Преданность со знаком минус

Двери лифта за спиной Ведущего разъехались с тихим, едва уловимым шипением, но он даже не повернул головы. В этом не было необходимости. Лишь один человек во всём этом аду имел право пересекать порог его личных апартаментов без стука, без доклада, без унизительной процедуры о разрешении. Только у одного человека были такие полномочия, только один человек мог бесшумно возникнуть за его спиной, и Ин Хо знал это так же точно, как знал количество игроков, оставшихся в игре. Но сейчас эта мысль скользнула по поверхности его сознания, совсем не зацепившись. Происходящее на огромном экране, занимавшем добрую половину стены, было куда интереснее. Монитор транслировал кадры с камеры, закреплённой где-то под потолком игровой зоны, и в центре этого кадра, в фокусе этого одержимого внимания находился он — игрок 456, Сон Ки Хун. И как же это чертовски бесило Офицера. Бесило даже не столько то, что Ведущий отдавал этому игроку всё своё внимание, сколько то, что Офицер сам становился заложником ситуации и не мог оторвать взгляда от экрана, наблюдая за картиной, словно сторожевой пёс. Да, несомненно, для него это была рутина: сотни лиц, бесконечная вереница отчаявшихся душ, которые вскоре перестанут быть людьми и станут просто номерами. Он видел их насквозь: алчность, страх, надежду — всё это было написано на их лицах так же отчетливо, как цифры на их спинах. Он знал цену каждому человеку в этих смертельных играх. Знал до вона, до грамма, до последней капли крови, которую можно было сцедить из ещё тёплого тела. Что насчёт цены Ки Хуна? Офицер позволил себе мысленно усмехнуться, хотя ни один мускул не дрогнул под маской. Цена Ки Хуна была смехотворно низкой. Он был никем — бывший работяга, неудачник, задолжавший не самым обычным людям, человек, чья жизнь до игр не стоила и ломаного гроша. Его цена измерялась не навыками, не хитростью, не жестокостью, необходимыми для выживания, а сопливыми сантиментами, которые он мог выдавить из других игроков, прежде чем его собственная глотка будет перерезана во время ночной резни. Офицер видел таких на своём опыте сотни, если не больше. Они всегда умирали первыми. Эти добряки, спасители и идиоты с синдромом главного героя пытались сохранить человечность там, где единственной валютой было отнюдь не подобное. И всё же Ин Хо смотрел на него. Смотрел так, словно в этом никчёмном, заурядном лице было что-то, чего не было ни в ком другом. Смотрел так, словно Ки Хун был не очередным расходным материалом, а феноменом, достойным изучения, анализа, восхищения даже. И это было унизительно. Не для Ки Хуна даже, а именно для Офицера, потому что если цена этого человека измерялась копейками, то что говорило о его собственной цене то, что Ин Хо никогда не смотрел на него с таким же выражением? Никогда не задерживал взгляд на секунду дольше положенного? Он привык к тому, что тот холоден, привык к тому, что тот недосягаем. А теперь появился этот Ки Хун и всё летело к чертям. Что в нём такого? Этот идиот стоил меньше, чем пыль под ботинками Офицера. Меньше, чем пуля, которой можно было бы прекратить его жалкое существование. И тем не менее, именно этот человек занимал сейчас всё внимание Ведущего, заставляя Офицера стоять в тени и сжимать зубы так, что, казалось, эмаль вот-вот треснет. И чем дольше Офицер думал об этом, тем холоднее становилась кровь в его жилах, превращаясь в густую, вязкую ртуть. Каждый раз, когда камера выхватывала лицо четыреста пятьдесят шестого, в глазах Ведущего появлялось нечто, от чего у Офицера внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Нечто, что тот не дарил больше никому и то, чего никогда не получал сам Офицер. Это не имело смысла, ведь одержимости Ин Хо были клиническими, не сентиментальными. Он изучал игроков как шахматные фигуры, а игрок 456 был просто ещё одной — непредсказуемой, опасной, интересной с точки зрения аналитики. И всё же... И всё же от этого было не легче. Офицер стоял в нескольких шагах от кожаного кресла, на котором сидел Ведущий. Как и всегда чёрная униформа делала его почти невидимым. Только если почти, потому что взгляд не смог вынести больше происходящего на экране и буравил затылок собственного начальника. Он был как преданный питомец, и, как и питомец, он злился, когда его хозяин уделял внимание другому. Только его злость не была капризным тявканьем комнатной собачонки. Это был тихий, опасный рык зверя, который знал свою силу, но по собственной воле носил ошейник. Вот только для самого Ведущего Офицер был всего лишь идеальным сотрудником — надёжным, безотказным, всегда готовым выполнить любой приказ и исчезнуть. Наконец, когда Офицер уже решил, что его присутствие здесь просто чья-то жестокая шутка, Ин Хо заговорил: — Он интересный, не находишь? Офицер не шелохнулся, лишь выпрямился ещё сильнее. Он ненавидел, когда Ин Хо затевал эти «разговоры», потому что они никогда не были разговорами — это были монологи, в которых ему отводилась роль мебели. — Он снова нарушает правила. – Голос Офицера прозвучал ровно, почти безэмоционально, но он сам чувствовал, как напряглись мышцы его челюсти. — Игрок 456 подговаривает остальных к бунту. — Я вижу. — Тогда устраните его, пока он не стал проблемой. – Слова сорвались быстрее, чем он успел их обдумать и прозвучали намного жёстче, чем следовало бы в разговоре с Ведущим. И в следующую секунду Офицер уже знал, что совершил ошибку. — Теперь ты отдаёшь мне приказы? – Ин Хо поднял бровь, повернув голову лишь на пару сантиметров в его сторону. Вопрос прозвучал скучающе, но Офицер знал Ин Хо слишком хорошо, чтобы обмануться этой лёгкостью. Он мгновенно опустил взгляд на положенные полметра вниз. Слова били слишком точно, в самую незащищённую точку — в его вечное, выжженное на подкорке понимание своего места. — Нет. Просто обозначил потенциальную угрозу. — Сейчас это лишнее. Он упрям, в нем есть то, чего нет у других. Он помнит, кем был, даже когда игра пытается стереть это из него. Тон голоса Ин Хо был почти восхищённым, и Офицера передёрнуло от мысли, что тот хвалит другого мужчину. Того, кто посмел бросить вызов самой системе. Даже сквозь прорези маски мужчина чувствовал этот взгляд — пронизывающий, тяжелый, полный безмолвного приказа не сметь сомневаться. Офицер сжал кулаки за спиной так, что побелели костяшки. Он тоже помнил, кем был. Помнил каждую секунду своего прошлого и чувство абсолютного одиночества, пока однажды Ин Хо не обратил на него внимания. Но это было больше, чем ему когда-либо давали. Офицер тогда понял сразу: он будет служить не игре, не деньгам, не этой проклятой организации, а только ему. Он был готов разорвать глотку любому, кто посмотрит на Ведущего косо. Он молча стоял за его спиной, наслаждаясь той единственной ролью, которая ему была отведена — быть тенью. Верным псом, который не лает без команды, но чьи клыки всегда обнажены для своего хозяина. И сейчас эти клыки чесались от желания впиться в горло тощему, вечно хмурому неудачнику с номером 456 на груди. — Он слаб, Господин. Его упрямство не сила, а отсутствие инстинкта самосохранения. Такие либо ломаются быстро, либо погибают громко, но они не меняют ничего. Ин Хо медленно откинулся на спинку кресла, его пальцы барабанили по подлокотнику в каком-то только ему ведомом ритме. Тишина затягивалась, становясь всё более невыносимой, и Офицер чувствовал, как она давит на виски, заставляя сердце биться чаще. — Ты так уверен в своих суждениях о нём... А что скажешь о себе? Ты помнишь, кем был до того, как пришёл сюда? Офицер замер. Вопрос ударил наотмашь, без замаха, без предупреждения — профессиональный удар, от которого не защищает никакая броня, потому что целит он не в тело. Он вскрывает то, что Офицер предпочёл бы оставить погребённым, то, о чём он сам себе запрещал думать, потому что воспоминания были единственной вещью, способной сделать его слабым. Ну, или же не только они. Это было сравнение. Ин Хо сравнил его с этим ничтожеством. Поставил их на одну доску, посмел предположить, что между ними есть хоть что-то общее. До какой степени это было унизительно, Офицер не мог бы выразить словами, даже если бы захотел. Это было глубоко, это было под кожу, это въедалось в кости кислотой несправедливости. Он готов был принять от Ин Хо что угодно — боль, унижение, приказ убить собственными руками любого, даже себя самого, но не это. Не сравнение с тем, кто недостоин даже смотреть в сторону Ведущего. И, чёрт возьми, он всегда так делает: режет не там, где больно, а там, где даже не чесалось. Офицер молчал, потому что боялся, впервые за долгое время по-настоящему боялся того, что может сорваться с его губ, если он откроет рот. А сорваться могло всё. Вся та тьма, которую он годами выстраивал вокруг своего прошлого, окружая её стенами дисциплины и преданности, сейчас угрожала прорваться наружу, смывая всё на своём пути. И, наверное, Хван действительно воспринял его молчание за ответ, потому что следующая фраза касалась совершенно другой темы, но тем не менее такой же близкой к Офицеру. — Ты когда-нибудь чувствовал это? Желание поставить кого-то выше себя? Это входит в его принципы. А что Офицер? Офицер сейчас смотрел глаза человека, которому отдал всё. И молчал. Потому что ответ был очевиден. Он ставил Ин Хо выше себя каждую секунду своей жизни после их встречи, но это было другое. Ин Хо спрашивал не о преданности, он спрашивал о любви. О любви к равному. А Офицер никогда не считал себя равным Ин Хо. Он легко сравнивал себя с собакой, для которой форма любви — это служение своему хозяину. Даже боязнь смерти отходила на второй план, стоило только подумать о том, как он будет выброшен Хваном. — Нет. – Солгал он, и ложь обожгла горло. Ведущий кивнул, словно ожидал этого, и снова отвернулся к экранам. — И всё же это не меняет того факта, что он создаёт риски для всей системы. Непредсказуемость и желание всех спасти не преимущество в этой игре. – Сказав это, Офицер тут же с силой прикусил свою губу. Он прекрасно понимал, что должен сейчас просто кивнуть. Проглотить эту дурацкую гордость, спрятать глаза и послушно вернуться на своё место, как делал уже сотню раз до этого. Другая же его часть, которую он так долго держал на коротком поводке, которую кормил ровно настолько, чтобы она не сдохла, но никогда не позволял насытиться, рвала цепь с таким остервенением, что у него темнело в глазах. Потому что он зашёл слишком далеко, слишком долго смотрел, как Ин Хо тратит своё внимание на того, кто этого не заслуживает, слишком долго проглатывал обиды, заталкивая их глубоко внутрь, где они гнили и превращались в яд. И теперь этот яд требовал выхода. Ему нравилось это. Нравилось чувствовать на себе внимание Ведущего, даже если это внимание было неодобрительным, даже если в его глазах читалось разочарование. Потому что это было лучше, чем ничего. Лучше, чем быть просто тенью, которую замечают только тогда, когда нужно что-то сделать. И он также знал, что играет с огнём. Знал, что переступает границы, которые сам же для себя и установил, чтобы выжить в этом мире, где одно неверное движение могло стоить всего. Он играл в эту игру раньше — проверял, как далеко может зайти, прежде чем Ин Хо одёрнет его, поставит на место, напомнит, кто он есть на самом деле. И каждый раз проигрывал. Каждый раз отступал, сжимая зубы и проглатывая унижение. Но сегодня было по-другому. Сегодня в нём кипело что-то, чего он не мог контролировать. И вместо того чтобы отступить, он продолжал испытывать удачу, с мазохистским наслаждением наблюдая за реакцией Ведущего, проверяя его границы и заодно свои собственные. — Система создана, чтобы справляться с рисками. — Ин Хо снова повернулся к экранам, но Офицер видел краем глаза, как уголок его губ дёрнулся в неуловимой усмешке. — Ты кажешься ужасно расстроенным из-за этого. Ревнуешь, возможно? И даже не потрудился обернуться, чтобы увидеть реакцию Офицера. Очень даже зря, потому что сейчас она бы сказала многое. Пальцы судорожно сжимаются в кулаки, потому что остриё вопроса попало точно в цель. Он сказал эти слова небрежно, как шутку, как колкость, брошенную между делом. Для него это была просто игра слов, способ поддеть подчинённого, проверить его реакцию. Он не видел, не понимал, не мог даже представить, как эта фраза бьёт слишком точно, но бьёт впустую, потому что Ин Хо даже не целился. Оставалось лишь смотреть в затылок человека, который только что раздавил его одним неосторожным словом и даже не заметил этого. Офицер в мгновение разозлился. И даже неясно, что было причиной: то, что Ин Хо позволил себе так открыто говорить об этом или то, что он сам позволил себе надеяться, что эта шутка может значить хоть что-то. Офицер ненавидит, как легко тот обезоруживает его, как точно тот знает, какие кнопки нажать, где болит. Но и правила он тоже знает. Так же хорошо, как и Ведущий. — Ревную? – Повторил он, и его голос, вопреки всему, остался ровным, будто вопрос был настолько нелепым, что не заслуживал даже эмоционального ответа. — К игроку, который завтра может умереть? Смешно. – Проще было отшутиться, чем признать, что Ин Хо прав. — Смешно. – Согласился Ин Хо, но в его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание. — Тогда почему ты предлагаешь его убить? Ты никогда не предлагаешь решений. Ты выполняешь приказы. Ведущий поворачивает голову и смотрит на него с новым выражением лица. Удивление? Любопытство? Офицер не может определить, и это бесит его еще больше. Что тот хочет услышать? Какой ответ был бы правильным? Признание? Оправдание? Очередная ложь, которая сохранит то, что есть между ними? У него в любом случае не было правильного ответа, который можно произнести вслух. — Это не ревность. — Нет? – Ин Хо склонил голову к плечу, рассматривая Офицера так же пристально, как минуту назад рассматривал Ки Хуна. И от этого внимания у Офицера перехватило дыхание. — Тогда что это? — Нет. – Ответил он слишком быстро и резко, что уже само по себе ставило под вопрос правдивость его отрицания. — Просто не понимаю, зачем тратить столько времени на одного игрока. Их тут четыреста пятьдесят шесть. Четыреста пятьдесят шесть жизней, четыреста пятьдесят шесть историй, четыреста пятьдесят шесть потенциальных проблем. А вы смотрите только на него. – Офицер понимает, что не в том положении, чтобы спорить, он даже не хочет спорить, но страх отвержения просачивается внутрь. Ин Хо откинулся на спинку кресла, ухмыляясь. Проблеск дискомфорта и раздражения в поведении Офицера забавлял его. — Четыреста пятьдесят шесть. – Повторил он задумчиво. — И из всех них ты замечаешь только одного. Так же, как и я. — Я замечаю всех, Господин. Это моя работа. — Твоя работа — замечать угрозы. – Поправил Ин Хо. — А он для тебя угроза. Вопрос только в том, для чего? Для игр? Для порядка? Или для чего-то другого? Офицер хочет отвернуться. Хочет бросить колкий ответ, сделать что угодно — рассмеяться, огрызнуться, уйти, лишь бы прикрыть внезапную уязвимость, которую Ин Хо только что обнажил одним этим вопросом. Но вместо этого он просто застывает на месте, чувствуя, как под маской предательски горит кожа, как кровь приливает к щекам. Он ненавидит это чувство. Ненавидит себя за то, что не может его контролировать. Ненавидит Ин Хо за то, что тот снова заходит всё дальше в своих догадках, снова бросает слова, как кость собаке, даже не подозревая, что эта собака готова рвать глотку за один настоящий взгляд. — Я не понимаю, о чём вы, Господин. – Выдавил он глухим, трудно узнаваемым голосом. — Знаешь, в чём твоя проблема? Ты слишком хорошо умеешь скрывать. Настолько хорошо, что я перестал замечать, что тебе есть что скрывать. — Мне нечего вам сказать. — Не ври мне. – Голос Ин Хо стал ощутимо жестче. — Ты врешь мне впервые за всё время. И делаешь это плохо. Внутри всё оборвалось и рухнуло куда-то в ледяную пропасть. Неужели он так очевиден? Неужели все эти годы безупречной службы, все эти ночи молчаливого обожания — всё это было видно? Офицер проклинает себя. Проклинает за то, что вообще начал этот разговор, за то, что позволил эмоциям взять верх, за то, что стоит здесь, под прицелом этих глаз, которые видели его насквозь с первой минуты их знакомства. Внутри всё кипит. Гнев на себя смешивается с гневом на Ин Хо, с унижением от того, что его так легко раскусили, с отчаянием от невозможности защититься. Он чувствует себя ребёнком, которого застали за чем-то запретным — глупым, наивным, унизительным. Как он мог позволить этому случиться? Как мог забыть, с кем имеет дело? Хочется провалиться сквозь землю. Хочется, чтобы маска стала не просто куском пластика на лице, а настоящей второй кожей, способной скрыть не только черты, но и эмоции. Хочется оказаться где угодно — в эпицентре ночной резни, под пулями, только не здесь, под этим взглядом, который выворачивает его наизнанку. Но он стоит. Не двигается. Не отводит глаз, хотя это стоит ему нечеловеческих усилий. Ин Хо тем временем плавно поднялся с кресла как крупный хищник, который решил поближе рассмотреть свою добычу. Он приблизился к Офицеру, сокращая расстояние между ними до неприличного, до опасного. Теперь они стояли лицом к лицу. Так близко, что Офицер мог бы коснуться Ин Хо, если бы, конечно, осмелился. — Я ничего не скрываю, Господин. – Он отвечает на автомате и сам слышит фальшь в собственном голосе. — Правда? Тогда сними маску и скажи это ещё раз. Он никогда не слышал такого тона от Ин Хо. Никогда. Это было совсем нечестно, потому что маска была хоть какой-то защитой, за которой Офицер мог прятать всё то, что не имел права показывать. Маска позволяла ему оставаться тем, кем он должен был быть — идеальным солдатом, тенью без права на собственные чувства. Он не впервые снимал маску перед Ведущим. Были моменты, когда того требовала ситуация — ранения, необходимость срочной связи, редкие минуты, когда они оставались совсем одни и Ин Хо позволял себе расслабиться. Но тогда всё было иначе. Тогда маска снималась по делу, по необходимости, и в этом не было ничего личного. Сейчас же... Сейчас Ведущий не предлагает, он требует, проверяет. Хочет увидеть, что будет, если оставить его совсем без защиты. И самое страшное — Офицер понимает, что снимет. Потому что отказать этому голосу, этому взгляду, этому человеку он уже давно не в силах. Хватка Ин Хо на несуществующем поводке сжимается всё крепче, а призрачное давление остаётся на его шее словно клеймо. Рука Офицера дрогнула, потянувшись к застёжке, и замерла на полпути. Маска вдруг стала невыносимо тяжёлой, будто сделанной не из лёгкого пластика, а из тонны металла. И в то же время она была единственным, что удерживало его от окончательного падения в пропасть. Если он снимет её сейчас, всё станет ясно как белый день. И он боялся, что Ин Хо поймёт это и отвернётся. Что та стена, которую он так тщательно выстроил между собой и миром, рухнет, и под ней окажется лишь жалкое, ничтожное создание, которое посмело полюбить того, кто стоит бесконечно выше. Но Ин Хо смотрел, ждал, не отводил взгляда. И Офицер понял: если он не сделает этого сейчас, то никогда себе не простит, потому что хуже, чем быть отвергнутым, может быть только одно — так и не решиться. Выбора не было с самого начала. Пальцы сомкнулись на застёжке. Одно короткое движение и маска упала вниз, открывая лицо. Резкий прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи, но Офицер почти не чувствовал этого. Всё внимание было сосредоточено на взгляде Ин Хо. — Я сказал... – Голос Офицера сорвался, но он заставил себя договорить, продираясь сквозь внезапную хрипоту. — Что мне нечего скрывать. — Ты когда-нибудь задумывался, почему я держу тебя так близко? – Ин Хо сказал это с таким невозмутимым лицом, что Офицер едва ли не пропустил смысл слов мимо ушей — настолько разительным был контраст между их содержанием и той отстранённостью, с которой они были произнесены. Часть Офицера внезапно захотела стереть это отстранённое выражение с лица Ин Хо ударом, но другая, ещё более сильная часть, отчаянно хотела прижаться к нему — к знакомому Ин Хо, который всегда знает, как на него надавить. Вместо этого он с трудом сглатывает желание защищаться и гнев, заставляя свой голос звучать ровно: — Почему же? — Потому что ты — единственный, кто умеет молчать. Офицер чувствует, как внутри него что-то надламывается с тихим, тоскливым хрустом. Он действительно всегда молчал. Молчал, когда Ин Хо впервые заметил его среди сотен других солдат, молчал, когда получал приказы, от которых у любого другого свело бы челюсти от ужаса. Это должно было бы успокоить. Должно было бы доказать, что его тайна всё ещё при нём, что Ин Хо ценит его за дело, а не за то, что прячется под маской. Но вместо облегчения приходит горькая, разъедающая обида. «Только за это?! – Хочется закричать ему в лицо. — Только за то, что я умею держать язык за зубами? За то, что я годами смотрю на тебя и не говорю ни слова?» Офицер сжимает маску в руке так сильно, что пластик жалобно скрипит. Ему кажется, что ещё немного и он раскрошит её в пыль, как собственное сердце, которое Ин Хо сейчас небрежно сжимает в кулаке, даже не подозревая об этом. Офицер ненавидит себя за то, что его тело реагирует раньше, чем мозг успевает поставить блок. За то, что дыхание сбивается, за то, что мышцы дрожат от желания сократить оставшиеся сантиметры и сделать то, о чём он мечтал все эти годы. Он выдохнул, сам не замечая, что задерживал дыхание, а после сделал шаг вперёд, сокращая оставшееся расстояние, которое, казалось, существовало между ними всю жизнь. — Тогда, может, мне просто продолжать молча служить? Может мне просто стоять здесь и смотреть, как вы сохнёте по человеку, который даже не знает, кто вы на самом деле? Может мне просто ждать, пока вы наиграетесь в воспоминания и снова вспомните, что я существую? – Офицер смотрел на него сверху вниз, в глазах плескалось что-то дикое, отчаянное, непереносимое. Страх за свою обнажённость ушёл далеко на задний план. Он хотел кричать, хотел схватить Ин Хо, прижать его к стене и целовать, пока тот не заберет обратно каждое свое слово, каждую секунду, потраченную на этого проклятого Ки Хуна. Но он банально не мог ничего сделать, кроме как плеваться ядом. Проще признать себя виноватым в нарушении субординации, чем признать, что между ними действительно что-то есть. Что-то, что Ведущий отчаянно пытается отрицать, а Офицер так же отчаянно пытается сохранить. Границы стёрлись в тот момент, когда маска слетела с лица, и сейчас мужчина смотрел на мир незащищёнными глазами. Ин Хо молчал долго. Так долго, что тишина начала давить на барабанные перепонки, превращаясь в физическую боль. — И что ты предлагаешь? – Наконец спросил он. Вопрос прозвучал глухо, почти против воли, сорвавшись с губ Ин Хо прежде, чем тот успел его обдумать. Офицер вздрогнул, не ожидая такого поворота, но прежде чем он успел что-то сказать, Ин Хо продолжил: — Ты предлагаешь мне перестать делать свою работу? Перестать наблюдать, анализировать, изучать? Ты предлагаешь мне игнорировать то, что может быть ключом к пониманию человеческой природы? — Дело не в чёртовой работе! – Фраза прозвучала громче, чем позволяют стены этого кабинета. Громче, чем позволяет субординация. Громче, чем позволяет здравый смысл, который кричит где-то на задворках сознания: «Остановись, идиот, ты роешь себе могилу». Но здравый смысл может катиться к чёрту. Вместе с субординацией и всем, что он строил годами. — Вы правда думаете, что я сейчас о работе? Что я стою здесь без маски, с вывернутыми наружу кишками, и пекусь о том, насколько эффективно вы анализируете объект наблюдения? И я ничего не предлагаю. Я не имею права предлагать, я вообще ничего не имею права — вы мне это годами вдалбливали, и я выучил урок лучше всех. Офицер замолкает, переводя дыхание. В груди жжёт так, будто туда залили кислоту, но остановиться он уже не может. Поезд сорвался с рельсов, и машинист смотрит на приближающуюся пропасть с болезненным облегчением. — Ты не понимаешь, что говоришь, Офицер. Прекрати немедленно. – Стоило только ему замолчать, Ин Хо вставляет свои пять копеек, вновь отбрасывая только что подступившего Офицера на сто шагов назад. — Чего я не понимаю? Того, что он напоминает о том, кем вы были? Того, что в нём есть надежда, человечность, всё то, что вы потеряли? Я всё это понимаю. Я понимаю даже больше, чем вы думаете. Внутри вдруг становится пусто и холодно. Адреналин схлынул, оставив после себя выжженную землю и чувство полной, абсолютной обречённости. Он только что уничтожил всё, что строил годами. Всё, чем был, что имел. И ради чего? Ради пяти минут отчаянной правды, которая ничего не изменит? Он поднимает маску, которую всё это время сжимал в руке, и смотрит на неё. На своё лицо вот уже последние несколько лет, которое теперь выглядело жалкой пародией на защиту. Офицер провёл большим пальцем по гладкой поверхности, и этот жест почему-то отозвался в груди острой, режущей болью, будто он гладит по щеке кого-то, кого уже похоронил. Он хотел бы сейчас разозлиться по-настоящему. Хотел бы превратить эту саднящую пустоту в ярость. С яростью хотя бы понятно, что делать: она согревает, она даёт силу, она позволяет посмотреть врагу в глаза и не моргнуть. Но внутри было только выстуженное, вымерзшее пространство, по которому гулял ветер. — Офицер. – Голос Ин Хо прозвучал ровно. Так ровно, что Офицеру захотелось рассмеяться — истерично, в голос, сгибаясь пополам от нелепости происходящего. Потому что у Ин Хо сейчас должно всё внутри дрожать, должен хоть какой-то нерв проскочить в этом проклятом, невозмутимом, каменном лице. Должен, просто обязан после всего, что было сказано. — Я не просил тебя обнажаться. Я не просил тебя впутывать свои чувства в рабочие отношения. Я не просил тебя стоять здесь и смотреть на меня так, будто я тебе что-то должен только за то, что ты решился снять маску. В груди что-то протяжно, тоскливо, по волчьему заныло. Правда Ин Хо была хуже любой лжи, потому что ложь можно ненавидеть, можно с ней бороться, можно опровергнуть. А правду можно только принять. Или не принять, но тогда она просто раздавит тебя своим весом. — Я должен был сказать тебе это раньше. – Продолжил Ведущий, в голосе наконец-то что-то мелькнуло. Что-то, что можно было принять за усталость, если очень захотеть. Или за сожаление. Или просто за желание поскорее закончить этот разговор, который никогда не должен был начаться. — Чтобы ты не доводил себя до такого состояния. Чтобы ты понимал границы. Офицер сглотнул. Горло саднило так, будто он битый час кричал, хотя на самом деле молчал почти всё время. Молчал годами, а когда наконец заговорил — получил в ответ только подтверждение того, что его молчание и было единственной ценностью. — Всё это... – Ин Хо сделал паузу, и Офицер готов был поклясться, что в этот момент что-то дрогнуло в его лице. Что-то, что Ин Хо тут же задавил железной волей. — Всё это никогда не должно было случиться. Я допустил ошибку, позволив тебе приблизиться слишком близко. — Слишком близко? Я не получал даже минимум того, что получил этот чёртов четыреста пятьдесят шестой. — Офицер качнулся ближе, почти касаясь грудью груди Ин Хо. — Я знаю ваши привычки, ваши слабости, ваши шрамы. Я знаю вас лучше, чем кто-либо в этом аду. И что? Что это мне даёт? Вы никогда не давали мне чего-то большего. — Я даю тебе больше, чем кому-либо. — Этого мало. — Этого достаточно, чтобы ты потерял голову. – Тут же отрезал Ведущий. — Чтобы ты стоял сейчас передо мной и разрушал то, что мы строили годами. Ты хороший солдат, Офицер. Лучший. Но даже лучшие иногда забывают, что их работа — выполнять приказы, а не задавать вопросы и уж тем более не предъявлять претензии. «Хороший солдат». Офицер горько усмехнулся. Вот оно. Вот его место в этой вселенной. Не человек, не тот, кого можно любить или ненавидеть, а просто функция. Хорошо работающая функция, которую Ин Хо сейчас, кажется, собирается отформатировать за сбой в программе. Рука грубо проводит по собственным волосам, дёргая за корни, словно он хочет себя наказать за всё, что не сумел скрыть сейчас. — Я не думал, что ты.. – Ин Хо не успел закончить свою мысль, как отчаяние Офицера вновь вырвалось с удвоенной силой. — Что я «что»? Способен на чувства? – У Офицера хватило наглости усмехнуться. — Нет. – Ин Хо покачал головой. — Я думал, ты умнее и не позволишь себе привязаться к такому, как я. — А к кому мне еще привязываться? Вы — единственный, кто у меня есть. — Я понимаю, что наговорил лишнего. Возможно, я действительно должен был быть аккуратнее, но это не отменяет того факта, что всего этого быть не должно. Значит, не должно. Внутри закипает горькая, ядовитая обида, смешанная с чувством собственной глупости. Ин Хо легче списать его за ошибку, чем признать, что он тоже может чувствовать. Легче сказать «этого не должно быть», чем сказать «прости». — Чего «этого»? Моих чувств? Меня самого? Или просто того, что я посмел открыть рот и сказать правду? — Всего. Тебе нужно уйти, Офицер. — Что? — Ты слышал. – Ин Хо отступил на шаг. Один маленький шаг, который разрушил всё. Офицер воспринимает этот шаг назад как пощечину. Он открывает рот, слова подступают — оправдания, объяснения, что угодно, лишь бы заполнить пустоту между ними, но всё замирает на языке. — Уйди отсюда и приведи себя в порядок. И в следующий раз, когда решишь выбросить что-то подобное, подумай, стоит ли слабость твоего места здесь. Это прозвучало формально и сухо. Так говорят только с чужими. Офицер не мог подобрать слов. Он хотел извиниться за ревность, за дерзость, за всё, но правда была в том, что он не жалел ни о чём, кроме одного. Что Ин Хо так просто отпускает его. Он мог бы броситься за ним, схватить за запястье, сказать что-нибудь. Что угодно, чтобы заставить его обернуться. Вместо этого он остался стоять, глядя, как свет мониторов играет на лице Ин Хо, освещая того, кто был для него всем, и того, кто смотрел сейчас не на него. — Вы не должны были мне этого говорить. – С огромным усилием выдохнул Офицер. Досада вспыхивает в его глазах, подогреваемая дистанцией между ними. — Я не слаб. Я сильнее, чем вы думаете. И моя преданность вам — это не слабость. Это выбор. Оставалось только ждать. Ждать, что Ин Хо хоть что-то скажет. Хоть одно слово, которое позволит ему остаться, которое даст ему право не уходить. — Твой выбор — это твоя проблема. Ты думаешь, я просил тебя о преданности? Ты думаешь, мне нужно твое обожание? Офицер поднял глаза. Те самые, что всего минуту назад были полны той самой проклятой преданности, о которой сейчас говорили так, будто это грязь. В них больше не было надежды, только странное, пугающее спокойствие, какое бывает у людей, которые уже всё потеряли и которым больше нечего терять, кроме собственного достоинства. Он действительно ждал. Боже, как он ждал, что Ин Хо как-то отреагирует, покажет, что эти слова задели его хоть на немного. Что они не просто шум, не просто очередная вспышка чувств подчинённого, которую можно стереть приказом. Но он сказал то, что сказал, и в итоге это стало последней каплей. Офицер не помнил, как преодолел разделяющее их расстояние. Один шаг, второй — и вот уже его пальцы сжимают ткань костюма Ведущего, припечатывая его к стене. Мужчина был выше, шире в плечах, и сейчас, нависая над Ин Хо, он впервые позволял себе эту позу. Не подчинённого, а равного. Ин Хо ахнул, ударившись лопатками о твёрдую поверхность. Впервые за всё время их знакомства он был в положении уязвимом, прижатый к стене, лишённый возможности контролировать ситуацию. Его грудь вздымалась часто, дыхание сбилось, и в глазах, широко распахнутых, плескалось то, чего Офицер никогда не видел: растерянность. Ин Хо не должен был так реагировать. Ин Хо должен был смотреть на него сверху вниз, холодно, оценивающе, как на провинившуюся собаку, которая все равно вернется в будку, потому что больше ей идти некуда. Но собака не вернулась — она оскалилась. — Не смейте обесценивать единственное, что у меня есть. — Ты с ума сошёл. – Ин Хо попытался высвободиться, но Офицер дернул ткань костюма в районе его шеи, почти приподнимая мужчину над полом, и это запретное, безумное действие вдруг отрезвило их обоих. Офицер был сильнее. Он всегда был сильнее физически, но никогда не позволял себе этого преимущества. До сегодняшнего дня. — Возможно, но это вы меня таким сделали. — Я? — Ваша чёртова недоступность. – Офицер разжал пальцы так же резко, как сжал. Его самого трясло от собственной смелости, так как ещё час назад она казалась ему немыслимой, но сейчас глаза горели холодным огнем. — Ты... — Я что? Перешёл черту? Забыл своё место? Нарушил субординацию? – Перебил Офицер, склоняясь ещё ближе и почти касаясь губами его щеки. Он говорил это с той же интонацией, с какой Ин Хо сам когда-то перечислял его проступки, и от этого сходства по спине Ведущего пробежали мурашки. — Я всё это уже слышал. И знаете что? Мне плевать. Что вы сделаете? Выгоните? Убьёте? Прикажете забыть, что было сегодня? Это вы умеете лучше всего — делать вид, что ничего не было. Офицер зажмурился на секунду, пытаясь собрать себя по кускам. Воспоминания хлынули мутным потоком. Годы. Целые долгие годы этой пытки. Плечи всё ещё были напряжены, хотя пальцы уже разжались и безвольно висели вдоль тела. Он смотрел на Ин Хо и не видел его, видел только отражение собственного безумия в чужих, растерянных глазах. И в этой тишине до него начало доходить, что он наделал. Он пересёк черту. Нет, он даже не пересёк — он уничтожил её к чертям собачьим, растоптал, размазал по стене, к которой только что прижимал человека, которому поклялся служить. Где теперь эта проклятая выдержка? Где эта хвалёная армейская дисциплина, которая держала его в узде столько лет? Он вышвырнул её в одну минуту, просто потому что не выдержал. Потому что этот человек снова смотрел на него сверху вниз и говорил о самом святом, что у него есть, как о мусоре. Самое страшное, что ему действительно плевать, что будет дальше. Появилась решимость идти до конца, даже если этот конец будет смертельным, даже если Ин Хо раздавит его своим презрением. — Ты так уверен в себе, раз говоришь всё это? – Ин Хо наконец поднял глаза, и в них мелькнуло раздражение — привычная, знакомая маска, за которой так удобно прятаться. — Я уверен в вас. – Тут же поправляет Офицер. — Я знаю вас лучше, чем кто-либо, я знаю, что вам нужно, и я знаю, что только я могу это дать. — Ты перешёл черту. – И вот опять, в очередной раз, как заведённая игрушка. Как будто других слов не осталось, как будто весь его словарный запас ограничивался одной беспомощной фразой. Как же это выводило из себя Офицера. — Вы говорите, что я переступил черту, но я только подошёл к ней. Хотите увидеть, что будет, если я её перейду? – Он снова наклонился ближе, зажимая Ин Хо между стеной и своим телом, его руки скользнули вверх, чтобы схватить его запястья, прижав их по бокам от головы. — Отпусти. – Ин Хо в очередной раз дёрнулся, но хватка пальцев не оставляла шансов, и эту хрипотцу в голосе Офицер уловил с хищной жадностью. Конечно, Офицер не отпустил. Наоборот, он склонил голову к его шее, вдыхая терпкий запах дорогого парфюма, смешанный с чем-то неуловимо родным, возможно, просто запахом самого Ин Хо, который он так часто чувствовал, стоя навытяжку в двух метрах от него. Одна рука Офицера скользнула вниз по боку мужчины, очерчивая контуры его дрожащей фигуры, прежде чем собственнически легла на бедро. Тот вздрогнул, словно от удара током. — Офицер, прекрати... Немедленно... – Прошипел Ведущий, но тело непроизвольно, предательски выгнулось навстречу, хотя разумом, безусловно, он хотел быть где угодно, только не здесь. Офицер с удовольствием наблюдал, как протесты Ин Хо постепенно стихали, переходя в прерывистые вздохи и хриплое дыхание. Он уже не понимал, где реальность, а где его больное воображение, подогретое годами голода, но это ему определенно нравилось. — Просто Офицер? Или вы не знате моё имя? Вы хоть раз назвали меня по имени? Или я для вас действительно очередной солдат, как и тысячи других? Ин Хо прикусил губу, пытаясь сдержать рвущийся наружу стон, когда ладонь Офицера скользнула чуть выше, забираясь под ткань костюма. И то, как он смотрел на него — безоружный, истощённый, честный... Произвело на Офицера эффект. Он не мог точно определить, что именно, но задержался, изучая его лицо. Красивый. Всегда был красивым. Но даже сейчас, даже в этом безумном, вывернутом наизнанку моменте, в голове была одна мысль. Одна заноза, которую необходимо было вытащить, даже если вместе с ней он вырвет себе клок живой плоти. — Готов поспорить, вы не раз назвали четыреста пятьдесят шестого по имени. – Голос Офицера прозвучал хрипло, интимно, потому что его губы всё ещё находились в опасной близости от шеи Ведущего. Тело Ин Хо под ним напряглось. Не то чтобы оно было расслаблено до этого, скорее, это было другое качество напряжения. Внутри просчитывающего всё на три хода вперёд разума что-то дрогнуло. Он действительно не мог внятно объяснить этого, не мог сформулировать, почему взгляд цепляется за это лицо, почему мысли возвращаются к этому человеку, почему в груди возникает странное, давно забытое чувство, когда Ки Хун смотрит в камеру с этим своим упрямым выражением лица. И почему он так и не научился произносить имя того, кто стоит за его спиной все эти годы. — Это... Не то, что ты думаешь. – Выдохнул Ин Хо. Голос сорвался, когда он попытался отстраниться, но руки, казалось, действовали сами по себе, цепляясь за Офицера крепче. — Он просто игрок... Офицер замер на мгновение, а затем на его губах впервые за всё время, что Ин Хо знал его, появилась медленная, издевательская усмешка. — Теперь вы оправдываетесь передо мной? – В голосе зазвенела та особенная, ядовитая нотка, которую Ин Хо привык использовать сам. — Господин Ин Хо, вершитель судеб, хозяин игр, перед которым трепещут сотни людей... Стоит сейчас, прижатый к стене, и пытается объяснить, что какой-то жалкий игрок для него ничего не значит? Как низко вы пали. Или... Как высоко поднялся я? Это было до безумного смешно. Так смешно, что сдержаться было невозможно, поэтому Офицер рассмеялся. Ин Хо был Ведущим игр, тем, кто видит людей насквозь, кто просчитывает каждую слабость. А сам... Сам запал на мужика, который даже не знает, кто он на самом деле. Который думает о своей драгоценной человечности, о своём долге, о своих никчёмных друзьях, а не о нём. Так что же в нём в итоге такого? В этом неудачнике, который даже собственной дочери помочь не смог, который проиграл всё, что можно проиграть, который раздаёт направо и налево свои жалкие обещания и не может сдержать их. Что в нём такого особенного, уникального, притягательного, чего нет у Офицера? — Замолчи. – Голос Ин Хо прозвучал глухо, почти умоляюще. Он не смотрел в глаза. Не мог, потому что в них было слишком много правды, которую он не хотел признавать даже в собственных мыслях. Офицер на это лишь усмехнулся, находя попытку Ин Хо казаться равнодушным почти трогательной. То, как он избегал зрительного контакта... Офицеру пришлось физически сдерживать себя, чтобы не приподнять его подбородок и не заставить снова посмотреть на него. — Не отводи взгляд. – Впервые за всё время он позволяет себе приказной тон, обращённый к Ведущему, да ещё и используя неформальное обращение. — Смотри на меня. Ин Хо сглотнул. Кадык дёрнулся под кожей, но сам он не подчинился. Упрямство, въевшееся в самую суть, не позволяло сдаться так легко. Он продолжал смотреть куда-то в сторону, где не было этого прожигающего взгляда. Офицер проследил за этим движением с такой жадной внимательностью, словно видел впервые. В какой-то степени так оно и было. Он никогда не позволял себе смотреть именно так. — Вы дрожите. Господин. Хван. Ин Хо. – Он сказал эти несколько слов чётко по слогам, смакуя каждое. — Ваше Высочество. Ваше Совершенство. Дрожите, потому что какой-то солдат посмел коснуться вас. Или потому что вам это нравится? Ин Хо молчал. Упрямо сжимал челюсть, глядя куда-то в стену за плечом Офицера, и молчал. Но дрожь, которая прошла по его телу при звуке собственного имени, произнесённого этим голосом, этим тоном... Её невозможно было скрыть. — Это ничего не меняет. Даже если ты прав, это ничего не меняет. Я всё ещё Ведущий, ты всё ещё мой подчинённый. Субординация и правила существуют не просто так. Офицер слышал голос, но слова распадались на отдельные звуки, не складываясь в смысл. «Ничего не меняет», «Ведущий», «подчинённый» — совершенно пустые, неважные слова. Зачем он вообще продолжает это говорить? Зачем пытается сохранить лицо, когда оно уже давно потеряно? — К чёрту правила, субординацию, игры, и особенно к чёрту этого твоего четыреста пятьдесят шестого со всей его никчёмной человечностью. Я сделаю так, что ты забудешь о его существовании. В голове шумит так, будто внутри включили вентиляцию на полную мощность, мысли разлетаются осколками, и Офицер даже не пытается их собрать — бесполезно. Внутри разгорается что-то тёмное, голодное, давно спавшее и теперь проснувшееся с урчанием дикого зверя. Ревность? Да, но не только. Это собственничество чистой воды, желание стереть всех, кто когда-либо существовал в мыслях Ин Хо, и занять это место самому, целиком, без остатка. Сам Ин Хо хотел ответить что-то, но не успел. Офицер впился в его губы поцелуем — жадным, голодным, почти злым, вкладывая в него всю ту боль, все те годы молчания, всю ту ревность, что разъедала его изнутри. И продолжал целовать так, словно хотел выпить Ин Хо до дна, забрать себе всё то внимание, которое тот годами раздаривал другим. Рука скользнула по шее, зарылась пальцами в безупречно уложенные волосы на затылке, сжала их, откидывая голову Ведущего назад, открывая доступ к горлу. В висках стучала кровь, перед глазами плыли алые круги. Офицер не видел ничего, кроме Ин Хо, не чувствовал ничего, кроме его губ, его прерывистых вздохов, которые тот тщетно пытался подавить. В какой-то момент Офицер понял, что Ин Хо больше не просто позволяет себя целовать — он льнёт к нему сам. Его грудная клетка ходила ходуном, дыхание сбилось окончательно, а пальцы впились в его плечи, сминая ткань формы. Но он так же ясно понимал, что даже этому безумию придётся поставить точку. По крайней мере, сейчас. Он не мог позволить себе утонуть в Ин Хо настолько, чтобы забыть, кто они друг другу. Забыть, что этот поцелуй не начало, а, возможно, финал. Что Ин Хо может очнуться в любую секунду и возненавидеть его за эту слабость. С нечеловеческим усилием, разрывая себя изнутри, Офицер медленно убрал руку с затылка Ин Хо, отстраняясь и поправляя ему съехавший в районе плеч костюм. В груди саднило так, будто по живому резали. Хотелось снова впиться в эти губы, смять, уничтожить, утащить его в свою берлогу и никогда не выпускать, но вместо этого Офицер заставил себя улыбнуться — криво, горько, с тенью прежней почтительности. — Вот теперь можете надеть маску холодного Ведущего и приказать мне убраться. – Произнёс Офицер, осознавая, как убийственно ровно звучат слова, и как яростно бьётся в грудной клетке сердце: по одному удару на каждую секунду этой пытки ожиданием ответа. Что он увидит? Облегчение? Гнев? Презрение? Холодный приказ, который поставит точку в этом безумии? Он был готов ко всему. Ко всему, кроме одного — того, что произошло дальше. Ин Хо несколько секунд просто смотрел на него, пытаясь выровнять дыхание, собрать рассыпавшиеся мысли. В его глазах мелькало что-то сложное, нечитаемое, но когда он наконец заговорил, голос был отнюдь не ледяным. Он был хриплым, сбитым, умоляющим. Таким, каким Офицер не слышал его никогда. — Просто заткнись и поцелуй меня ещё раз. А после Ин Хо притянул его обратно.