Сказка о царе Светозаре, о двух сёстрах и о младшем брате их Вуллиане..

--- В некотором царстве, в некотором государстве, а точнее — в славном граде Берендееве, жил-был царь по имени Светозар. Был он молод, пригож собою, удал в ратном деле и мудр в делах государственных, да только одно печалило его сердце — не было у царя супруги, а значит, не было и наследника престола. Скучно жить одному в палатах белокаменных. Бояре, видя то, стали царю совет держать: — Государь-батюшка, пора тебе жениться. Объезди все царства-государства, высмотри себе невесту по сердцу, чтоб была и красавица, и умница, и роду знатного. Но Светозар лишь отмахивался: — Не хочу я чужеземку. На чужой стороне и солнце не так греет. Хочу найти суженую в земле своей. И вот однажды, гуляя в тенистом саду за городскими стенами, услышал царь девичий смех и звонкие голоса. Пошёл он на голоса и вышел на опушку, где стоял небольшой, но крепкий терем, окружённый резным тыном. Терем тот принадлежал вдове боярской, Меланье Пахомовне, женщине властной и гордой. Было у Меланьи две дочери и один сын. Любопытно стало царю: кто же это так веселится? Приник он глазом к щёлке в заборе — а щель была как раз напротив окна светлицы. Видит царь: сидят за прялками две девицы-красавицы, а между ними ходит юноша, красоты неописуемой. Старшую сестру звали Милица. Была она высока, статна, коса русая ниже пояса. Сидит она, пряжу прядёт да приговаривает: — Если б я была царица, — говорит она, поправляя кокошник, — я б на весь мир наткала полотна, тоньше льна и мягче шёлка, чтоб сам царь Светозар в мои ткани рядился. Среднюю сестру звали Забава. Глаза у неё синие, как васильки, щёки румяные, нрав весёлый. Услыхав слова сестры, она рассмеялась: — Эх, сестрица, полотном сыт не будешь! Если б я была царица, я б для царя-батюшки такой пир закатила, что все иноземные короли обзавидовались. Яства бы текли рекой, вина — золотом! Царь за улыбнулся было, слушая хвастливые речи девиц, но тут взгляд его упал на третьего обитателя светлицы. То была не девица. То был юноша, младший в семье, сын Меланьи, которого нарекли странным именем — Вуллиан. Сидел он не за прялкой, а на подоконнике, поджав под себя ноги, одетый во всё чёрное: чёрный кафтан, чёрные шаровары, чёрные сапожки из мягкой кожи. Но не одежда привлекла внимание царя. У юноши были длинные, ниже лопаток, волосы, белые, как первый снег, чистые и струящиеся, словно лунный свет, пролившийся на землю. А глаза... глаза у Вуллиана были красные. Не от слёз красные, а сами по себе — цвета тёмных рубинов, и горели в них хитрые, задорные огоньки. Тонкие брови, бледное лицо, резко очерченные губы — он был красив той странной, неземной красотой, от которой не оторвать взгляд. И когда старшие сёстры закончили хвастаться, Вуллиан спрыгнул с подоконника, подошёл к ним и, усмехнувшись в кулак, тихо молвил: — А я, сестрицы, если б и захотел быть царём, то не стал бы я есть пироги ваши да носить рубахи Милицыны. Если б я был царевичем, я бы для батюшки-царя не полотно ткал и не пироги стряпал. Я бы собрал дружину удалую да отправился за тридевять земель, в тридесятое царство, и привёз бы оттуда диво дивное — птицу Феникс, чтоб пела она царю по утрам песни о вечной молодости и славе! Царь Светозар стоял, прильнув к щели, и не мог пошевелиться. Он забыл про Милицу с её полотном, забыл про Забаву с её пирогами. Он смотрел только на Вуллиана. На его белые, как снег, волосы, на его рубиновые глаза, на его чёрные одежды. Сердце царя билось часто-часто, и в груди разливалось тепло, какого он никогда прежде не испытывал. В это время в светлицу вошла мать, боярыня Меланья. Женщина дородная, с тяжёлым взглядом и тонкими, поджатыми губами. Увидела она, что дочери бросили прялки и слушают брата, нахмурилась: — Будет вам языки чесать! — прикрикнула она. — Милица, у тебя лён не вычесан. Забава, у тебя тесто подходит — того гляди убежит! А ты, Вуллиан, — обратилась она к сыну с особой, плохо скрываемой неприязнью, — нашёл бы дело полезнее. Негоже парню в светлице с девками сидеть да сказки рассказывать. Пошёл бы дров наколол или коня седлал. Вуллиан не стал спорить. Он молча поклонился матери и вышел из светлицы. Проходя мимо окна, он на мгновение задержался и посмотрел прямо в ту щель, где стоял царь. Рубиновые глаза блеснули, тонкие губы тронула лёгкая усмешка — то ли почудилось ему что-то, то ли и впрямь увидел царя. Светозар отшатнулся, прижав руку к сердцу, которое, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. На следующий же день царь Светозар прислал в терем боярыни Меланьи сватов. Но не к старшей дочери, не к средней, а с наказом таким: — Царь-государь Светозар просит руки младшего в вашей семье, сына вашего Вуллиана. Меланья, услышав такие речи, побледнела, потом побагровела от гнева. Дочери её, Милица и Забава, всплеснули руками и разом залились слезами — одна от обиды, что не её выбрали, другая от зависти. — Да как же это возможно?! — воскликнула Меланья, вцепившись в подлокотники кресла. — Чтобы царь, наш государь, взял в жёны... тьфу ты, в мужья себе мужика?! Да ещё этого... выродка белоголового! Да это позор на всю мою седую голову! Не бывать этому! Но сваты были непреклонны: — Царское слово — закон. Не хочешь по-хорошему отдать сына — государь сам приедет и заберёт его силой. Выбирай, боярыня. Долго металась Меланья по терему, рвала на себе волосы, проклинала и сына, и царя, и свою горькую долю. А Вуллиан стоял в углу светлицы, прислонившись плечом к печи, и смотрел на мать своими рубиновыми глазами спокойно и даже чуть насмешливо. Он словно бы говорил: «Ну что, матушка, не ждала?» Наконец, поняв, что перечить царю себе дороже, Меланья смирила гордыню. Но в душе её закипела злоба чёрная. — Ладно, — сказала она сватам, низко кланяясь, чтобы те не видели её горящих ненавистью глаз. — Быть по сему. Пусть мой сын Вуллиан едет к царю во дворец. Только позвольте нам, матушке и сёстрам, проводить его честь по чести. Устройте пир во дворце царском, а мы придём, добром его благословим да подарки вручим. Сваты уехали, довольные, что дело сладилось. А Меланья призвала к себе старших дочерей и начала с ними шептаться. Царь Светозар, не помня себя от радости, велел готовить пир горой. Он сам выбрал самые лучшие наряды для своего суженого, велел вычистить весь дворец, наставить повсюду свечей восковых да цветов заморских. Мысленно он уже видел перед собой эти белоснежные волосы, эти рубиновые глаза, эту тонкую, чуть насмешливую улыбку. Настал день пира. В огромной трапезной палате собрались бояре, дворяне, купцы именитые. Столы ломились от яств. Царь Светозар, в золочёном кресле, не находил себе места, то и дело поглядывая на двери. Наконец, двери распахнулись, и глашатай провозгласил: — Боярыня Меланья Пахомовна с дочерьми своими, Милицей и Забавой, и с сыном Вуллианом! Меланья вошла первой, кланяясь низко, с улыбкой сладкой, как мёд, но в глазах её змеилась холодная ненависть. За ней, потупив очи, шли Милица и Забава, принаряженные в лучшие сарафаны. А позади всех, лёгкой, летящей походкой, шёл Вуллиан. У царя перехватило дыхание. Вуллиан был прекрасен. Его белые волосы были распущены и спадали на плечи тяжёлой волной, чёрный кафтан, расшитый серебряными нитями, плотно облегал тонкий стан, а рубиновые глаза сияли ярче любых самоцветов в царской казне. Он подошёл к царю и поклонился, но не низко, как требовал этикет, а лишь слегка склонив голову, глядя прямо в глаза Светозару. И от этого взгляда по спине царя пробежал сладкий холодок. — Здрав буди, царь-государь, — тихо, но отчётливо произнёс Вуллиан. Голос его звучал мягко, но в нём чувствовалась скрытая сила. Светозар встал, протянул руку, помогая юноше подняться на возвышение, и усадил его рядом с собой, на место, уготованное для царицы. По залу пронёсся удивлённый ропот. Но царь никого не замечал. Начался пир. Лилось вино, звучали здравицы. Меланья с дочерьми сидели за отдельным столом, и Милица с Забавой кусали губы от зависти, глядя, как царь не сводит с их брата восхищённых глаз, как наливает ему вино в кубок, как осторожно касается его руки. Но вот, когда пир был в самом разгаре, и царь, раскрасневшийся от счастья и вина, склонился к Вуллиану, чтобы что-то шепнуть ему на ухо, Меланья поднялась со своего места. В руках она держала большой серебряный кубок. — Государь наш батюшка, Светозар свет Ярославич! — зычным голосом перекрыла она шум пира. — Позволь и мне, матери, поднести тебе и сыну моему прощальный дар. Выпейте этого вина, заморского, из моих рук, за ваше счастье да за здоровье будущих деток! Царь, тронутый такой заботой, взял кубок и, не колеблясь, отпил глоток. Затем он протянул кубок Вуллиану: — Испей и ты, суженый мой. Вуллиан взял тяжёлый серебряный кубок в свои тонкие пальцы. Рубиновые глаза его на мгновение встретились с глазами матери. Меланья стояла, замерев, вцепившись в край стола, и в глазах её был такой ужас и такая злоба, что любой другой на месте Вуллиана испугался бы. Но он лишь усмехнулся одними уголками губ и поднёс кубок к губам. Не успело вино коснуться его уст, как раздался оглушительный гром. Небо за окнами дворца, доселе ясное и солнечное, почернело в одно мгновение. Ветер взвыл, заставляя дрожать стёкла в окнах. Свечи потухли. — Что за напасть? — вскричал царь, вскакивая с места. Но в тот же миг Вуллиан пошатнулся. Кубок выпал из его рук и покатился по полу, расплёскивая тёмное вино. Лицо юноши, и без того бледное, стало белее его волос. Рубиновые глаза широко раскрылись, в них застыла боль и удивление. — Вуллиан! — закричал Светозар, бросаясь к нему. — Что с тобой?! — Матушка... — прошептал Вуллиан, глядя прямо на Меланью, которая стояла, не в силах сдвинуться с места, белая, как мел. — Вино... отравлено... Царь подхватил его на руки. Тело юноши было горячим, но с каждой секундой жар усиливался, переходя в нестерпимый огонь. Волосы Вуллиана, белые как снег, вдруг вспыхнули странным пламенем — не оранжевым и жёлтым, а голубовато-серебристым, словно свет луны. Глаза его закрылись. В следующее мгновение тело Вуллиана на руках царя рассыпалось ворохом белых перьев. Огромная белая птица с рубиновыми глазами взмахнула крыльями, слетела с рук опешившего Светозара и, пробив окно, взмыла в почерневшее небо. В зале воцарилась мёртвая тишина. Все смотрели то на разбитое окно, то на боярыню Меланью, которая медленно оседала на пол, теряя сознание. — Догнать! Вернуть! — закричал царь, бросаясь к окну, но в небе уже никого не было, только клубились чёрные тучи, разгоняемые неведомой силой. Он обернулся к Меланье. Глаза его налились кровью. — В темницу её! И дочерей её туда же! — прорычал он страшным голосом. — Допросить с пристрастием! Кто надоумил? Кто дал яд? Меланью и её дочерей схватили тут же. Милица и Забава, рыдая и падая на колени, клялись, что ничего не знали. Но Светозар был неумолим. Их заковали в цепи и бросили в подземелье, а царь, обезумев от горя, заперся в своих покоях и никого не велел пускать. Дни и ночи напролёт сидел он у окна, глядя на небо и вспоминая рубиновые глаза, белые волосы и тихий, насмешливый голос. Он проклинал и себя, что не распознал коварства, и Меланью, и свою слепую любовь, которая обернулась такой бедой. Прошёл месяц. Другой. Царь постарел лицом, осунулся, перестал заниматься делами. В государстве начались нестроения, бояре грызлись между собой, некому было их рассудить. И вот однажды вечером, когда Светозар, как обычно, сидел у окна, глядя на закат, он увидел вдали, над морем, белую точку. Точка росла, приближалась. Вскоре царь разглядел, что это большая белая птица. Она летела прямо к его окну. Птица опустилась на подоконник. Царь замер, боясь дышать. У птицы были рубиновые глаза. Те самые глаза, которые он видел каждую ночь во сне. — Вуллиан... — прошептал он, протягивая руку. Птица не отпрянула. Она наклонила голову, прижалась щекой к его ладони. Перья её были мягкими и тёплыми. И вдруг птица заговорила человеческим голосом — тихим, чуть насмешливым, но таким родным голосом Вуллиана: — Не убивайся, царь. Жив я. Но не в людском обличье. Матушкино зелье превратило меня в птицу. Теперь моё место в поднебесье, среди вольных ветров. — Как мне тебя вернуть?! — воскликнул Светозар. — Я всё отдам, полцарства, жизнь свою! Скажи только слово! Вуллиан-птица покачал головой, и в его рубиновых глазах блеснула печаль. — Нет такого слова, царь. Зелье было сварено с великой ненавистью. Снять его может только великая любовь. Но любовь твоя, Светозар, была искренней, и потому она дала мне силы не умереть вовсе, а обратиться в птицу. И теперь я могу иногда прилетать к тебе, вот так, как сейчас. Светозар слушал, и слёзы текли по его щекам — впервые за много месяцев. — Я буду ждать тебя, — сказал он. — Каждый вечер буду сидеть у этого окна и ждать. Прилетай ко мне, Вуллиан. Хотя бы птицей. Белая птица кивнула, взмахнула крыльями и взмыла в вечернее небо. Царь смотрел ей вслед, пока она не скрылась за горизонтом, и на душе у него стало чуточку легче. Он знал, что она вернётся. И она возвращалась. Каждый вечер, на закате, огромная белая птица с рубиновыми глазами прилетала к царскому окну. Они подолгу сидели рядом, и царь рассказывал ей о своих делах, о думах, о тоске. А птица слушала, склонив голову набок, и иногда касалась клювом его руки. А что же Меланья? Она так и сгнила в темнице, проклятая и забытая всеми. Дочерей её, Милицу и Забаву, царь велел отпустить, но приказал навсегда уехать из Берендеева и никогда не возвращаться. Поделом им. Говорят, что царь Светозар так и не женился. Не мог он полюбить никого другого после Вуллиана. Он правил своим царством мудро и справедливо, а по вечерам всегда сидел у открытого окна, дожидаясь своей белой птицы. И когда люди видели в небе над дворцом белую точку, они говорили: «Глядите, это царский ангел летит. Будет ночь спокойной». Так и жили они долгие годы — царь на земле, а его суженый в небесах. Разные стихии, но одна любовь на двоих. А зло, как водится в сказках, было наказано, а верность и преданность вознаграждены. Пусть не обычным счастьем, а таким, какое выпало, но зато на всю жизнь. И я там был, мёд-вино пил, но, правду сказать, пить не стал, потому что история эта невесёлая, а больше поучительная: не по виду суди, а по сердцу, да берегись мачехиного зелья, ибо любовь, она, братцы, такая штука — иной раз и в птице человека разглядишь.