Защити

Дым стелется по земле, накрывает склоны холма, заползает в ноздри и в рот вместе с пеплом, царапает легкие, жжет глаза. Иштван закрывает лицо платком, откашливается. Коню тоже дурно: хрипит, упрямится, не хочет идти. Всего за пару часов до вылазки неудачно сменился ветер: дует теперь наступлению в лицо вместо того, чтобы перекидывать пламя на дальние дома деревни. Злит. Вместе с пеплом дым приносит запах паленого мяса — хлева, должно быть, горят — и пронзительные крики людей. В ночи бегущие с холма крестьяне напоминают муравьев, спасающихся из разворошенного муравейника. Убивать их мало смысла, главное — уничтожить урожай и пожечь дома. Иштван объезжает деревню по широкой дуге. Нанятые им дуболомы неплохо справляются сами, поэтому он не стремится забраться в эпицентр пожара. Даже издали он чувствует волны раскаленного ветра и дышит с трудом из-за дыма — а что уж творится в самой деревне… Хотелось бы сказать, что знать об этом Иштван не хочет, да вот только он знает — лучше многих. Поэтому и не лезет. В ночной тьме и слепящих всполохах он ищет конюшню. Слышит лошадиное испуганное ржание, пытается идти на звук. Угнать коней — не часть его работы, так… личная прихоть. Нечего добру пропадать. Он слегка торопится: подобные набеги всегда происходят быстро, а ему нужно опередить хаос и добраться до лошадей прежде пламени и слишком ретивых наемников. Кто-то бежит навстречу, не разбирая дороги, вопит то ли от боли, то ли от страха. Что-то у него с лицом — в темноте не разобрать. Иштван подгоняет коня и точным движением меча убивает бедолагу. Теперь одним бездомным попрошайкой в соседних землях станет меньше. Почти сразу он примечает конюшню: длинное деревянное здание, похожее на амбар, и поле для выгула — в дальнем от наступления конце деревни. Подъехав ближе, из хаты, принадлежащей, очевидно, конюху, он вдруг слышит истеричные женские крики на местном наречии: — Послушай… должен найти его… быстрее… иначе… — Иштван не разбирает большей части слов, но визг настолько неприятный, будто ему шило в череп ввинчивают. Кажется, ей отвечает кто-то, но настолько тихо, что голос тонет в шуме горящей деревни. Иштван направляет коня к дому в надежде, что конюх окажется понятливым и согласится без сопротивления отдать ключи от конюшни и помочь увести лошадей. Женские крики вдруг затихают. Дверь дома приоткрывается и из нее выскакивает мальчик. Явно напуганный, вместо того, чтобы броситься в сторону леса, он неожиданно огибает хату и устремляется, спотыкаясь, вглубь деревни. И тем продляет себе жизнь: Иштван не успеет догнать его. Хаос и огонь с каждой минутой приближаются. Горит центральная деревенская площадь: с таверной, домом старосты и позорным столбом. Иштван подъезжает к дому, спешивается, открывает настежь оставшуюся незапертой дверь. — Кто ты?! — вскрикивает та самая женщина, забиваясь от страха в дальний угол хаты между лавкой и печью. — Пожалуйста, пощади! У нас есть деньги, я все отдам! Не убивай, молю, именем Христа! От ее визга снова ноет у правого виска, да и говор местных селян Иштван разбирает с заметным трудом. — Заткнись! — даже это он старается говорить как можно более четко, опасаясь, что, не поняв его речь, женщина снова начнет орать. — Ты жена конюха? — Д-да, да, это я. — И где твой муж? — Я н-не знаю, я… — У меня нет времени на твое бормотание, — Иштван пересекает комнату резким шагом, кладет ладонь на рукоять меча. — Где он? — В корчме… наверное… он… должен быть, — трясущимися руками она находит у себя на груди нательный крест, зажимает его между ладонями, — прошу, пощади… не убивай… — взгляд распахнутых в панике глаз приобретает оттенок безумия, сухие губы шепчут, — Отче наш, сущий на небесах… — Где ключи от конюшни? Она не отвечает. Ее взгляд утрачивает всякую искру осмысленности: — …да святится Имя Твое, да приидет Царствие Твое… — Я умоляю, Богу насрать на тебя! Зачем каждый раз устраивать эти представления? Обычно Иштвана тяжело разозлить, но вздорной бабе удалось-таки вывести его из себя. Он обнажает клинок, замахивается и не без радости обрывает этот бессвязный молитвенный бред. Выходит из хаты, в седельных сумках своего коня нашаривает отмычки — а хотел ведь обойтись без долгих колупаний с замком. Пока идет, ведя лошадь за собой, к конюшне, прикидывает в голове что-то про конюха. Зачем думает об этом — сам не знает, но продолжает — скорее из праздного любопытства. Посреди ночи конюх не был дома. Жена не знает точно, но предполагает, что ошивается он где-то в корчме. Может, пьяница, может, гулящий, может, и то, и другое сразу. Мальчика, скорее всего, мать послала непутевого папку искать. И, судя по тому, что парень до сих пор не вернулся, отец вовсе не спешил домой спасать родных. Деревенская идиллия. Смешно до тошноты и знакомо до последней секунды. С минуту Иштван ковыряет отмычкой тяжелый амбарный замок. Дым уже добирается до него даже против ветра, снова становится жарко. Лошади внутри запертого здания перепуганно ржут. Как бы они от страха не рванули врассыпную, как только освободятся. Когда замок, наконец, сдается, Иштван вдруг замечает краем глаза, как кто-то приближается к нему. Темный силуэт на фоне пламени пожаров. Тело реагирует на опасность быстрее, чем разум успевает осознать: Иштван отскакивает назад, и воздух перед его лицом рассекает лезвие крестьянского топора. Рука хватается за меч, обнажает клинок, и привычным движением отбивает следующий удар. Лица нападавшего Иштван почти не различает: огонь слепит глаза и бросает тень на стоящего к нему спиной мужчину. Но движения — шаткие и яростные, неконтролируемые — рисуют четкий образ безумца, озверевшего и лишенного всякой способности мыслить. Или пьяницы. От третьего выпада Иштван уходит, разрывая дистанцию. Сражаясь длинным мечом против топора или булавы, грех не пользоваться преимуществом, доставая противника на таком расстоянии, с которого он может только с досадой царапать воздух. — С-сука ты! — шипит его противник, легко раненный в плечо. — Сука! Я достану тебя, слышишь! Иштвану даже нравится эта блаженная наивность. Судя по голосу, мужик пьет, не просыхая, уже несколько недель — а может, и лет. Судя по движениям, звериная ярость — это единственное, что держит его на ногах. Судя по одежде, от которой знатно пасет лошадьми, он и есть конюх. — Ты правда не понимаешь, что вот-вот умрешь? — весело интересуется Иштван, легко взяв защиту на очередном замахе. — Да кем ты возомнил себя?! — мужик брызжет слюной и машет топором в бессмысленных попытках хоть раз попасть. “Действительно не понимает!” — думает Иштван со странным восторгом. Его так забавляет эта абсурдная стычка, что он не может устоять: позволяет себе еще несколько неуклюжих ударов отразить без контратаки. — Нет, правда, — снова пытается достучаться до пропитого разума. — Ты ведь совсем не умеешь пользоваться оружием. — Заткнись! — Или ты думаешь, что одолеть рыцаря так же легко, как избивать жену и детей? На самом деле, Иштван не знает доподлинно, бьет ли конюх домочадцев. Просто решает, что люди его типа — бесполезные пьяницы — склонны к такому поведению. — Ты не думай, я не берусь осуждать тебя за то, что ты понимаешь руку на тех, кто не может ответить, — смеется. — Я ведь прямо сейчас занимаюсь тем же. Избиваю беспомощного. Однажды он дорого поплатится за свою любовь к издевательствам над убогими. Однажды он ошибется, недооценит противника, позволит своему высокомерию ослепить себя и, возможно, это станет последним днем его жизни. Но не отказывать же себе в удовольствии из-за этого. С яростным криком конюх кидается вперед в слепом желании добраться до маячащего слишком далеко Иштвана. Делает шаг, второй — и, не успев ничего понять, насаживается брюхом на острие меча. Мутные глаза расширяются в ужасе, он вопит, хрипит, трепыхается, Иштван вынимает клинок, пинком валит мужика на землю. Не давая сбежать, наступает на грудь, заносит меч, примеряя острый кончик к дрожащему кадыку. Добивает. И в этот момент вдруг поднимает глаза чуть выше — от умирающего тела к конюшне — и замечает, что за ним наблюдают. На мгновенье он пугается направленного взгляда, замирает, присматривается к темноте, готовый в любой момент нападать и защищаться. Из-за угла хлипкой постройки выглядывает маленький силуэт. Не без труда Иштван узнает в нем того мальчика, что убегал из хаты конюха несколько минут назад. — Эй, — зовет достаточно громко, чтобы сквозь человеческие крики и лошадиное ржание его все же расслышали. — Подойди. Мальчишка дергается от страха, но, вместо того, чтобы бежать, куда глаза глядят, повинуется. Свет от пожара постепенно выхватывает из темноты его причудливые белые волосы, испачканные в пепле, такие же ресницы и брови. Ни на отца, ни на мать не похож: бастард или приемыш? Подходя ближе, дрожит, как осиновый лист, в панике мечется взглядом между трупом отца и окровавленным мечом в руке Иштвана. — Послушай меня, мальчик, — тот замирает, вытягивается весь, боясь пошевелиться. — Если не хочешь повторить судьбу своего никчемного отца, делай, что я прикажу. Он кивает. От страха его мелко колотит. Из разбитой коленки бежит кровь, не по фигуре большая рубаха порвана и перемазана в грязи. И еще, кажется, с руками у него что-то не так: ладони напряжены и пальцы почти не двигаются. Иштван не может не спросить себя: выглядел ли он так же десять лет назад, когда турки пришли разорять его дом? — Помоги мне увести лошадей, — приказывает. — Ты ведь сын конюха, значит, они тебя помнят. И ты сумеешь их успокоить, верно? — Да, — голос у мальчишки тихий и слабый, высокий, почти как у той визжащей женщины. Но его понятливость Иштвану нравится. Они заходят в конюшню, вдвоем открыв большие двустворчатые двери. Внутри лошадей чуть больше десятка: некоторые явно хилые или старые, другие же могут стоить вполне неплохо. Кони беспокоятся, фыркают от запаха дыма, негромко ржут, но еще не встают на дыбы в панике и не пытаются выбраться из своих загонов. Повинуясь приказу, мальчик проходит вглубь конюшни. Его плечи дрожат, ноги заплетаются, он то и дело поглядывает назад, на Иштвана, словно сверяется. В глаза, конечно же, не смотрит — боится. Думает, наверное, что может разозлить своего мучителя одной лишь этой дерзостью. Среди десятка турков, что издевались над ним, Иштван тоже не помнит ни одного лица. Мальчик останавливается около дальнего стойла, где напряженно стучит копытом гнедой жеребец. Этот конь явно беспокоится чуть больше остальных: взбрыкивает, приподнимаясь на задних ногах, когда видит мальчишку перед собой. — Тише, тише, все хорошо, — на удивление, парень справляется с дрожью в голосе и звучит достаточно ровно, чтобы убедить хотя бы лошадь в своей уверенности. — Не нужно волноваться, сейчас я выпущу тебя. Он похлопывает коня по шее немного неловко, будто неумело, потом, оборачиваясь, бормочет: — Этот жеребец в стаде самый сильный. Если его вести впереди, остальные… — Знаю, — обрывает Иштван. — Лучше скажи мне, что у тебя с руками. — Ничего! — вздрагивает, сжимает пальцы в кулаки, чтобы спрятать ладони. — Все хорошо. Врет. Да и еще и дурно врет. Иштван почти злится, но решает не разбираться. Парень хочет показаться полезней, чем он есть? Пусть. Главное, чтобы не задержал. — Тогда готовь жеребца, — бросает. — И быстрее. Сам начинает обходить стойла, отпирая затворы и открывая дверцы. Мальчишка надевает лошади узду на голову: торопится, затягивая ремешки, суетится, и на это время, кажется, правда забывает про больные руки. — Идем, — подгоняет его Иштван, как только мальчик цепляет к узде поводья. — Наемники вот-вот будут здесь. Он, конечно, приказывал им до последнего не трогать конюшни, но не забыли ли они в азарте резни и насилия все его слова — вопрос. Мальчишка берется за поводья, тянет жеребца за собой. Тот упрямится поначалу, отказывается идти, мотает головой из стороны в сторону, но скоро сдается человеческой настойчивости. Нехотя шагает, позволяет вывести себя сначала из стойла, а потом и из дверей конюшни. За ним по привычке начинают тянуться остальные лошади. Иштван провожает процессию взглядом, контролирует, все ли кони вышли, все ли из них спокойны и не собираются ли броситься врассыпную. Покидает он конюшню последним. На улице от приближающегося пожара уже совсем светло: горят соседние хаты. Мальчик оглядывается украдкой, смотрит испуганно на свой родной дом, куда уже вот-вот перекинется пламя. Понимает ли он, что там, внутри, лежит тело его матери? Должен понимать. — Веди к лесу, — командует Иштван и рукой машет в нужную сторону. Не упуская из виду лошадей и мальчишку, он садится на своего коня — в отличие от остальных, спокойного, привыкшего к хаосу битв — и пускает его быстрым шагом сбоку от табуна. Самая сложная часть закончилась. Раньше Иштван конокрадством не промышлял, поэтому не сильно верил, что что-то путное из этого выйдет — теперь впору похвалить себя за находчивость. Впрочем лучшей похвалой для него будут деньги с продажи: хватит на пару лет безбедной жизни. Или на комплект хороших доспехов. Осталось только дождаться, пока его наемники закончат, чтобы в безопасности доставить лошадей скупщику. На значительном расстоянии от деревни, там, где уже не пахнет дымом и вместо жара кожу кусает ночной холод, Иштван приказывает остановиться. Мальчишка, идущий впереди, замирает, кони лениво разбредаются по лесной опушке, все затихает. Ветер уже не доносит криков: в деревне почти все мертвы. Слышится только тихий стрекот сверчков и шелест листвы лесных деревьев. Иштван слезает с коня, медленно подходит к притихшему парнишке. Тот смотрит себе под ноги, боясь поднять глаза, и, кажется, почти не дышит. Что именно так пугает его? Мысль, что его сейчас убьют? Или он не думает о чем-то определенном — просто боится, как зверь: Иштвана, стального звона доспеха, длинного меча в окровавленных ножнах? Боится кого-то, кто больше и сильнее, чем он, кто имеет над ним власть, кто может решить его судьбу. Таков удел всех жалких существ: будь незаметен или будь съеден. По-хорошему, мальчонку нужно прибить прямо здесь. Иштван, конечно, обещал ему пощаду, если тот будет повиноваться — но какая разница? Без родных, без крыши над головой и без деревенской общины ребенок все равно умрет — долгой, мучительной, голодной смертью. Беспомощный, брошенный, бесполезный. Иштван помнит, каково это. И поэтому медлит. Кажется, будто он хочет обнажить меч против себя самого — беспомощного и слабого — из воспоминаний десятилетней давности. Это не так-то просто, оказывается. Вдруг мальчишка порывисто вдыхает, зажмуривает глаза и падает на колени, сгибаясь до земли: — Прошу, господин, возьми меня с собой! — Что? — сбитый с толку, Иштван невольно отшагивает назад. — Я могу работать, я много умею, — мальчишка тараторит на одном дыхании, пока его бьет крупной дрожью, а пальцы зарываются в мокрую траву, — я пригожусь, я не буду тебе лишним, прошу, забери меня… — О чем ты, Боже? — хмурится Иштван и потирает виски. — Куда я, по-твоему, тебя заберу? — Не знаю… куда нужно, куда прикажешь… Я буду полезен, правда! Я сильный, я могу делать любую работу… После недолгой растерянности трезвость мысли все-таки возвращается к Иштвану. — Итак, ты хочешь, чтобы я устроил тебя к себе в услужение, — он произносит медленно. — Чтобы я давал тебе еду и кров, одевал и обувал, учил всему, что нужно, возился с тобой, если ты заболеешь или будешь ранен… Я все правильно понял? — Я не доставлю тебе проблем, клянусь, — голос ломается, становится все тише, но мальчик продолжает говорить, — я не ем много, я здоровый… я умею работать — я отплачу за все! — И не всадишь мне нож в спину? — смеется Иштван в ответ. — Думаешь, я в это поверю? Готов спорить: если есть что-то, что придает тебе сил бороться за жизнь — это желание лично отомстить убийце твоей семьи. — Это… не так… — шепчет слабо, надрывно, продолжая утыкаться носом в землю, — это не так… я… — снова берет себя в руки, говорит громче, ровнее, — молю тебя, дай мне шанс, всего один. Я докажу, я буду полезен… Иштван уже сам не понимает, зачем продолжает это выслушивать. Как будто надеется: мальчишка вот-вот ошибется, скажет что-то глупое и раздражающее — и убить его станет проще. Но вместо этого, чем дольше длится разговор, тем сложнее Иштвану обнажить меч. — Лет-то тебе сколько? — спрашивает, будто это и правда имеет значение. — Четырнадцать! — парень отвечает чересчур уверенно. — Врешь же. Мальчишка поднимает глаза но, только встретившись с Иштваном взглядом, тут же утыкается обратно в землю. — Тринадцать… — Послушай, мы не на базаре торгуемся, — вздыхает Иштван. Понятно, почему парень пытается накинуть себе лет: из детей никудышные работники, а вот юнца уже могут воспринять всерьез. — Одиннадцать, — тот сдается, наконец. Когда Иштван остался один, ему было почти пятнадцать. Он все еще был очень юн для взрослого мира: мало понимал, мало умел, мало знал — но у него были шансы. Пусть небольшие, но он цеплялся за них до последнего, и так выжил. У этого мальчишки шансов нет. Он слишком мал, чтобы справиться в одиночку. — Как звать тебя? — вздыхает Иштван, чувствуя, что в конце концов проиграл. — Эрик, — тихо отвечает мальчик, не поднимая головы. Ну и имечко. Несуразное какое-то. Подстать внешности. — Ладно, Эрик, считай, что тебе удалось убедить меня, — тот, словно не веря, слегка приподнимается и украдкой поглядывает на Иштвана. — Если ты сдержишь слово, которое дал сегодня… я обещаю, я научу тебя быть тем, кто способен защитить себя и все, что принадлежит тебе. Я научу, как не нуждаться в чужой милости, чтобы получить то, чего ты желаешь. Я сделаю тебя сильным, чтобы тебе больше никогда не пришлось умолять. Эрик поднимает голову, вытягивается, по-прежнему сидя на земле, заглядывает Иштвану в глаза: — Правда? В его взгляде столько наивной надежды, столько доверчивой радости, будто он не на своего палача смотрит, не на того, кто убил его родителей и сжег его дом — а на спасителя. — Правда, — на мгновение Иштван отводит взгляд, потом все-таки берет себя в руки. — Но есть условие. Если ты нарушишь свое слово, если ты предашь меня, если попытаешься пойти против меня — умрешь. Понял? — Да! — выпаливает Эрик так быстро, будто из-за лишнего мгновения тишины Иштван может передумать. — Тогда прекращай валяться в грязи. Иштван оглядывается на догорающую деревню. Пока он разбирался с мальчонкой, его головорезы доделали свое дело — теперь они неторопливо двигаются к месту встречи. Эрик встает на ноги, пытается отряхнуться, но быстро бросает это дело. Смотрит на свои ладони, что-то в них ковыряет, трясет ими и морщится. — Да что у тебя с руками? — раздраженно переспрашивает Иштван. Эрик вздрагивает, снова прячет ладони в кулаки, но молчит. Понимает, наверное, что на второй раз его вранье только разозлит. — Я… когда в корчме искал… в общем, — вся его прежняя уверенность испаряется куда-то, он мямлит совсем испуганно, — я схватился за деревяшку, а она горела… и вот… Но оно не болит совсем, честно! Я только почищу немного… Понимает — и продолжает врать. — Показывай, — Иштван настаивает. Эрик опускает взгляд, словно пристыженный, словно его перед всей деревней позорят, открывает ладони. Даже в темноте видно, что кожа красная, горячая на ощупь, опухшая, но почти без белесых пятен и пузырей. Такой ожог поболит с неделю и пройдет — если промыть от сажи и земли. — Калекой не станешь, — заключает Иштван. “А что бы ты делал с найденышем, если бы руки у него до костей обгорели?” — он спрашивает себя, но отвечать не хочет. Подходит к своему коню, из седельных сумок достает флягу с водой. Делает глоток сам, потом протягивает Эрику: — Если хочешь пить — пей. Тем, что останется, промоем твои ожоги. Мальчик берет флягу неловко, обеими руками — видно, что ему неудобно держать ее. Наверное, он не замечал ожога, пока спасал свою жизнь, но как только страх успокоился, проснулась боль. Эрик пьет жадно, но все-таки останавливается до того, как фляга опустеет полностью. Протягивает Иштвану, мнется и молчит. — Ладони подставляй, — ворчит тот. Мальчишка повинуется, все еще не издавая ни звука. Довольно быстро Иштван справляется с нехитрой процедурой и, когда закидывает пустую флягу обратно в сумку, отряд наемников, наконец-то добирается до места. — Сделано, командир, — скалится их главарь, здоровый бугай без половины зубов. — Все, как договаривались. — Уходим, — кивает Иштван. — Я расплачусь с вами, как только мы в целости доставим лошадей. Бугай кивает, потом косится на Эрика, сводя густые брови: — А это кто еще? — тот съеживается под тяжелым взглядом, сгибает плечи, прячет руки и, кажется, мечтает совсем исчезнуть. — “Это” — со мной, — поясняет Иштван. Большего этим людям знать не следует. Он жестом подзывает Эрика и помогает тому взобраться на своего коня, усаживает на переднюю часть седла. Сам садится позади — неудобно, но ничего не поделаешь. Позволить мальчишке идти пешком — значит добираться до места в три раза дольше. Лишней оседланной лошади у них нет, а головорезам он даже петуха бы не доверил — ради шутки шею сломают. Они трогаются с места. Чтобы контролировать табун, часть наемников распределяются по бокам, остальные формируют стандартный строй с Иштваном ближе к центру и разведчиками поодаль. Ночная тишина перебивается топотом копыт и приглушенным гоготом головорезов, радостно обсуждающих подробности прошедшего налета. Эрик все еще молчит, напряженный и настороженный, поглядывает по сторонам, украдкой оборачивается на Иштвана. Обожженные руки держит перед собой, иногда дует на них, иногда начинает трясти, но потом, будто спохватившись, резко замирает без движений. — Что за возня? — ворчит Иштван. — Неужели все-таки болит? — Н-нет! — быстро оправдывается Эрик, затихает на какое-то время, а потом все-таки говорит шепотом. — Просто горячо очень… Обычно переносить боль от ожогов помогает холод. Опустить руку в речку или даже в корыто с водой — самый простой способ. Только вот воде посреди дороги взяться неоткуда. Немного поразмыслив над этой, безусловно, сложнейшей задачей, Иштван расстегивает ремешки стального наплечника, стягивает его и вручает Эрику: — Просто держи — должно полегчать. — Спасибо, — бормочет и и кладет ладони на сверкающую сталь. Они едут в тишине еще какое-то время. Эрик затихает, перестает ерзать и трясти руками. От этого ощутимо легче становится коню: лошадь всегда устает быстрее, если наездник сидит в седле неспокойно. Иштван думает о чем-то отвлеченном: куда потратить деньги с продажи лошадей, стоит ли уже возвращаться в Венгрию, когда Сигизмунд выступит против османов, сильно ли страдала матушка, когда турки добрались до нее. В какой-то момент Эрик слегка оборачивается, глядя на Иштвана осторожно, а потом вдруг шепчет едва слышно: — Господин, а ты правда… ну… от дьявола? — Чего? — Иштван весело фыркает. — Я про себя много слышал, но такого… Ты это с чего взял? — Мама говорила… — Эрик запинается, словно ему горло сдавило, но потом продолжает, — что если человек грешен, хоть даже и только в мыслях, то черти заберут его в ад. — По-твоему, я тебя в ад везу? Тот отворачивается, пряча глаза, и выговаривает сдавленно: — Нет… прости… то есть, не важно — куда, совсем не важно… Я не боюсь. — Вот и хорошо, — отвечает Иштван, немного растерянный. Оставшиеся часы пути они едут молча. Эрик, все еще сжимая в ладонях стальной наплечник, засыпает, облокотившись спиной на грудь Иштвана. Руки, лежащие на поводьях у луки седла, придерживают его от падения. Он спит мирно, спокойно, будто безоглядно верит, что ничего плохого с ним больше не произойдет. Будто во всем мире нет места безопасней и теплее, чем в руках убийцы, что сжег дотла его прежнюю жизнь. А может, он просто смертельно устал — кто разберет?