Катастрофа

      Леонарда нужно остановить, отвлечь, пока ужас не миновал. Я не могу остановить катастрофу, чтобы спасти всех людей, но задержать Леонарда — смогу.

***

      Огромная ярмарка: изобилие павильонов, рядов ларьков и большое количество людей. «Возможно, Клейн может быть здесь». Митчелл прижимает запястье, облаченное в красную перчатку, ближе к плащу; кожа слегка жжëтся слабым рисунком подсолнухов, как фантомное-летнее напоминание, что ему нельзя сбиваться с пути, а продолжать поиски.       Он бесчисленное количество раз скупал билеты в разные уголки Лоэна, уже намеревался ринуть за границы королевства, но в последний момент отдëрнул себя от этой затеи, когда запястье обожгло адским огнëм до скрежета собственных зубов. Поэтому он здесь, в Бэклунде, прогуливается по площади, засматриваясь в каждое лицо, хоть отдалённо походящее на коллегу из Тингена.       Леонард делает глубокий вдох и втискивается в толпу, ближе к торговым точкам. Вынырнув и оказавшись ближе к продавцу, он заводит непринуждённый разговор и заодно любопытствует сомнительными событиями с намёком на потусторонних, в ответ получая лишь негодование на, видимо, нежелание что-либо приобретать. Митчелл с невинно-вежливой улыбкой добирается до следующих, и по сведениям оставаясь на том же месте, то есть ни с чем. Так он обходит добротную часть ярмарки, залезая в каждый угол, чтобы хоть за что-то ухватиться; сердце с надеждой шепчет: «Клейн рядом, он где-то здесь», — и золотая душа успокаивается, а он наполняется уверенностью.       Продолжая прогулку, он достигает конца площади, более безлюдной, чем в центре, и изумляется, когда какое-то полуразрушенное здание, фасадом напоминающее небольшую церковь, адаптировали под крупное мероприятие города. «Это последнее», — немного удручëнно думает Митчелл, приближаясь к церкви.       Он мимолётно оценивает постройку, а затем проникает под повешенную простынь, заменяющей дверь.       Внутри было очень тесно. Много столов и полок, где располагаются корзины с безделушками, которыми могут увлечься лишь дети, и море одежды, посуды; Леонард осознаëт: очень мало действительно что-то ценного для зелий. Это вам не чëрный рынок под «Злым драконом».       Леонард немного отклоняется от первоначальной цели — найти Клейна любой ценой — и с забавой рассматривает вот это всё, перебирая мелочëвку в корзинках, пазлы, картинки, как самый настоящий ребёнок (хотя ему часто говорят, что он так себя и ведёт, если исключить загадочную ауру Поэта). Кожа с подсолнухами молчит.       Когда Митчелл понимает, что провёл здесь порядочное количество времени, он неторопливо направляется к выходу. В штабе он слышал, что что-то неопределëнное намечается близ плоскогорья, и ему нужно выяснить, что там, несмотря на возможную опасность и тревогу, поселившуюся в груди.       «Всё же мне стоит посетить ту водяную мельницу», — беспокойство непонятно сжимает грудь и будто предупреждает, что суваться туда не стоит, и кожа слабо-слабо пощипывает.       (Леонард ещё не научился верно считывать молву печати; только наполовину).       Поэтому он решителен проверить то место.       Он уже долгое время пробыл здесь, нечего прохлаждаться, и направляется к выходу. Когда он поднимает простыню, чтобы наконец покинуть эту узкую церковь, он оторопело уставляется на толпу незнакомых людей, окруживших вход и странно походящих друг на друга, несмотря на явные различия во внешности и полу в конце-концов. «Почему они так пристально смотрят на меня?»       А когда эти же безликие люди набрасываются на него, вынуждая провалиться за простынь в здание и быть придавленным порядочным количеством человек, он совсем теряет дар речи.       — Прошу прощения! Не могли бы вы отпустить меня? — неловко просит Митчелл, но как будто бесполезно — эти безымянные люди, точно деревянные куклы, не понимают его, а словно выполняют чьи-то приказы, конечностной клеткой удерживая на земле. «Да что здесь происходит?»       Митчелл жмурится, как от внезапно проскочившего через портьеры луча солнца, вес на нём перемещается, будто становится больше, а затем он с поражением осознаёт, что напряжение значительно уменьшилось. Он удивлённо приоткрывает один глаз, второй — привыкает к полутьме, проверяя обстановку, — и с большим шоком уставляется на такое родное, любимое лицо.       — Клейн... Это правда ты? — неверяще лепечет Леонард, тихо, почти что безмолвно, словно боится раскрыть эту тайну всему миру; будто лишний звук может вынудить этот облик Клейна рассеяться, превратиться в кучу пепла или груду растекающихся кровоточащих органов — одна только мысль об этом заставляет его содрогнуться. Моретти, стоя на локтях и коленях над Леонардом, преподносит указательный палец к собственным губам и с хитрым блеском в глазах предупредительно шикает, как олицетворение да, я здесь, только помолчи, мой дорогой Поэт. Леонард всё понимает без слов. — Мне нужно столько всего у тебя узнать!..       Возможно только сейчас оба замечают, какую двусмысленную позу приняли во время падения; Клейн использует силу Клоуна на всю мощь, не позволяя собственному смущению отразиться на лице, а Леонард даже не скрывает своего самодовольства — он чертовски рад видеть своего старого друга. «Паршивец, конечно ему это нравится!»       Моретти приподнимается, стараясь не задеть тазом — Богиня свидетельница! — чужие бёдра. Иначе это была бы самая настоящая катастрофа! Но Леонард, чьи конечности давно были освобождены от натиска марионеток, быстро размещает их на спине Клейна, притягивая к себе и прям-таки вжимая в тело в любвеобильных крепких объятьях.       — Ох, Леонард, отпусти!       — Ни за что! — весело-ребячески восклицает Митчелл, щекой прижимаясь к противоположной чужой, и потирается, точно щеночек, наконец дождавшийся возвращения из моря хозяина. Клейн беззвучно вздыхает, смиряясь со своим положением, и окончательно расслабляется в чужих руках.       Чтобы остановить Леонарда от опасной затеи отправиться к водяной мельнице, где тайно планируется взрыв с намерением создать как можно больше жертв, ему было вполне достаточно перевоплотиться в себя, а не тянуть это всё с раскручиванием масштаба ярмарки и созданием бесчисленных бесполезных марионеток, которые и толком не удержали Поэта.       Они так и лежат на полу церкви, неуклюже накрытые краем простыни, всё ещё закреплённого над дверным проёмом. Клейн поворачивает голову, укладывая её на чужое плечо; вслушивается в сердцебиение, китовую песню из глубины океана, и с нежной радостью и умиротворением убеждается, что Митчелл бесконечно уравновешен на данный момент. А также осознаёт, что впервые за долгое время в тот период, пока он числился мёртвым, он наконец-то ощущает в душе покой.       — Леонард, мы всё ещё лежим на каменном полу, — как бы к слову напоминает Клейн, поднимая ладонь вдоль чужого тела по предплечью, медленно укладывая в чужую. Легко, невесомо, а Митчелл сразу же позволяет себе пальцами вцепиться, сжав в нежном жесте.       — Меня это нисколько не беспокоит, — буднично отвечает Поэт.       — Холодно же… — продолжает Клейн, по своему мнению, жалко, поскольку сам не считает приводимые аргументы убедительными.       В ответ он получает более усилевшее объятье.       — Мне даже очень тепло, — и столько радости в голосе, что Клейн не понимает, чего он желает больше: стереть эту самодовольную улыбку одним хорошим ударом или же благодарно поцеловать.       «Удача с тобой, Леонард. Я тоже рад тебя увидеть», — с улыбкой думает Клейн, позволяя себе обнять человека в ответ сильнее, а Митчелл будто более счастливым становится.       Позже Клейн выясняет, что никакой катастрофы на водяной мельнице не было — нарушителей порядка обезвредили ещё до начала ярмарки, а это значит, что Моретти был в неведении больше пяти часов! Что недопустимо для Бога. И что можно было вот так опрометчиво не заявляться перед Митчеллом в своём облике.       Но, быть честными, это всё становится неважным, когда Клейн получает огромное количество жадных поцелуев от страстного Поэта.       И можно сказать, что расследование Леонарда завершилось успешно.

23-24.02.26