Любовь брата

Очередная девушка, приведённая в дом. Хилл уже устал их видеть, причём каждую неделю новая. Как же ему это надоело.Хилл закашлялся, чтобы скрыть стук сердца, и отставил кружку на край стола так, будто она и держится на ниточке. В гостиной смех и фоновая музыка фильма сливались в густую вязкую массу, от которой ему становилось неуютно. Он сделал вид, что рассматривает плитку на полу, но глаза сами бежали в сторону дивана, где Фейм лениво прижимал к себе блондинку. Казалось, что от их близости в комнате уплотнился воздух — и Хилл пытался дышать поверх этой тяжести. Прошлые образы всплывали один за другим: как Фейм ухмылялся в детстве, как легко ему давались любые знакомства, как родители ко всему относились с равнодушием. Внутри Хилла копилась не только ревность — скорее сочетание бессилия, стыда и странного взыскания справедливости: почему именно Фейм всегда может брать то, что Хилл не умеет даже попросить? Он полностью погрузился в свои мысли, не замечая, как его окликивают и слегка трясут за плечо. — Эй, ты тут вообще? — прозвучал голос. Хилл слегка дрогнул и осмотрел Фейма, который стоял перед ним. — А? Прости, я задумался, — старался спокойно сказать Хилл. И правда стало чуть легче: мысли как будто отпустили. — Ты... кхм... Короче, ты не можешь сегодня переночевать у Руни? — спросил Фейм. — А, если вам это так нужно, — неуверенно ответил Хилл. И снова странное чувство сжало грудь: было неприятно осознавать, что его по сути прогоняют из собственного дома ради утех брата. Но делать нечего — его бы просто выгнали за дверь. Он быстро собрал сменную одежду в сумку и ушёл. Благо Руня жила буквально через дорогу, поэтому добраться до неё было раз плюнуть. Проблема в том, что Хилл совсем не предупредил подругу — поэтому она явно была не рада видеть его на пороге в такой поздний час. Она была запыхавшаяся, с растрёпанными волосами и слегка подпорченным макияжем. — Приветик, Хилл, ты что‑то хотел в такой поздний час? — спросила Руня, стараясь отдышаться. — Привет. Надеюсь, я тебя не сильно отвлёк. Просто к брату пришла девушка, меня выгнали из дома и... — не успел Хилл договорить, как Руня тяжело вздохнула и перебила его. — Прости, Хилл, я сегодня не одна дома, ко мне никого пускать нельзя. Тебе же есть куда пойти? — Оу... Да, есть, конечно. Не переживай. Ну я тогда пойду, — солгал он, пытаясь улыбнуться. — Ага... Пока, Хилл! — с улыбкой сказала Руня и закрыла дверь. Хилл поник и медленно направился в сторону парка. Он солгал. На самом деле ему было некуда идти: он почти ни с кем не общался, в отличие от Фейма. От этого на душе становилось тяжело — настолько, что в глазах начинало темнеть, в ушах звенеть, и появлялась головная боль. Не самое подходящее состояние, чтобы находиться в парке вечером, особенно если учесть, что меньше чем через час начнётся комендантский час. Не спеша сев на прохладную лавочку, Хилл съёжился от ветра. Звон в ушах усилился, тело стало слабеть, голова больше не могла нормально держаться и слегка опустилась; корпус согнулся. Хилл заметил лёгкие капли крови на футболке — непонятно откуда. Капли появлялись снова, и он осторожно прижал пальцы к носу, слегка вытер его. Отлично, ещё и носовое кровотечение. От этой мысли ему стало хуже, и он отключился, прямо на лавочке в парке..В больнице было слишком много света и запах антисептика. Хилл открывал глаза плавно, будто через плотную вуаль. Голова раскалывалась, во рту горчил кислый привкус. Над ним суетились белые халаты, кто‑то говорил, но слова были отрывочны и далёки. Врач объяснял, что это носовое кровотечение и обморок на фоне острого стресса и сильного утомления; взяли анализы, сделали наблюдение. Они успокоили — состояние стабильное, но ему нужно отдыхать, и лучше поговорить с психологом. Когда сознание прояснилось, в палате оказалось тесно от чужих мыслей: через стекло коридора мелькали силуэты, шум кабинета, где‑то раздавался звон телефонных аппаратов. Хилл попытался сесть — и медсестра мягко остановила его рукой: «Пока лёжа. Вы ещё слабый». Он прикрыл глаза и позволил себе растерянно подумать о том, что произошло за последние часы: обиду, чувство изгоя, стук чужих голосов в своей голове. Дверь открылась и снова захлопнулась — вошла Руня. Её лицо было бледнее обычного, глаза красные от слёз — она не могла скрыть вины. Без слов подошла к кровати и села на табурет рядом, сжимая в руках сумку, словно это было всё, чем она может помочь. — Я… — едва слышно начала она. — прости меня, я так испугалась за тебя.. Я не думала что все так обернеться.. Хилл слушал, и внутри что‑то смягчилось. Было приятно знать что он все еще в очень хороших со своей лучшей подругой.. Было приятно и очень силой это понимать. Он не хотел чтобы руня чусвовала вину..веть она ничего такого не сделала, поэтому он очень тихо и спокойно произнёс: — ты не должна извиняться. Ты ничего не сделала.. Лёгкая улыбка мелькнула на губах Руни; слёзы постепенно отступали, оставляя лишь слегка красное и припухшее лицо. Её руки не спеша передвинулись и взяли Хилла за руки, слегка поглаживая. — Я рада, что ты в порядке, — почти шепотом сказала Руня. Хилл слегка посмеялся и улыбнулся в ответ. Их разговор едва клеился: постоянные паузы между словами и неловкое молчание висели в комнате. Через некоторое время Руне пришлось уйти — врачам не рекомендовалось сильно нагружать его голову, чтобы не стало хуже. Он хотел домой. Очень хотел домой, поэтому умолял врачей отпустить его, беря на себя ответственность за своё состояние. Его выписали, правда заставили подписать бумаги, но главное — он спокойно шёл по улице, проверяя телефон в надежде увидеть сообщение от Фейма. Ни одного — и в груди снова что‑то болезненно сжалось. Почему брат игнорирует его существование? Почему относиться к нему как к вещи — в любой момент прогнать из дома и заниматься своими делами? Почему? Руки дрожали, тело знобило от холода, глаза вдруг защипало от слёз. Больно. Обидно. Это ощущение наполняло душу и делало грудь тесной, но плакать было нельзя. Он ускорил шаг, чтобы скорее оказаться дома. Дверь в домабыла заперта — значит Фейм не дома. Хилл кинул сумку на пол и опёрся спиной о дверь, позволяя себе на секунду закрыть глаза. В прихожей было пусто и слишком тихо: никакого смеха, никакой фоновый шум — только гул холодильника и его собственное дыхание. Вдруг от бессилия и одиночества слёзы прорвались, но он сжал зубы и прошёл в гостиную. Сел на диван, согнувшись, и дал волю эмоциям, которые весь день сдерживал: сначала тихий рыдания, потом хриплый вздох. А после холод, который прошелся по лицу после окончания слез.. Но тело все еще слего тряслись и сильно знобило. Как же Хилл жалко себя чувствует.. Слишком жалко и без помощно.. В таком состоянии очень легко потерять счёт времени. И он потерял, совершенно не замечая, как домой вернулись родители; они в панике осматривали сына, пытаясь понять, что случилось, а Хилл просто молчал — ком в горле не позволял ни слова произнести. Он даже не помнил, как добрался до ванной, где закрыл дверь на замок. Не помнил, откуда в ванной оказалось лезвие. Не помнил, как попал в комнату, где уснул. Пробуждение после вчерашнего вечера было ещё хуже, чем в больнице. Рука адски нылила и болела, а глаза жгло от вчерашних слёз. Кто бы мог подумать, что после истерики ему не станет легче. Вообще — не легче. Надоедливая боль в руке начала возвращать ночные воспоминания: лезвие было рядом с запястьем. Уже не удивительно, почему так болит. Осмотрев своё запястье, Хилл ужаснулся — рана слишком глубока, слишком растерзанно выглядела. Ясно, что останутся шрамы. Что теперь делать? Кому рассказать? Скажут, что он привлекает внимание. Придётся скрывать, даже от Руни, которая вроде знала о нём всё. Хилл медленно сел на кровати, стараясь не шевелить левой рукой. Каждое микродвижение отзывалось в запястье острой, пульсирующей болью. Он подошел к зеркалу: на него смотрел бледный парень, чьи чёрные волосы беспорядочно рассыпались по лбу, почти закрывая зелёные глаза, которые сейчас казались особенно тёмными и болезненными. В комнате царил серый предрассветный полумрак. Он осторожно встал. Тело всё еще била мелкая дрожь. Стараясь не шуметь, он приоткрыл дверь своей комнаты. В коридоре было тихо. Хилл чувствовал себя чужим в собственном доме. Он прокрался на кухню. Шаги по линолеуму казались оглушительными. Добравшись до аптечки, он замер, прислушиваясь. Тишина. Дрожащими пальцами он выудил бинт и перекись. Вид собственной руки при свете вытяжки заставил его затаить дыхание. «Дурак, какой же я дурак», — пронеслось в голове. Зелёные глаза Хилла наполнились сухой, выжженной пустотой. Намотать бинт одной рукой оказалось почти невыполнимой задачей. Он зубами придерживал край марли, путаясь в слоях, пока наконец не получилось подобие повязки. Сверху он натянул чёрную зипку, скрывая следы ночного безумия. Он уже собирался уходить, когда в дверях кухни послышались шаги. Хилл застыл, пряча левую руку в карман. Это был Фейм. В холодном утреннем свете его ярко-рыжие волосы казались огненным пятном, а лёгкие веснушки на переносице и щеках выглядели чётче, чем обычно. Брат заспанно щурился, и его вид выражал крайнюю степень раздражения. Он остановился, равнодушно посмотрев на Хилла. В этом взгляде не было ни сочувствия, ни интереса. — Чего бродишь? — глухо спросил Фейм, потирая лицо рукой. — Родители вчера из-за тебя на ушах стояли. Опять свои драмы устраиваешь? Слова брата ударили сильнее, чем физическая боль. Хилл смотрел на рыжеволосого брата и понимал, что между ними пропасть. Для Фейма его состояние было просто помехой. — Просто воды захотел, — тихо ответил Хилл, опуская взгляд своих зелёных глаз в пол. — Уже ухожу. — Иди-иди. И веди себя нормально, не пугай предков. У них и так проблем хватает, — бросил Фейм, даже не обернувшись к нему, и начал греметь чайником. Хилл почти бегом вернулся в свою комнату и заперся. Он опустился на пол у двери, прижимая забинтованную руку к груди. Сообщение от брата так и не пришло на телефон, хотя Фейм стоял в паре метров от него. Экран телефона снова мигнул. Руня. «Хилл, я знаю, ты рано встаешь. Пожалуйста, ответь. Я приду к тебе перед школой. Мы должны поговорить». Хилл зачесал назад свои чёрные волосы и тяжело вздохнул. Руня всегда замечала детали. Она увидела бы фальшь в его взгляде через секунду. Но рассказать ей? Признаться в том, что он сделал? Нет. Она и так винит себя за больницу. Если она узнает о шрамах, это окончательно её сломает. Он лег обратно в постель, натянув одеяло до самого подбородка. Впереди был долгий день, полный притворства. Ему нужно было научиться не только скрывать руку, но и прятать тот холод, который теперь поселился в его зелёных глазах. Гул холодильника на кухне, где остался Фейм, затих, и в доме снова воцарилась тяжелая тишина, в которой Хилл был абсолютно, совершенно один. Школьный коридор гудел, как потревоженный улей. Хилл шел, прижимая локоть левой руки к боку, стараясь слиться с серой толпой учеников. Его чёрные волосы упали на лоб, создавая своего рода занавес, за которым он прятал свои зелёные глаза, полные тревоги и недосыпа. Чёрная зипка была застегнута до самого подбородка, а рукава натянуты так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Хилл! — Руня перехватила его у шкафчиков. Она выглядела обеспокоенной, её глаза сканировали его лицо в поисках ответов. — Ты почему не отвечал на звонки? И... почему ты в этой куртке? В школе сегодня жарко, отопление врубили на полную. — Мне холодно, Рунь, — Хилл попытался улыбнуться, но губы лишь дернулись в болезненной гримасе. — Видимо, вчерашнее в больнице бесследно не прошло. Озноб. Руня подозрительно прищурилась. Она потянулась, чтобы коснуться его руки, но Хилл резко отпрянул, едва не врезавшись в проходящего мимо парня. — Не надо, — выдохнул он. — Я просто... очень чувствителен сейчас. Давай просто пойдем на литературу. Весь день прошел как в тумане. Хилл сидел на задней парте, стараясь не шевелить левой рукой, которая пульсировала тупой, изматывающей болью. Он чувствовал, как под бинтом становится мокро — кажется, рана снова открылась. Мысль о том, что сейчас будет физкультура, приводила его в ужас. Переодеваться в общей раздевалке было равносильно публичной казни. Когда прозвенел звонок на физру, Хилл, не говоря Руне ни слова, свернул в сторону пустых коридоров за актовым залом. Он решил переждать урок в старой подсобке, где хранились декорации. Там было темно и тихо. Хилл опустился на пыльный ящик, зажмурившись. Его зелёные глаза горели от усталости. Он не знал, сколько просидел так, пока дверь с грохотом не распахнулась. На пороге стоял Фейм. В луче света, падавшем из коридора, его ярко-рыжие волосы казались раскаленной медью, а веснушки на лице гневно выделялись на фоне побледневшей от злости кожи. — Так и знал, что ты здесь, — прорычал Фейм. — Учитель задолбал меня вопросами, где мой «больной» братец. Ты что, специально позоришь меня? Мало того, что вчера устроил цирк с обмороком, так теперь еще и прогуливаешь? Родители и так на нервах! Хилл поднялся, стараясь сохранять равновесие. — Уйди, Фейм. Тебе-то какое дело? Иди играй в свой баскетбол, будь идеальным сыном дальше. — Мне есть дело, потому что твои «взбрыки» отражаются на мне! — Фейм сделал шаг вперед и резко схватил Хилла за левое предплечье, намереваясь вытащить его в коридор. — Живо пошли в зал, скажешь, что тебе было плохо и... Хилл вскрикнул. Это не был крик обиды — это был вопль чистой, невыносимой физической боли. Он дернулся так сильно, что Фейм на мгновение растерялся, но хватку не ослабил. Напротив, он почувствовал, как под пальцами через плотную ткань зипки что-то подозрительно промялось. Что-то мягкое и влажное. Фейм замер. Его брови поползли вверх. Он медленно опустил взгляд на свою руку, которая всё еще сжимала локоть Хилла. На черной ткани куртки расплывалось темное, почти черное пятно. Кровь. — Что это?.. — голос Фейма внезапно потерял всю свою спесь, став хриплым. — Отпусти! — Хилл попытался вырваться, но Фейм, охваченный внезапным и страшным догадкой, рванул замок зипки вниз и резко задрал рукав толстовки брата. Белый бинт, который Хилл так старательно наматывал утром, был полностью пропитан кровью. Края марли размотались, обнажая часть глубокого, рваного пореза, который выглядел ужасающе на бледной коже. В подсобке воцарилась гробовая тишина. Фейм смотрел на рану, и его лицо медленно меняло цвет — от гнева к мертвенной бледности. Его рыжие волосы теперь казались неестественно яркими в этой мрачной тишине. Он поднял глаза на Хилла. — Ты... — Фейм запнулся, его губы задрожали. — Это... это из-за того, что я выгнал тебя вчера? Из-за девчонки? Хилл стоял, тяжело дыша, его зелёные глаза наполнились слезами, которые он так долго сдерживал. Он не мог больше лгать. Не мог больше притворяться. — Нет, Фейм, — прошептал он, и первая слеза скатилась по его щеке. — Это из-за того, что я здесь лишний. И тыэто знаешь лучше всех. Фейм не отпускал его руку, но теперь его хватка была не грубой, а дрожащей. Он впервые за много лет по-настоящему посмотрел на брата и ужаснулся тому, что увидел в его глазах. — Хилл... Боже, Хилл... — выдохнул рыжий, и в его голосе впервые прорезались нотки настоящего, неприкрытого страха. — Почему ты ничего не сказал? В коридоре послышались шаги и смех других учеников, но для братьев мир в эту секунду сузился до размеров темной подсобки и окровавленного бинта. Секрет, который Хилл планировал унести с собой, был вскрыт самым болезненным образом. Тишина в подсобке стала удушающей. Фейм всё ещё сжимал запястье брата, и его пальцы, перепачканные в чужой теплой крови, мелко дрожали. Его взгляд метался от растерзанного бинта к лицу Хилла, пытаясь осознать масштаб катастрофы. «Это я сделал. Это всё из-за меня», — пульсировало в голове Фейма. Его рыжие волосы казались тусклыми в полумраке, а веснушки на мертвенно-бледном лице выглядели как капли ржавчины. Внутри него что-то с грохотом рухнуло. Весь тот фасад крутого парня, популярного игрока и равнодушного брата рассыпался в пыль. — Сядь, — хрипло приказал Фейм, не узнавая собственный голос. Он силой усадил Хилла на ящик и, не раздумывая, сорвал с себя форменную толстовку, оставаясь в одной майке. — Что ты делаешь?.. — прошептал Хилл, его зелёные глаза были огромными, полными слез и непонимания. Чёрные волосы прилипли к потному лбу. Фейм не ответил. Он лихорадочно разрывал свою толстовку на полосы. Его руки действовали инстинктивно, но мысли были в полном хаосе. «Боже, Хилл... Ты же не просто мой брат. Ты — единственное, что у меня есть по-настоящему. Все эти девчонки, весь этот шум... Это же всё было просто декорацией. Чтобы не сойти с ума от того, как сильно я хочу быть рядом с тобой. Чтобы не признаваться себе, что когда я смотрю на тебя, мне хочется не подколоть тебя, а закрыть собой от всего мира». Фейм опустился на колени перед братом. Он осторожно начал снимать старый, пропитанный кровью бинт. Когда открылась вся глубина пореза, Фейм судорожно выдохнул, зажмурившись на секунду. «Я ненавидел себя за то, что чувствую к нему. Любовь брата? Нет, это давно переросло в нечто пугающее, темное и слишком глубокое. Я приводил девчонок домой, чтобы доказать себе, что я "нормальный". Чтобы увидеть твою ревность и убедиться, что я тебе не безразличен. Я выгонял тебя, потому что боялся остаться с тобой в пустой квартире и не сдержаться. Я монстр. Я довел его до этого». — Фейм, отпусти, я сам... — Хилл попытался отстраниться, но рыжий перехватил его руку, на этот раз нежно, почти благоговейно. — Замолчи, — выдохнул Фейм. Он поднял глаза на брата. В его серых глазах плескалось такое отчаяние, какого Хилл никогда раньше не видел. — Пожалуйста, просто молчи. Фейм начал перебинтовывать руку Хилла чистой тканью своей толстовки. Он старался делать это максимально аккуратно, его пальцы касались бледной кожи Хилла с такой осторожностью, будто тот был сделан из тончайшего фарфора. «Если бы ты только знал, Хилл... Как мне больно от каждого твоего вздоха. Я притворялся, что игнорирую тебя, чтобы не выдать себя. Я думал, что если буду грубым, это чувство исчезнет. Но оно только росло. И теперь я вижу цену своей трусости. Твоя кровь на моих руках — буквально». Когда повязка была готова, Фейм не отпустил руку брата. Он прижал её к своим губам, закрыв глаза. Это не был жест утешения брата. Это было нечто интимное, полное боли и невысказанного признания. — Прости меня, — прошептал он в ладонь Хилла. — Прости, что я такой урод. Прости, что заставлял тебя чувствовать себя лишним. Ты — самое важное, что у меня есть. Ты — всё, что у меня есть. Хилл замер, боясь даже дышать. Он смотрел на склоненную голову брата, на его рыжие волосы, на дрожащие плечи. Он чувствовал тепло его губ на своей коже, и это тепло пугало и обжигало сильнее, чем сталь лезвия ночью. — Фейм?.. — тихо позвал Хилл. Фейм поднял голову. Их глаза встретились — изумрудная зелень и холодная сталь, за которой скрывался пожар. В эту секунду Фейм понял, что больше не сможет притворяться. Секрет Хилла был раскрыт, но и его собственный секрет, его запретная, ломающая кости любовь, теперь была на поверхности. — Я больше никогда не заставлю тебя уйти, — сказал Фейм, и в его голосе была клятва. — Никогда. Даже если мне придется сжечь этот дом дотла, ты всегда будешь в нем на первом месте. Он протянул руку и осторожно заправил чёрную прядь волос Хилла за ухо, задержав пальцы на его щеке. В подсобке было темно и пахло пылью, но для них двоих мир только что изменился навсегда. Страх никуда не ушел, но теперь онбыл общим. И любовь, странная, неправильная и болезненная, наконец-то перестала быть тайной одного человека. Фейм не позволил Хиллу стоять. Он почти нёс его, поддерживая за талию, выводя из душной подсобки. Никто в коридорах не посмел задать вопросов, глядя на побледневшего, испуганного Фейма и его трясущегося брата. Учителю физкультуры он бросил лишь короткое: «Хиллу плохо, я веду его домой», и даже не ждал разрешения. Дорога до дома заняла целую вечность. Фейм держал Хилла так крепко, словно боялся, что тот растворится в воздухе. Рыжие волосы Фейма разметались по ветру, а веснушки на его лице казались теперь не дерзкими, а уязвимыми. Хилл, с его чёрными волосами, прислонился к плечу брата, чувствуя, как его собственная боль уступает место странному, почти незнакомому теплу. Его зелёные глаза были устремлены вперёд, но он видел лишь размытые пятна. Войдя в прихожую, Фейм осторожно опустил Хилла на диван. В его глазах, ещё минуту назад полных паники, теперь горела сосредоточенность. Он принёс аптечку, миску с тёплой водой и чистое полотенце. — Теперь давай как следует, — голос Фейма был мягким, почти ласковым. Он аккуратно размотал импровизированную повязку из толстовки. Вид глубокого пореза снова заставил его вздрогнуть, но на этот раз он не отвернулся. Он промыл рану с нежностью, которой Хилл от него никогда не ожидал. — Больно? — прошептал Фейм, его дыхание опалило кожу брата. Хилл лишь покачал головой. Боль, физическая боль, отступила на второй план, вытесненная бурей эмоций. Он смотрел на брата, на его сосредоточенное лицо, на то, как заботливо его пальцы обрабатывают каждую царапинку. Это был совсем другой Фейм. Когда рана была чисто перевязана, Фейм поднял глаза. — Родителей нет, — сказал он. — Мне пришло сообщение. Срочная командировка. Надолго. Мы одни. В его словах не было ни радости, ни облегчения, только странная серьезность. Хилл почувствовал, как сердце ёкнуло. «Мы одни». Эти слова, произнесенные Феймом, звучали как приговор, но почему-то не пугали. Фейм сел рядом с Хиллом на диван. Комната была наполнена тишиной, лишь за окном слышался шум города. Рыжие волосы Фейма упали ему на глаза, и он, не поправляя их, повернулся к брату. — Хилл, — начал он, и его голос дрогнул. — Я… я не знаю, с чего начать. Вчера… когда я увидел твои руки… весь мой мир перевернулся. Я понял, каким идиотом я был. Каким трусом. Он взял обе руки Хилла в свои, осторожно переплетая пальцы. Его взгляд был напряженным, но в нем не было злости, только боль и нежность. — Я люблю тебя, Хилл, — выдохнул Фейм, и эти слова, кажется, вырвались из него вместе с воздухом. — Не как брата. Не просто как брата. Я… я люблю тебя так, как мужчины любят женщин. Или, может быть, ещё сильнее. Я люблю тебя с самого детства. С тех пор, как ты был маленьким, и я всегда хотел тебя защищать. Я ненавидел себя за это. Я боялся этого. Я приводил девчонок, чтобы заглушить это чувство, чтобы доказать себе, что я нормальный. Я выгонял тебя из дома, потому что… потому что я боялся остаться с тобой наедине. Я боялся, что ты узнаешь. Я боялся, что я сам не справлюсь. Фейм замолчал, тяжело дыша. Его серые глаза были полны слёз, которые он не позволял себе пролить. Веснушки на его щеках казались яркими пятнами на фоне побледневшего лица. Хилл слушал, и мир вокруг него растворялся. Каждый удар сердца Фейма, каждое его слово находило отклик в его собственной душе. Всё то, что Хилл чувствовал, но не смел себе признаться, вдруг обрело голос. Ревность, обида, чувство изгоя — всё это было лишь оболочкой для чего-то гораздо более глубокого и сложного. Он поднял свою правую руку и осторожно коснулся щеки Фейма. — Я… я знаю, — прошептал Хилл. Его зелёные глаза, мокрые от слёз, смотрели прямо в душу брата. — Я тоже. Я тоже чувствовал это. Всегда. Я думал, что я один такой. Я думал, что это неправильно. Поэтому я… я злился на тебя. За всех этих девушек. За то, что ты не видел меня. Фейм закрыл глаза, прижимаясь лицом к ладони Хилла. Его тело дрожало. — Ты не лишний, Хилл, — прошептал он, его голос был надломлен. — Ты — мой мир. В этот момент слова стали излишни. Фейм осторожно притянул Хилла к себе. Это было не резкое движение, а скорее медленное, нежное притяжение. Хилл ответил, позволяя себе расслабиться в объятиях брата, в которых он всегда так нуждался. Их губы встретились. Это был поцелуй, полный нежности, боли, прощения и облегчения. Поцелуй, который смывал годы недосказанности, страха и одиночества. Поцелуй, в котором было всё то, что они не смели сказать друг другу. Губы Фейма были мягкими и теплыми, его рыжие волосы щекотали кожу Хилла, когда он наклонялся глубже. Фейм медленно, осторожно провел рукой по чёрным волосам Хилла, его пальцы зарылись в них, слегка массируя кожу головы. Хилл задыхался от нахлынувших чувств. Он прижался к брату всем телом, чувствуя его тепло, его запах. Это был запах дома, безопасности, запретной любви. Фейм начал медленно целовать его шею, спускаться ниже, его прикосновения были невесомыми, полными трепета. Он помнил о ране, и каждый его жест был пропитан осторожностью. — Ты не должен ничего делать, если не хочешь, — прошептал Фейм, отрываясь от его кожи, глядя в его зелёные глаза. — Я просто… я просто хочу быть рядом. — Я хочу, — ответил Хилл, его голос был хриплым. — Больше всего на свете. Они поднялись. Неспешно, будто боясь спугнуть это хрупкое мгновение. Фейм повел Хилла в свою спальню – самую светлую и просторную комнату в доме. Медленно, с безграничной нежностью, они начали снимать одежду друг с друга. Каждый взгляд, каждое касание было наполнено трепетом. Хилл замирал под его прикосновениями, его зелёные глаза закрывались от нахлынувших ощущений. Он чувствовал, как руки Фейма исследуют его тело – осторожно, но с такой глубиной, будто они искали в нем ответы на давно мучившие вопросы. Рыжие волосы Фейма падали на его плечи, когда он наклонялся, целуя каждый сантиметр кожи Хилла, словно исцеляя старые раны. Они легли на кровать. Солнце уже садилось, и комната была залита мягким золотистым светом. В воздухе витал аромат цитрусов и чего-то сладкого, как летний дождь. Это не было стремительным порывом. Это было медленное, трепетное слияние душ. Фейм держал Хилла в объятиях, его тело было сильным, но движения невероятно мягкими. Он целовал его запястье, обходя рану, затем поднимался выше, к плечам, к шее. Хилл отвечал на каждый его поцелуй, на каждое касание, ощущая, как пустота в его груди заполняется теплом и светом. Их тела двигались в унисон, не спеша, исследуя друг друга с почти детским любопытством. Каждый вдох, каждый выдох становился общим. Чёрные волосы Хилла смешивались с рыжими волосами Фейма на подушке. Это был танец доверия, раскрытия, нежности. Не было ни стыда, ни неловкости, только глубокое, истинное единение. Хилл вжимался в брата, чувствуя себя наконец-то целым. Он больше не был изгоем, не был невидимкой. В объятиях Фейма он был центром мира, любимым и желанным. Фейм целовал его губы, его глаза, его шрамы — не только на запястье, но и те невидимые, что были на душе. Когда всё утихло, они лежали, крепко обнявшись. Дыхание успокоилось. Комната погрузилась в полную темноту, лишь тонкая полоска света пробивалась сквозь щель в занавесках. Фейм прижимал Хилла к своей груди, его подбородок покоился на его чёрных волосах. — Я люблю тебя, Хилл, — прошептал Фейм, и в его голосе теперь не было ни страха, ни сомнений. — Больше всего на свете. Хилл не ответил словами. Он просто крепче обнял брата, чувствуя себя наконец-то дома. Это был не просто дом, а безопасная гавань, где два сердца, долго блуждавшие в одиночестве, наконец-то нашли друг друга. И мир, который они построили, был только их.