продолжить список сам.              Придерживая заднюю сторону шеи, Чуя переключился на умиротворяющий ливень за окном, лишь бы не видеть сейчас острых черт, перед которыми так легко было сдаться. В добровольный плен, вероятно.              —Дазай… Зачем?              Тот молчал. Когда Чуя понял, что отвечать ему явно не планируют, все же вернул голову в прежнее положение, встречая перед собой задумчивого парня, отрешенно наблюдавшего размеренное движение капель. Он зачем-то начал рассматривать этого парня. Его небольшую горбинку, по-музыкальному утонченные, но сильные руки, острую линию челюсти и маленькую родинку под глазом.              Ощутив пристальное внимание, Дазай перевёл на него взор темных глаз, отдающий порой потусторонним умиротворением человека, которому уже нечего терять.              —Когда-то давно, Чуя, моя мама… — произнес, но тут же осекся, будто сам не ожидая такого. Взял ложку, стал бездумно крутить, погрузившись куда-то вглубь себя. — Моя мама часто бывала грустной. Иногда она смотрела на меня и мне казалось – я и есть причина ее грусти. Один раз я решил спросить её об этом. «Почему ты грустишь, мама?» Она ответила, что иногда лучше не задавать вопросов, на которые не хочешь получить ответ.              Ложка застыла. Потусторонние глаза теперь были направлены прямо в него. Сухие и мёртвые, потерявшие блеск, который в последнее время стал мелькать в них все чаще.              —Это хороший жизненный совет, правда, Чу?              У Чуи возникло ощущение, что его собственную душу промолотили через ебучую мясорубку, а потом забросили в чан с кислотой, где она мучительно медленно разлагалась.              Он хмыкнул.              —Моя сказала, что я монстр. В завещании написала, что не хочет видеть на похоронах. Тоже была любительницей раздавать советы.              Чуя попытался усмехнуться. Вышло настолько криво, что челюсть свело болезненной судорогой.              Но в ответ уголки обкусанных губ дрогнули, совсем немного приподнявшись вверх. И, пожалуй, это маленькое проявление стоило затраченных усилий.              —Женщины… Никогда их не понимал.              —Ага. — Чуя улыбнулся, возвращаясь к остывшему рису.              В этот раз улыбка получилась почти искренней.       

***

      Reflections – The Neighbourhood       —Погода просто замечательная в последнее время, так ведь, Гин-чан?              —Ты абсолютно прав, Осаму-кун! Но, к сожалению, в ближайшую неделю ожидаются сильнейшие дожди. Возможна даже буря…       —Меня тоже зовут Осаму, ты знала?              —М?              Мод моментально отвлеклась от бессмысленного разглядывания очередной трещины в белой стенке, которая, тем не менее, доселе была увлекательнее глупого прогноза. Впрочем, куда интереснее теперь стал ее молчаливый собеседник, крайне редко говоривший сам, а сейчас отчего-то назвавший ей свое имя.              —Нет… Нет, Осаму, я не знала.              Расположившись на ободранном диване, бывшим его неизменным местом прибывания, парень продолжал безучастно пялиться в стену, хотя заговорил первым. Руки его выглядели слабыми и хрупкими, были усеяны пожелтевшими, давними бинтами, а вытянутые, музыкальные пальцы лежали на открытой книге, которую он ни разу не менял, также, как ни разу не читал – Мод следила.              Несмотря на то, что данный человек был единственной причиной, по которой она еще не сошла с ума в этом адском месте, откровенно говоря, Мод слегка его побаивалась. Иногда они могли поговорить, иногда помолчать, но он никогда не видел ее. Даже если черные глаза смотрели в ее сторону, их обладатель словно находился в момент разговора где-то в другом измерении, в действительности, не ощущая этот мир. Мод часто завидовала ему. Такой суперспособности полностью уходить в себя, когда тебя пиздят, насилуют или уничтожают. Осаму был очень красивым юношей, Мод не могла с уверенностью сказать, что может делать с ним персонал.              Смысла ожидать ответа уже не было. Мод почти решила развлечь себя разглядыванием особого пациента – их местной знаменитости, которая сейчас раскрашивала белые стены своими фекалиями, когда Осаму вновь прервал нудный диалог телевизионных ведущих:              —Как тебя зовут?              Собственная голова постоянно казалась Мод слишком тяжелой из-за таблеток. Это не помешало ей резко вскинуть ее в сторону голоса, хрипловатого по причине долгого молчания, но оттого не менее мелодичного.              И впервые черные глаза смотрели не в пустоту. К ее глубочайшему удивлению, впервые жуткие глаза, с бездонными, казалось, радужками, смотрели на Мод и действительно ее видели.              Эта чернота так затянула Мод, что она не сразу сообразила о необходимости дать ответ.              —Меня зовут Мод… Мод Монтгомери.              —Крутое имя. — кивнул Осаму. И он был так красив в этой непривычной ей, почти детской заинтересованности, а Мод так одинока, что она вдруг осознала, что влюбилась в него только за одну эту нелепую фразу. — Ты француженка? Если это так, то твой японский очень хорош.              Не сдержавшись, Мод рассмеялась. Хоть она не хотела обидеть Осаму, уж тем более спугнуть его, слышать подобное в психбольнице было очень смешно.              Когда Мод встретила на привлекательном лице мягкую улыбку, которую не ожидала увидеть, прямо скажем, никогда, ей стало немного не до смеха.              —Нет… Я… — она отвела взгляд, потому что еще секунда разглядывания такого живого, невероятного Осаму, наверное, убила бы ее. — На самом деле я из Канады, но гражданский муж моей тети был японцем, знаешь… И поэтому я с детства говорю… — Оперевшись локтем о спинку дивана и повернувшись к ней всем телом, Осаму лениво поглаживал подбородок, с каким-то хитрым любопытством слушая ее. Снисходительность в его выражении разозлила Мод, и она твердо решила, что пора заканчивать со своей глупой влюбленностью. — Я с детства говорю на японском, французском, английском и даже русском, понятно тебе? — Она сложила руки на груди, выгнув бровь. Парень лишь легко рассмеялся, а Мод с досадой осознала, что эта глупая влюбленность не отпустит ее еще как минимум час, который они проведут вместе в общей комнате отдыха.              —М-м-м, — протянул Осаму глубоким грудным звуком, — а почему русский?              Хотя пронизывающий чернотой взор все еще почему-то пугал Мод, она немного расслабилась под такой искренней заинтересованностью.              —Тетя считала, что это престижно. С пяти лет практически приглашала мне всяких репетиторов, лишь бы сбагрить меня кому-то… Старая стерва… — Мод невольно надула губы, морщась от боли, стрельнувшей в ссадину, — Чтоб она сдохла уже наконец, вот честно!              Осаму выгнул бровь, после чего опять искренне расхохотался низким, чуть хрипящим смехом. Пациенты, бывшие в достаточном уме, чтобы хоть что-то анализировать отсохшим от лекарств мозгом, удивленно таращились на парня, и даже санитар поглядывал с любопытством.              Мод настолько понравилось его смешить, что она сама не заметила, как продолжила клоунаду, так ей обычно претившую:              —Ну правда! Имя это дебильное, знаешь, кто мне придумал? Она, родимая! Ненавижу его!       Вдруг он стал серьезным и Мод испугалась – не сказала ли чего лишнего.              —Тебе не нравится свое имя?       —Нет. — Может это было осточертевшее одиночество, может его мужская привлекательность, но что-то заставило Мод открыться: — Мое имя мне было приятно слышать только от одного человека. Когда этот человек предал меня… Теперь оно ассоциируется только с её предательством.              Осаму не стал выпытывать кем был тот человек, возможно, из тактичности, а, возможно, догадавшись самостоятельно, судя по нечитаемому выражению, промелькнувшему на его лице.              —Хочешь придумаем тебе новое?              —Давай, — небрежно фыркнула Мод, вновь сложив руки на груди, в попытке скрыть странную боль под горлом, — Когда я выйду отсюда, нужно же мне будет как-то представлять себя.              —У тебя есть какие-то особые предпочтения? — по-деловому полюбопытствовал Осаму.              —Хм-м-м… Дай-ка подумать… — Мод возвела глаза к дырявому потолку, постукивая по подбородку, — Главное, чтобы оно не было настолько нелепым, как Мод!              Осаму задумался, но лишь на секунду, а затем его губы окрасила странная усмешка и он предложил:              —Как на счет Люси?              —Люси?              —Среди безжизненных снегов       Цепочка маленьких следов       Ведет к старинному мосту       И исчезает на ветру. — он наклонился ближе, понижая тон до таинственного полушепота: —       Однако люди говорят       Что те поля секрет хранят.       Бредет по пустоши дитя       Из вереска венок плетя.       И в песне ветра по утру       Услышишь девичью тоску.       Так в наши дни среди степей       Ты можешь встретить Люси Грей.              —Баллада о Люси Грей? Не слишком ли удручающий выбор?              —Нет. — опять откинувшись на спинку, Осаму с задорной ухмылкой развел руками, — Мне она нравится, но имя твое, значит и решать тебе.              Минуту Мод потратила на раздумья.              —Ладно, вариантов получше все равно нет. Но… Мне всегда казалась эта история… Такой печальной. Действительно одинокой. Умереть и вечность скитаться по полям, не успев познать этой жизни. Помимо прочего, не успев даже найти… Встретить кого-то, я имею ввиду. Почувствовать какого это. Понимаешь, о чем я?              —Все мы в некотором роде пленники, вынужденные провести эту жизнь в одиночестве. Может оно не настолько плохо, как мы привыкли думать? Тут под каким углом посмотреть, не правда ли?              Люси окинула его оценочным взглядом, но приняла философское направление текущего разговора. Иногда, еще когда Осаму был в своем “пустом” состоянии, его пробирало на подобные разовые изречения, часто не соотносящиеся с предметом беседы.              —В одиночестве мало хорошего. Когда я найду свою родственную душу, наверняка стану в сто крат счастливее!              Неотрывный до сих пор взгляд впервые за разговор покинул Люси, и в очередной раз она побоялась излишества в своих словах. С задумчивой тоской Осаму уставился куда-то в телевизор. На черные глаза начала наваливаться мерзкая поволока, после сегодняшнего дня ставшая для Люси настолько ненавистной, что она тут же вцепилась в его худое предплечье, обмотанное бинтами.              Решение оказалось верным, потому что Осаму, едва уловимо поморщась, все же вернулся к ней.              —Терпеть не могу эту фразу.              —Какую? — осторожно спросила она.              —Родственная душа.              Люси охватило дикое любопытство, но она не посмела первой нарушить возникнувшую паузу. Вместо нее это сделал Осаму:              —Пустой треп, не несущий в себе ничего. Отец часто говорил… Постоянно. Родственная душа... — парень выдавил хриплый смешок, — …Душа, душа, душа, а есть ли у него она?...... Все они говорят про душу… Мать хотя-бы верила… Верила… верила… — бубнел он сквозь нарастающий смех, постепенно приобретавший жуткие ноты, — Нет... Это он виноват… Он убил… Убил ее… Если бы он… Он не…              Осаму внезапно вырвал предплечье из её крепкой хватки и начал судорожно тереть свое запястье. Старые бинты скомкались от нервных движений, открывая вид на красные полосы, рассекавшие бледную кожу. Люси с испугом наблюдала, как, совсем обезумев, он повторял сбивчивые фразы, с ужасающей силой мучая собственную конечность.              Санитар, что-то громко прокричав, направился к сошедшему с ума пациенту, принялся останавливать его судорожные действия, но тот не давался, сжимаясь и не позволяя прервать себя. Кожа на его запястье была уже красной и разодранной, бинты полностью сползли, а ногти, которыми он стал раздирать ее, покрылись выступившей кровью.              Люси плохо помнила, как его уводили. Мир, подобно мыльной камере, помутнел для нее в тот момент.              Она не встречала Осаму после того злополучного разговора, и каждым днем, проведенным в этом адском месте, Люси Монтгомери наказывала себя за сотворенное зло.              

***

      

Hush – The Marias

             —Особенностью данного правила является специфика произношения…              Кое редко разочаровывала скучной подачей материала. И хоть в этот раз Чуя не мог сосредоточиться на интересной лекции, красота женщины, ее ведущей, давала ему возможность отвлечься.              Да, Кое действительно являлась великолепной женщиной. Полное попадание в его типаж. Если бы он влюбился в нее, каким бы стал их роман? А он мог бы. Мог бы влюбиться. Совершенно по-настоящему, как с Юки. Как с Эм. Также обреченно, также губительно.              Совпадение ли это? Закономерная обреченность всех его влюбленностей.              Чуя зачем-то обернулся.              Подперев голову перебинтованной рукой, он смотрел куда-то в доску, явно погруженный в глубокие раздумья. Спустя долю секунды, словно учуяв неизвестным звериным чутьем его внимание, перевел глаза. Вопросительно дернул густой бровью. А потом ухмыльнулся и, внезапно, подмигнул.              Закономерная обреченность.              —Чуя-кун, тебе что-то непонятно?              Сперва корпус повернулся в сторону звонкого голоса Кое, голова и только после взгляд, не желавший выпускать из вида темноволосого демона за последней партой.              —Прошу прощения. — буркнул Чуя, вперяясь в бесполезные бумажки на парте, которые сегодня служили ему заменой утерянного конспекта.              —Чуя-кун, у вас все в порядке?              В этой фразе слышалось беспокойство женщины, почему-то питавшей к нему искреннюю слабость. От подобного волнения ему стало крайне совестно, но прежде, чем Чуя успел открыть рот для извинений, его нахально перебили:              —Чуе целый день было плохо, Кое-сан. — весомо проговорил Дазай. — Из большого уважения к вам и вашему предмету он пришел сегодня в школу. Исключительно на ваше занятие. Однако его самочувствие, как вы сами отметили, до сих пор оставляет желать лучшего. Позвольте мне проводить Чую до медпункта.              Все немногочисленные ученики, присутствующие на факультативе, с удивлением обернулись к парню. Кое нахмурилась, всерьез обдумывая такое предложение.              —Давайте лучше я, Кое-сан. — внезапно разнеслось по кабинету. — Я все равно прошла это правило с репетитором недавно.              Теперь внимание учащихся сосредоточилось на Юмико. Популярная, красивая, а главное очень умная девочка. Типичная отличница.              —Не стоит, Юмико. — отрезал Дазай и в его тоне послышалась необъяснимая сталь. — Будет лучше, если я провожу Чую.              —Почему? — аккуратная макушка отличницы моментально дернулась в сторону Дазая. Приятную наружность Юмико скривило выжидательное, даже какое-то злое выражение.              —Действительно, Дазай, почему? — вклинилась Кое с едва уловимым недовольством, пробившимся сквозь ее ледяной профессионализм. Она всегда недолюбливала ученика, в открытую скучавшего на ее уроках. — Разве ты так хорошо знаешь эту тему?              —Кое-сан, если вы сомневаетесь в мо…              —Не надо, Осаму. — Чуя устало прервал так и не начавшуюся тираду. — Все в порядке. Пускай Юмико меня проводит.              Он вновь повернулся к Дазаю. По кирпичной роже сложно было определить истинные эмоции ее владельца, однако предательская привычка незаметно поджимать вечно обкусанные губы выдавала того с головой.              Ситуация казалась Чуе забавной, как и неясная, слишком неконтролируемая реакция Дазая на нее, но он все равно подбадривающе дернул для него уголком губ в подобии мягкой улыбки.              С тем же яростным равнодушием Дазай подержал немного зрительный контакт, а после в упор уставился на Юмико, уже собиравшую свои вещи.              Чуя хмыкнул и тоже стал неспешно собираться. Не то чтобы он чувствовал себя плохо. Ему скорее хотелось немного проветриться, размять затекшие мышцы. Странным образом, после позорного обморока в ванной Дазая, он как никогда ясно начал ощущать живость своего тела, а значит и накопленное в нем напряжение, не выпускаемое через изнуряющие тренировки уже больше недели.              Он небрежно закинул лямку рюкзака на плечо. Не удержавшись, быстро глянул на Дазая. Тот моментально встретил этот взгляд, отведя его от спины Юмико, которую, казалось, хотел прожечь. Вопреки явному гневу, прячущемуся в бесстрастном выражении, лениво откинулся на стуле, медленно постукивая кончиком карандаша. Оскалился издевательски, будто понял что-то, чего не дано понять его глупому псу. Затем вернул внимание доске или быть может Кое, объяснявшей тему. Чуя Накахара уже не был объектом его интереса.              Подавив вспышку раздражения, Чуя направился за своей провожающей, ждавшей у приоткрытой двери.       Самодовольный ублюдок.              В неторопливом темпе они шли по коридору. Чуя не видел смысла спешить или нарушать текущее молчание, а Юмико, похоже, подстраивалась под него. Он ощущал неловкость, исходившую от нее, догадывался о ее причине, однако чужие метания совершенно не трогали его. Только когда Чуя остался без вездесущего внимания, он осознал в себе странную апатию, притуплявшую все эмоции или переживания. Даже если бы ему хотелось волноваться, либо просто чувствовать что-то, эта неясная тоска не позволяла.              —У тебя последний урок? — спросил он, остановившись у широкого окна. Оперся поясницей о подоконник и, в ожидании ответа, стал разглядывать девушку. Высокий хвост, не пышная, но вполне стройная фигура и прихмуренные, будто в раздражении, аккуратно выведенные брови. Хоть ее карие глаза под показной мягкостью хранили в себе упрямую искру, привлекавшую Чую в людях, они совсем не цепляли. По правде говоря, карие глаза всегда казались Чуе немного скучными. Он находил для себя лишь два исключения и парадоксально этими людьми были…              —Да. — Юмико отозвалась. Ее симпатичное лицо окрасило непонятное решительное выражение, и она резко сократила между ними дистанцию, подойдя почти вплотную. — А почему ты спрашиваешь?              Теперь девушка стояла к нему до неприличия близко, пытливо всматриваясь снизу вверх – она была ниже, даже с учетом того, что он опирался на подоконник. Чуе вспомнился Дазай, вечно шутящий о его телосложении. На самом деле, придурок был первым, кто осмелился сказать подобное Чуе в лицо. Оттого, до этого он даже не задумывался о своем росте, всегда определя тот, как среднестатистический, потому что фактически так оно и было – Чуя совсем не считался низким, исходя из принятой нормы. Тут скорее Дазай вымахал слишком уж сильно, смотря на окружающих свысока во всех смыслах, Чуя еще не встречал людей выше, чем придурок.              В нос ударил приятный аромат чего-то цветочного.              И вдруг стало до ужаса обидно, что к нему очевидно подкатывает привлекательная девушка, а он, в свою очередь, думает о парне, да еще и о Дазае, который один раз уже разрушил ему жизнь и, видимо, планировал сделать это снова.              Неужели Чуя больше не мужчина? Неужели он утратил способность чувствовать влечение к женщинам, возбуждающим его сколько он себя помнит? Да если бы раньше Чуя оказался в такой ситуации, Юмико, испытывающая к нему явную симпатию, давно бы уже стонала ему в ладонь в первой попавшейся коморке, так какого чёрта?       —Ты такой задумчивый… — тихо заметила девушка, с интересом рассматривая его лицо.              —А ты просто избалованная девчонка, которую тянет на плохих парней. — насмешливо хмыкнул он, поразившись собственной резкости.              Между тем, Юмико ни капли не обиделась. Напротив, его нахальство будто понравилось ей только больше. Она сперва несмело, на пробу провела пальцем по его груди, там, где чужая рубашка особенно сильно натягивалась на мышцах. Далее, не встретив сопротивления, с любопытством принялась рисовать сложные линии то поднимаясь к ключицам, то почти опускаясь к прессу, каждый раз балансируя на неуверенной грани.              —А ты только притворился больным, чтобы сбежать с урока… — Она растянула покрытые розовым блеском губы в кокетливой улыбке, смотря на него из-под опущенных ресниц. — Раз уж мы раскрыли друг друга… — ее палец остановился, а острый ноготь неприятно вдавился в кожу сквозь ткань, — может преступим сразу к делу?              Чуя выдохнул, не сумев спрятать проступившую усталость. Он знал таких девушек, как Юмико. Хорошая девочка, пытающаяся кого-то из себя строить наперекор родителям. Это Йосано или Эм могли бы бескомпромиссно утянуть его на разовый перепихон и действительно хотеть именно секс без чувств, не волнуясь о последствиях. Юмико совсем не тот типаж – вероятно, просто пытается привлечь внимание подобным образом, искренне веря, что плохой парень не заинтересуется скучной отличницей. Чуя ведь не дурак – заметил ее разглядывания еще с их первого совместного урока. Вроде, это была история.              —Прости, Юмико… — он мягко перехватил ее запястье, встречая растерянный девичий взор. Все-таки она совсем еще малышка. — Ты безумно нежная и красивая девушка, но я… Я бы очень хотел, но не могу. Прости.              Юмико сглотнула. Ее бравада неминуемо спадала, раскрывая нервозность и оголенную ранимость. На большие глаза стали наворачиваться слезы. Чуя наклонился к ней ближе и свободной рукой вытер выступившую слезинку, чтобы та не испортила девушке макияж.              —Я того не стою, Юмико. — он постарался улыбнуться для нее, —Пожалуйста, поверь мне, ты заслуживаешь гораздо, гораздо большего.              Она смотрела на него так, будто Чуя спустил звезду с неба, поманил ею, а потом выкинул, жестоко оставив ни с чем.              —Почему?.. — спросила. — Почему ты не хочешь меня?              —Потому что… — он замялся. — Не знаю. Прости, я правда не знаю.              В карих глазах мелькнула обида. Юмико резко оттолкнула Чую, сбрасывая его руки, которые теперь застыли в нелепом успокаивающем жесте.              —Это из-за Дазая, да? — выплюнула она и у него внутри все заледенело от ужаса.              —В смысле?              Розовые губы растянула горькая ухмылка, а по острой скуле все же протекла не сдержанная слеза, слегка размазав черную тушь.               —Думаешь не видно, как он смотрит на тебя? Как на вещь! Будто ты принадлежишь ему, а ты позволяешь это! Он запретил тебе? — не обращая внимание на растерянность Чуи, она вдруг мягко улыбнулась, опять сокращая дистанцию, — Чуя, ты не обязан. Да, Дазай влиятелен, но он не всемогущ. Одно слово моего отца, и ты будешь свободен… Мы будем вместе…              Чуя усмехнулся, и эта усмешка получилась гораздо злее, чем он ожидал.              —Что, Юмико, — он накренился, грубо вторгаясь в ее личное пространство. Девушка попятилась от неожиданности. — предлагаешь мне заменить один поводок другим? Правильно я тебя понял?              —Н-нет я… я…              —Я не принадлежу ни ему, ни тебе, ни кому бы то ни было. Если ты считаешь, что деньги или чье-то влияние пугают меня, Юмико, то ты глубоко заблуждаешься.              В коридоре стало так тихо, что он услышал ее сбивчивое дыхание.               —…..Я п-поняла…. Зачем так орать…              Девушка откровенно плакала, стоя перед ним с покрасневшими глазами, которые прятала, и дрожащими пальцами, сжимавшими кроя короткой юбки. Когда Чуя, с ужасом прийдя в себя, хотел извиниться, девушка уже отшатнулась, после чего с тихим «псих» на губах практически побежала в конец коридора, заворачивая за угол.              —Юмико! — он прокричал, но впустую, Юмико была слишком напугана, чтобы даже обернуться. — Блядь! — с мерзкой досадой Чуя ударил по мраморному подоконнику, отчего адская боль мгновенно опалила покрасневшие костяшки.              Он снова тяжело выдохнул и прикрыл рот ладонью.              —Вот это шоу! — весело раздалось в коридоре, — Так держать, Чуя, эта сука никогда мне не нравилась!              На его шею панибратски закинули руку. Теперь в нос бил не цветочный аромат, а какой-то приторно сладкий, отдающий химозной жвачкой.              —Тебе не жаль ее, Люси? — неуверенно озираясь в сторону угла, за которым скрылась девушка, полюбопытствовал Ацуши, а после странно глянул на Чую.              Люси не ответила, вместо этого скептично выгнула бровь, прижавшись к Чуе ближе. Нагло взяла его поврежденную конечность, затем с холодным интересом принялась ее изучать.              Молчаливая Гин незаметно закатила глаза и облокотилась о стену. Сложив руки на груди, начала безучастно осматривать пустой коридор.              —Где Дазай? — ровно поинтересовалась.              —Зачем он тебе? — отозвался Чуя, позволяя настырной девушке больно тыкать себя в кровоточащие костяшки.              Гин хмыкнула.              —Это я у тебя должна спрашивать.       —Ты о чем?              Почувствовав его напряжение, Люси вмешалась:              —Гин, прекрати свои шуточки! — придвинулась к Чуе вплотную и томно прошептала ему в ухо: — Он позвал ее сюда… на свидание.              —Что?              —Люси, может быть хватит?              Оттого, насколько близко стояла девушка, он физически ощутил, как вздрогнуло ее тело после резкого вопроса Ацуши.              —Что хватит? — грубо гаркнула Люси, неосознанно плотнее вжимаясь в его плечо.              На удивление, Ацуши не задел ее тон. Наоборот, словно распалил только сильнее. Он не выглядел злым или обиженным, походил скорее на свою пьяную, холоднокровную версию, знакомую Чуе еще с их игры в бутылочку. Тем не менее, ледяное спокойствие обычно застенчивого и робкого юноши испугало девушку куда сильнее, чем она хотела показать.              —Ты ведешь себя как сумасшедшая. Если бы я не знал тебя, подумал бы, что ты обдолбанная.              Люси расхохоталась с надрывным, показным безумием.              —Сумасшедшая? — аккуратно стянув резинку с волос Чуи, надела ту на свое запястье, укрытое позвякивающей бижутерией. Затем принялась игриво наматывать его прядь на палец. — Ты уже забыл откуда я вышла, Накаджима? — хоть она избегала смотреть на него до этого, в мгновенье резко вскинула злой, пронизывающий взгляд. — Могу напомнить.              Тот никак не отреагировал. С таким же непоколебимым спокойствием ответил:              —Мне надоело, Люси. Чтобы я не делал, ты все равно играешь в это. Ты как демон в человеческом теле. Тебе вечно мало. — он прищурился, что стало единственным проявлением эмоций в его плоском выражении. — Скажи, что еще тебе нужно от меня?              В ее демонстративном безразличии промелькнула едва заметная уязвленность, которая тут же скрылась флером забавы.              —А что? Маленький приютский мальчик хочет любви? — проворковала она. — Я говорила тебе, Накаджима, что не смогу дать тебе этого. Я, блядь, говорила тебе! — после внезапного крика, Чуя приобнял ее за талию, инстинктивно пытаясь успокоить. Люси не обратила внимания. Ацуши впервые разорвал с ней зрительный контакт, только чтобы нечитаемо уставиться на чужую руку, приобнимавшую девушку, а потом впериться в Чую нездоровыми, мигом помрачневшими глазами. — Такой святой, да? Я не ответственна за твои ебучие чувства! Это твой выбор, твоё, сука, решение!              —Конечно, ты не ответственна, Монтгомери. Ты вообще хоть за что-то ответственна кроме себя? Тебя хоть что-то интересует кроме себя? А?! — он вдруг рявкнул, стремительно приближаясь к ним.              —Эй. Полегче. — не менее низко припечатал Чуя, загораживая Люси и рукой заводя ее себе за спину.              Парень остановился прямо напротив него. Ацуши был немного ниже, но смотрел с такой убийственной яростью, что разница почти не ощущалась. Чуя чувствовал, что, если бы его тут не было, Фицджеральд вероятно всерьез бы попытался задушить свою приемную сестру.              Гин в мгновенье ока оказалась за Ацуши. С неожиданной силой она вцепилась в его плечо, обтянутое школьной рубашкой. Тот зашипел, все также кривясь в уродливом гневе.              —Бешенная сука! — выплюнул, но в конечном итоге не решился выступить против Чуи. Скинул чужую ладонь, развернулся и быстрым, злым шагом удалился за тем же углом, за который до этого сбежала Юмико.              На какое-то время в коридоре воцарилось тяжелое безмолвие.              Чуя принудительно заставил мышцы расслабиться. Обернулся на Люси. Девушку била легкая дрожь, ее зеленые глаза смотрели куда-то в пустоту, а в изгибе привлекательных черт читался настоящий шок.              Гин с таким же волнением, которое, наверное, было написано и на лице Чуи, негромко произнесла:              —Люси?              Та усмехнулась. Издала пару смешков, а потом негромко рассмеялась. На этот раз безумие в ее смехе не являлось показным.              Грубо задев плечом Чую, Люси вышла из-за его спины и неторопливо подошла вплотную к Гин. Глядя на нее снизу вверх, с ядовитой желчью выговорила:              —Съеби отсюда нахуй, Гин. Не нужно строить из себя заботливую подругу, мы же обе понимаем, что на самом деле тебе нужно. Грязная потаскуха. — она оскалилась, будто нечитаемое выражение Гин действительно смешило ее, — Пош-ла на-хуй, слышишь? Могу повторить, и-ди на-…              Она не успела закончить. Гин перебила:              —Я понимаю, что тебе сейчас больно, Люси. Я не злюсь на тебя, но, чтобы ты не успела сказать то, о чем пожалеешь, я уйду. — Уже стоя у все того же злополучного угла, она обернулась: — Ацуши был прав в одном – иногда ты думаешь только о себе.               Они с Люси остались только вдвоем. Глядя на хрупкую спину, Чуя настороженно ждал ее дальнейших действий, однако, словно полностью успокоившись, девушка только повернулась к нему и легко сказала:              —Дазай позвал ее сюда не для свиданий. Тебя это волнует? — выгнула бровь, но не дожидаясь ответа тут же продолжила: — Можешь не отвечать, мне все равно. Скорее всего он хотел выбить встречу с Катаем, он зовет Гин только по этому поводу. А ведь раньше они даже дружили, ты знал? Вместе с Рюноске… Всегда ходили втроем. Я-то не знаю, — Люси расслабленно скрестила стройные ноги, слегка перекачнувшись, потом стала рассматривать свой маникюр, — мне Гин сказала. Кстати, он сдох. Катай в смысле. Повесился. Знаешь из-за кого? — ее губы растянула широкая улыбка, — Из-за нашей мисс невинности. Отказала ему.              —Люси… — Чуя не сводил с девушки внимательного взгляда, — Ты точно в порядке?              Она подняла зеленые глаза и в них блеснуло что-то острое, почти опасное. Медленно опустила руку, на которой разглядывала ногти. Приблизилась к нему. Хмыкнула.              —Ты слишком хороший, Накахара. Я же могу и влюбиться. — схватила его подбородок, начав дергать тот из стороны в сторону. Чуя мягко взял ее за кисть, останавливая эти движения. Люси фыркнула и дернула запястьем, освобождаюсь. Застыв на секунду, установила с ним зрительный контакт, откровенно провоцирующий своей интенсивностью, а потом неспешно стянула с того же запястья украденную ранее резинку. Дождалась пока он заберёт вещь из вытянутых пальцев, усмехнулась, после чего, отварачиваясь, дерзко качнула длинными красными волосами, и отошла.              Низкие шпильки поцокали к выходу. Резко остановившись, она бросила:              —Передай Осаму… Он был прав. Пустой треп, не несущий в себе ничего.              С этими словами Люси Фицджеральд полностью исчезла из его поля зрения, унося шлейф химозной жвачки и окончательно оставляя изнуренного всем произошедшим Чую наедине с самым страшным собеседником.              Наедине с собой.