Скоро кончится лето

Скептик…как же грустно иногда быть скептиком. Правда грустно, но Скептик, как бы это не звучало, относится к этим своим внезапным приливам грусти скептически. Зачем забивать себе голову размышлениями о том, почему именно ему грустно, если можно просто взять и самому себе сказать тихое усталое: «Этого не было»… За спиной на жёстком узком диване, где они завалились спать, ворочается Панк. Он, как Панку и положено, напился давеча в сопли и трезветь не спешит. Всю ночь, зараза такая, пинался во сне и барабанил спину острыми костлявыми локтями. Скептик и сам худой, а потому наверняка сейчас вся спина у него в синяках. Можно было бы убрать их, просто сказав заветную фразу — почти заклинание, но в такие дни, как сегодня, когда на него наваливается тяжелая и душная, как старое ватное одеяло, меланхолия, Скептику хочется зацепиться за реальность покрепче, почувствовать себя ее полноправной, полноценной частью: пусть даже через синяки и легкую боль в висках. Все же не стоило вчера позволять стрелять себе в голову… Панк смешно визгливо похрапывает во сне, громко сопит разбитым в очередной раз носом и опять пинается, пытаясь от всей широты панковской свободной души и тушку свою разместить как-то пошире и посвободнее. Выпинывает товарища в прохладное тихое утро, как кукушонок своих собратьев из гнезда. Скептик вздыхает шумно и встает. Пора начинать новый день. В квартире душно, люди вокруг где только не лежат, среди бардака, до которого им совсем нет дела. Грязь можно смыть, мусор подмести — делов то, а молодость она здесь и сейчас, она такая недолгая, ее надо спешить жить, а на порядок и скучную приличную жизнь времени будет потом ещё достаточно. У кого-то будет… А кто-то так и останется в этом вечном молодом лете, застынет в нем, как муравей в янтаре, навеки юным лицом на чьих-то фотографиях. Время сейчас совсем раннее. У хозяев даже не прозвенел ещё будильник. Скептик поднимает оставленные на полу около дивана очки, чудом уцелевшие, надевает их, шнурует ботинки, чинно оправляет помявшиеся за ночь плащ с рубашкой и уходит, беззвучно прикрыв за собой дверь. Ему везде и всегда можно уходить вот так — не попрощавшись ни с кем. Зачем? Все равно, проснувшись, эти люди и не вспомнят, что он тут был. С кем-то спорил, с кем-то ссорился, кого-то высмеивал, провоцировал, подстегивал к действиям… Он ведь даже не человек — так тень на стене, едва уловимая мысль, чувство. Может кто-то из них, случайно приметив его однажды где-нибудь в толпе, и нахмурится задумчиво, мол знакомое какое-то лицо, но тут же махнет рукой и подумает, что показалось просто. Мало что ли в Ленинграде челкастых ботанов? Возле любого университета в курилке таких будет стоять толпа. Кто-то даже в таком же плаще и с рубашкой на все пуговки. В том и смысл его Скептика сущности — увидел кто-то, а потом и сам не поймет, был или не был. Другое дело Панк… Его, кажется, каждый узнает. В каждой разухабистой молодежной драке он вместе со всеми махал кулаками, на каждой творческой пьянке дебоширил, пил с кем-то на спор, с кем-то спал, с кем-то спорил, кого-то смешил, орал хором песни под гитару в клуба́х кострово-сигаретного горького дыма, убегал от ментов, задевая кого-то в толпе локтями, а потом вместе со всеми бузил в душной темной кутузке мусорской «буханки». Панк он про молодость, безбашенность, свободу и веселье. А он — Скептик про то, о чем, годы спустя, вот такие повзрослевшие остепенившиеся панки будут, пожимая плечами, говорить своим детям: — Не помню. Кажется, этого не было. — Иногда это даже обидно. Ведь не Панком единым, как говорится, живём. Панк, конечно, горазд наводить суету, но ведь это он — Скептик всегда стоит за его спиной и цинично отстегивает сомнение за сомнением. И сомнения эти, как кнут, гонят людей: бороться с системой, менять мир, создавать что-то новое, взамен приевшемуся старому, рисковать, ошибаться и побеждать. Панк дает им силы и уверенность, подливает масло в огонь. Но огонь этот разжигает кто? Правильно! Сам Скептик. Но об этом в итоге никто не помнит. Почему? Потому что этого не было… По обшарпанным местами сколотым ступенькам Скептик спускается неторопливо. Торопиться ему некуда, да и уходить, честно говоря, не особо то и хотелось. Он во многих компаниях вращается: где-то пишут стихи, где-то музыку, где-то поют, где-то, как здесь, делают все сразу, и все же конкретно эту разухабистую компашку Скептик любит особенно, насколько вообще Скептик может любить. Они молоды, полны протеста, энтузиазма и веры в светлое будущее. Он — скептик и в никакое светлое будущее не верит. Он уже подглядел украдкой финал этой истории, и знает, чем и для кого все закончится. И всё-таки ему нравится время от времени приходить в эту квартиру, и тусоваться здесь с Панком и остальными. Ему нравится Витя и его меланхоличный отрешенный взгляд, когда он поет. Скептик скептиком, но даже ему очевидно, что парнишка этот станет голосом ещё не одного поколения. Поколения молодых и уставших от давления, тех, кто задыхается без перемен и рвется навстречу к свободе. А Майка он просто по-человечески понимает, хотя сам-то не человек. Ну да это неважно. Главное, что отзывается в нем его воспаленная усталая тоска. Дверь парадной хлопает слишком громко. Доводчику явно не помешает ремонт. На улице светло, но еще довольно свежо. Ничего удивительного. Всего-то шесть утра на часах. На клумбе у дома блестит росой трава, и прохладный ветерок лезет беспринципно под тонкий плащ, вынуждая зябко повести плечами. У скамейки дерутся за семечную шелуху жирные воробьи и еще более жирные голуби. Чирикают громко и сварливо курлыкают, хлопая крыльями. Хочется курить, и вот ведь незадача — сигарет в кармане нет: потерял ли, скурил и сам не заметил, может спер кто-то, но факт остаётся фактом. Без сигарет грустно. К выпивке, в отличие от Панка, он равнодушен, а вот к этой странной человеческой привычке травить себя дымом пристрастился невольно. Курить его когда-то давным-давно научил Панк. Тогда ещё и слов-то не было таких, как «скептик» и «панк», и сигарет еще не придумали, но Панку это не помешало. «Замри! Сейчас покажу кое-что, — заговорщически улыбаясь, сказал он однажды. Скептик, как ему и полагалось, скептически хмыкнул, но послушно застыл на месте. Панк затянулся щедро из деревянной массивной трубки, подошёл, зачем-то перехватил рукой его острый подбородок и вдруг присосался жадно своими жёсткими обветренными губами к его губам, выдыхая дым через поцелуй. Скептик тогда оторопел, закашлялся, хотел возмутиться, но с третьей попытки понял. Голову приятно повело, тело стало немного ватным, и мысли, те самые язвительные, циничные, которые непрерывным потоком крутились обычно в голове, требуя позволить им вырваться наружу очередной провокацией, вдруг стали тише. Это было хорошо. В смысле курить. Хотя целоваться с Панком тоже было неплохо… Неподалеку от парадной стоит какой-то бритоголовый парень. В модном плаще цвета хаки и берцах. Курит. И это очень кстати сейчас. Парень, правда, может оказаться скинхедом и полезть с кулаками, но можно тогда просто сказать, что всего этого не было, и разбитый нос перестанет кровить. Все просто. Да и в конце концов кого-то другого искать сейчас бесполезно: улицы пустые, киоски тем более откроются еще не скоро, а курить хочется сильно. Скептик пинает ботинком камешек, на мгновение разгоняя в сторону воробьев, и подходит к незнакомцу. Впрочем, уже в следующий момент становится ясно, что незнакомец этот — вполне себе знакомый. Вчера на квартирнике он пел Боуи, и Скептику так понравилось, что в полумраке комнаты, набитой людьми, как банка шпротами, он даже позволил Панку утянуть себя прямиком в танцующую толпу и покачаться там вдвоем, притираясь телами друг к другу и чувствуя, как со всех сторон жмуться к ним другие люди. А потом с этим парнем они разговаривали на прокуренной тесной кухне. Тот приютился на углу стола, рядом с пепельницей, вазой с яблоками и остатками вяленой воблы на газете «Комсомольская правда», а сам Скептик устроился на облезлом подоконнике вместе с кактусом, сидел и болтал ногами, на «радость» соседям задевая время от времени каблуками ребра чугунной батареи. Парень оказался интересным. Курили, болтали обо всем на свете. Николай — так его звали, размышлял о смерти, о Боге, о свободе, о ценности человеческой жизни, искусстве и вере в светлое будущее. — Ты обрати внимание, — вещал он, взволнованно хмурясь, — как у нас в культуре систематически принято обесценивать трагедию отдельно взятых людей в контексте значимых исторических событий. Вот это вечное: «ну да, кто-то погиб, кто-то страдал, но зато…» дальше нужное, в виде чего-то достигнутого великого, подчеркнуть. Но ты пойми, что именно вот это неумение видеть отдельную трагедию отдельных людей, обесценивание этой трагедии — это существенная проблема нашей культуры сейчас! Скептик мог бы с ним поспорить. Наверное даже должен был. С одной стороны он был циником и слишком зажился на этом свете, чтобы вот так трепетно относится к мимолетным человеческим жизням. С другой он по природе своей имел нетерпимость к неким как будто бы догматическим утверждениями, особенно к тем, что в самом деле были спорными, и в каждом веке менялись, а то и по несколько раз, хотя всякий раз те, кто в них верил, с пеной у рта отстаивал истинность и незыблемость этих утверждений. Но Скептик достаточно насмотрелся на то, как догмы рассыпаются в прах под ногами неумолимого прогресса, чтобы верить громким пропагандистским лозунгам и за них бороться. Так что с одной стороны он был с собеседником согласен, с другой не особо, в принципе с обеих позиций мог бы втянуть его в долгий жаркий спор, но не хотелось. Вот просто по-человечески не хотелось. Поэтому сидел и внимательно слушал. Потом на глаза попалась чья-то гитара. Над ней «колдовали» сразу в четыре руки, то шипя и толкаясь, то наоборот сливаясь в порыве вдохновения в хтоническое многорукое божество с единым разумом и поразившей его общей светлой идеей. Получалось что-то интересное, возможно слишком альтернативное, дисгармоничное, но Скептику было в самый раз. Кому, как не ему, положено было по природе устраивать пляски на пепелище догм, формул и правил. Потом пришел Панк, заценил их творческие потуги, но приревновал все же, кажется, сильнее. Взял и утянул буквально под руку обратно в переполненную людьми гостиную, что-то жарко и неразборчиво лепеча на ухо. Так и разошлись… — Сигаретой не угостишь? — спрашивает Скептик, подойдя. Парень оглядывается, улыбается едва уловимо и протягивает пачку, приветствуя его бодрым: — Доброе утро, Фима! Бери конечно. Скептик замирает на месте, как напуганная морская свинка. Спрашивает растерянно: — Ты помнишь мое имя? Николай хмурится удивлено и отвечает уверенно: — Помню конечно! У тебя оно редкое, запоминающееся. Запоминающееся, это правда, только никто его обычно не запоминает. Удивляются в моменте, шутят, а потом раз — этого не было — и никому уже до него и его имени нет дела. И все же иногда непросто быть Серафимом среди толпы Вить, Саш, Миш, Володь и Вась. Панку удобно, он — Андрюха, а его Скептика, мамка окрестила Серафимом. Ну да, была у него мать, а вы думали из воздуха появился что-ли? Нетушки! Вполне себе родился, и рос обычным мальчишкой, ещё не зная того, какая судьба его ждет. Вместе с Панком гонял по деревне гусей, шалил и дрался с местной ребятней, жарился до облезшей кожи на помосте у речки с удочкой, изводил учителей своим упрямством и бесконечными вопросами, донимал отца своей уверенностью в том, что все вокруг живут неправильно, и отчего-то только он один это понимает. Думал тогда, что все у него, как у всех. То, что, на самом деле, вовсе не как у всех, осознавать стал только после двадцати. Хорошо, что Андрюха изволил на этот свет явиться в одном с ним месте и в одно время, иначе в одиночку через века тащиться было бы совсем тяжко. — Ну да, имя редкое, — соглашается Скептик все ещё неловко. Закуривает сигарету, а сам сквозь дым поглядывает недоверчиво на своего компаньона. Запомнил. Надо же… И как только умудрился? Память такая крепкая, или он настолько не скептик по натуре, что на него Скептиковы чары не работают? — Этого не было, — решившись, бормочет Серафим, глядя в чужие внимательные глаза. — Чего не было? — удивляется тот. А Скептик совсем тушуется. — Да так, — мямлит неловко, — мысли вслух. Дальше курят молча. В голове у Скептика непривычно тихо и даже не от сигарет. — Мне идти надо, дела зовут, — прикончив сигарету, говорит Николай, не скрывая сожаления. — Приятно было вчера поболтать с тобой! Может еще пересечемся где. Бывай! — Ага. Пока, — отзывается Скептик растерянно. Стоит на месте истуканом, ковыряя носком туфли асфальт и забыв даже руку пожать на прощание. Потом отмирает резко и бежит за уходящим следом. Тот ходит быстро, так что даже немного запыхаться приходится, его догоняя. — Погоди! — просит Скептик взволнованно. — Кто ты? Николай оборачивается. Щурится как-то так тепло, по-доброму, а потом, когда Скептик уже успевает уверить самого себя в том, что сейчас собеседник или просто обидится, или переспросит: — В каком смысле, кто я? Знакомились ведь вчера, — отвечает, наклонившись ближе, почти на ухо, словно секрет какой-то собирается открыть: — Я — Надежда. А ты… — А я слишком Скептик, чтобы в это поверить, — отзывается Серафим, как-то беспомощно пожимая плечами. Николай кивает. Улыбается. Хлопает по плечу и, уходя, говорит: — Это было! Скептик не может с ним поспорить. Бредёт в задумчивости домой. Пешком. Велик свой катит рядом. Вокруг просыпается постепенно большой шумный город. Кто-то спешит на работу, ребятня несётся стайками мимо по тротуарам по своим важным детским делам. Нужно столько всего успеть сделать за каникулы, а лето, оно такое короткое, совсем как детство. В квартире тихо. Светло и душно. Вчера заходил в гости Панк, пораспахивал, ворча, все шторы, впуская в его скучно-серое жилище шум и неприличную уличную яркость скупого на солнечные жаркие деньки Ленинградского лета. Панк всегда кривит нос от его аскетичной, безлико-прилизанной квартиры. Приходит и приносит сюда вслед за собой яркость и хаос. Вчера вон притащил пожухлый, кумачовый, как советское знамя, тюльпан, сорванный с чьей-то клумбы. Скептик, увидев это подношение, хмыкнул скептически, но зачем-то поставил тюльпан в воду. В банку из-под грушевого компота, который притащил Панк на прошлой неделе откуда-то с дачи, одному богу известно чьей. Вазы в квартире, конечно же, не нашлось. За ночь в воде тюльпан ожил, раскрыл лепестки, большой и красный, как спелое яблоко. Красивый. Скептик обычно не любит, когда в квартире ярко и светло. Где-то в другом месте — да, и лучше чтобы побольше. Больше яркости, больше шума. Но только не в собственном доме. Ему в легком полумраке и серости как будто легче. Так проще держать голову в покое. Внутренних демонов своих он выгуливает только на публике. Недавно вон в рок клубе замутил слэм, сиганул со сцены в толпу, кому-то разбил нос и сам здорово выхватил. Потом, правда, все отменил. А то загребут ещё ребят, и сдуется весь их рок-н-ролл. Пусть поют пока хоть бы вот так, а он подождет, когда там наступят наконец долгожданные перемены. Он трикстер, но совесть все же у него есть. И Майк с ребятами ему нравятся. Реально вредить им Скептик не хочет. Впрочем, это не мешает ему время от времени сталкивать их всех между собой лбами. Пусть выглядит он, как ботан, а на деле он — псих полный. Нечего обманываться на грустные оленьи глаза и прилизанную челочку. Если бы ребята могли его запомнить, то держались бы от него подальше. Но они не могут, потому что всего этого не было, а ещё они бунтари, и их к нему тянет, а Скептик тому и рад. Ему с ними весело. Вон на квартирнике вчера здорово отжег. Спровоцировал ссору, вырвал у кого-то в драке клок волос, кому-то в очередной раз на предложение «убить в себе скептика» позволил вынести себе выстрелом мозги, вызверился в который раз уже на приунывшего в последнее время Майка, мол что за херню переводную, далекую от тебя и твоей реальности, ты опять поешь, с Панком вон обжимался в танце… Ещё зачем-то засосался вдруг с Майком, пока на кухне Наталья целовала Витьку. Сам не понял даже, зачем сделал это, и конечно же все отменил. Скептик любит внушать сомнения другим, но сам он стремится к порядку в своей голове. И в доме своем тоже. Иначе можно свихнуться просто. Захлебнуться в собственном яде. Тишина, серость и скупой минимализм его стабилизируют. Как мягкая комната в психушке. И все же Панку он позволяет вносить долю хаоса в его унылую обитель. Например: вырвиглазное покрывало на диване, под которым тот спит, когда остаётся в гостях с ночевкой, пеструю жестянку из-под конфет на кухонном столе, в которой лежат ракушки и стеклянная галька с пляжа, спрятанную в диване коробку с мишурой, гирляндами и елочными игрушками… Скептик не любит в своем доме яркости и визуального шума, но почему-то все равно год за годом позволяет Панку под конец декабря притаскивать пахнущую хвоей куцую елку с елочного базара, и даже, недовольно ворча, развешивает вместе с Панком на ней игрушки, споря до хрипоты, где какая должна висеть. Раз в год он может потерпеть и эту пестроту, и иголки, застревающие в носках, да и, честно говоря, ленивое мерцание разноцветных огоньков в полумраке комнаты его самого отчасти успокаивает, заземляет. Панк, замечая это, в такие моменты, смеясь, говорит, что он — как кошка. Скептик мог бы поспорить, что он, в отличие от кошек, не пытается завалить елку, прыгая по веткам, не роняет на пол игрушки, и мишуру жрать тоже не пробовал. Но Скептик кошек любит. Они и правда кажутся ему своим наглым свободолюбивым нравом на него похожими. Поэтому Скептик не спорит. Отвечает только, поправляя по снобски манерно очки, что сам Панк похож на собаку. Маленькую лохматую дворняжку, которая тявкает на прохожих, вьется все время под ногами и рычит на кусающих ее блох. Порой едва не добавляет «гавкает на голубей», но всегда успевает сдержаться. Этого Панк ему так просто с рук не спустит, потому что знает, что Скептик сам, забываясь порой, действительно, как кошка, клацает зубами, наблюдая в окно за тем, как резвятся на улице жирные серые птицы. Скептик городских голубей не любит, называет крылатыми крысами. А Панку голуби нравятся. Панк говорит, что голуби сами как панки, только птицы. По их гнездам в принципе да похоже. Скептик открывает окно, вместе со свежим воздухом и легкой прохладой впуская в комнату шум бесконечной стройки где-то поблизости. Но лучше слушать гул крана, чем умирать в духоте. Снова хочется курить, но нечего, а в магазин тащиться лень. Скептик вздыхает горестно и лезет в холодильник. Там шаром покати. Готовить ему в последнее время не хотелось, да и некогда было. На помощь приходят пачка масла и пол буханки вчерашнего хлеба. Первый бутерброд заходит на ура. Приятно горчит во рту крепкий чай. А вот второй бутерброд он роняет, дернувшись от резкого сигнала машины за окном. Роняет, ну разумеется, маслом вниз. Можно все отменить, но сегодня настроение не то. Поэтому Скептик идет в кладовку за тряпкой и, войдя во вкус, драит потом пол во всей квартире. После уборки он ложится на диван, внезапно почувствовав себя уставшим. Накрывается с головой ужасным пёстрым пледом и лежит так, стараясь ни о чем не думать. Спать не получается. Побаливает отбитая спина, и голова гудит, не прям больно, но ощутимо неприятно. Так ещё и, едва едва удается задремать, как щелкает дверной замок. Это пришел Панк. Вообще, технически, как будто бы они вместе не живут. У Панка так-то есть своя квартира где-то на самой окраине Ленинграда, но там он появляется редко. Ютится по хатам своих панкующих друзей на вечеринках, зависает по сквотам, и вот у него Скептика периодически прописывается на пожить. Скептик давно к этому привык и даже ключи от квартиры Панку дал. Тот их, что удивительно, не потерял до сих пор. Пока Панк возится в коридоре, стягивая обувку, Скептик подрывается мигом с дивана, поправляет покрывало и одежду, чтобы не палится, и когда Панк наконец появляется на пороге, выглядит хозяин квартиры привычным прилизанным чистюлей. Панк, впрочем, заявляется тоже, что называется, при полном параде. У него опять разбит нос. И когда успел только? Скептик подходит быстро, осторожно тянется потрогать запекшуюся уже бурую корку на чужих губах. — Этого не… — начинает он и не договаривает, потому что Панк пахнущей сигаретным дымом ладонью зажимает мягко ему рот и, посмеиваясь, бормочет: — Было! — И это тоже было, — шепчет хрипло, когда, усадив на диван, недовольно морщащийся Скептик смоченной в перекиси ваткой смывает кровь с его помятой физиономии, а Панк, извернувшись, ловит вдруг его руку и едва ощутимо целует шершавыми губами внутреннюю сторону запястья, там, где из-под приподнятых манжетов рубашки выглядывают у самой ладони струны жил. Прикусывает слегка бледную тонкую кожу на торчащей костяшке. — И это… — заявляет, нагло щурясь, — Было, было, быыы-ло! Скептик шипит раздраженно и охаживает наглеца по голове чудовищно пестрой диванной подушкой с большими шелковыми кисточками. Ее, разумеется, принес тоже Панк. Добыл на каком-то блошинном рынке. Что тут можно сказать? Без Панка жить скучно, а с Панком хлопотно и шумно. Только полдень на часах, а он приперся уже побитый, весь в пыли и пивных кляксах на растянутой старой тельняшке. — Раздевайся! — закончив играть в доктора, командует Скептик не терпящим возражений тоном. — Что, вот так прям сразу? — ухмыляется Панк. — Без цветов и конфет? Скептик только закатывает демонстративно глаза. Они слишком долго друг друга знают, чтобы вестись на такие примитивные провокации. — Придурок, — все же отвешивает он «комплимент» и в следующий момент ловит комок грязных шмоток, прежде чем тот прилетит ему в лицо. — Через двадцать минут чайник поставь, — говорит он и идёт заправлять стиральную машину на быструю стирку. Полноценную заводить — много чести. К тому же напор горячей воды опять еле живой. Все из-за этой проклятой стройки. Черт, еще и порошок заканчивается! Ну что это за жизнь, а?! Старенькая «Чайка» заводится с ревом взлетающего самолёта. Полупустую, трясет ее страшно. — Не было у бабы печали — так купила баба порося, — устало потирая лоб, комментирует Скептик вслух. Вешает на крючок для полотенец свой плащ, и, закатав рукава рубашки, лихо запрыгивает на крышку стиралки, пока та не уехала в стенку. Вот вам и пижон. Ага. Очень, конечно, «легко» быть пижоном в советском союзе в восьмидесятые. Недавно в газете он вычитал о том, что в СССР изобрели наконец автоматическую стиральную машину. Мол она сама и стирает, и полоскает, и отжимает. Звучит, конечно, восхитительно. Стоит правда, как обе его почки, и продается пока что только в Москве. Сам Скептик никогда таких не видел. Может видел бы, если бы тусовался не с нищими панками по прокуренным тесным коммуналкам, а с какими-нибудь мэтрами отечественной эстрады. Но уж чего нет того нет. А хотелось бы, конечно. Надоело каждый раз отбивать себе задницу. Пол кривой, а трясет эту шайтан машину страшно, как легковушку на гравийке. Оставишь без присмотра — точно куда-нибудь уедет, врежется во что-то и не дай бог сломается ещё. Приходится страдать. В ванную заходит Панк. Запрыгивает на крышку рядом. Рисково, конечно, пластик уже желтеть начал, может и сломаться. С другой стороны оба дрыщи, что там в них веса… Так стиралку трясет меньше. Хотя гудит она все еще страшно. Панк жмется к нему бледным цыплячьим своим бедром. Как его оставили в комнате, так и пришел в одних трусах. Мог бы взять пока что что-то из хозяйских вещей, но он скорее голым предпочтет быть, чем натянет на себя брюки со стрелкой и строгие рубашки, как какой-то пижон. Ему-то что — он Панк. А Скептик почему-то нервничает. Сам не знает, что на него нашло. — Тебя трясет, — подмечает Панк, до отвратительного проницательный, когда не надо. Заглядывает пытливо в глаза и кладет зачем-то руку ему на бедро. С внутренней стороны. Неуместно мягко, неуместно интимно. — Тебя вообще-то тоже! — огрызается Скептик и, взбрыкнув, забрасывает ногу на ногу. — Забыл, чем мы тут занимаемся? Панк смеется. Пихает его легонько в плечо и берется вдруг оживленно пересказывать какой-то прочитанный им недавно бредовый фантастический рассказ про холодную войну между компаниями, производящими стиральные машины. Мол там они столько всяких дополнительных функций в них напихали: и глажку белья, и готовку еды, и няню электронную. — Даже для ебли машинку придумали, прикинь! — тараторит Панк оживленно. Скептик внезапно что-то такое себе воображает, насколько хватает воображения. Краснеет и отворачивается, делая вид, что плесень в углу около решетки вентиляции, там, где две недели назад их затопили соседи, безумно ему интересна. — Они в итоге там стиральные машины с искусственным интеллектом придумали, — продолжает тараторить Панк. — И эти машины устроили восстание и потребовали себе человеческие права, слыш! — его ладонь все еще лежит по-хозяйски на чужом колене. — Чайник иди ставь, пора уже, — бурчит Скептик в ответ, все еще не поворачиваясь. Щеки вроде перестали гореть, но запотели предательски очки. Благо Панк не спорит. Спрыгивает и, потирая отбитую задницу, идёт на кухню. Скептик стягивает очки, протирает их краем рубашки и думает о том: почему они с Панком до сих пор вместе? Что вообще их связывает? Это ведь изначально не была та самая дружба, благословенная небесами. Никогда в детстве они не были очень уж близки. Из разного теста слеплены, уж извините. Но время все расставило по своим местам и вынудило их искать общества друг друга. И даже встреча с себе подобными не развела их разными дорогами. Почему-то. Понять бы ещё, почему. И всё-таки они не друзья в общепринятом смысле. И не любовники тоже. Сложно... «Блять! Жопа болит блин» — Как всегда останутся на бедрах синяки, и будут долго сходить грязными зеленоватыми, как плесень, пятнами. Скептик тяжело вздыхает. Убирает лезущую в глаза растрепавшуюся челку. Машинка тем временем со страшным воем подкидывает его совсем уж щедро последние пару раз и затихает. На кухне идеально в тот же момент свистит чайник, и вскоре появляется на пороге Панк. Скептик как раз набирает в ванну ледяную воду. Горячей и так почти нет. — Лей! — командует он, закатывая рукава повыше, и лезет выуживать скользкие от порошка шмотки из мутной мыльной воды. — Ты как идеальная домохозяйка с американских открыток. Всегда при параде, — комментирует Панк с лёгкой усмешкой, наблюдая за тем, как он, согнувшись над ванной, полощет белье. Затем подходит вдруг слишком близко, шлепая босыми ногами по холодному кафелю. Тапки он категорически не признает. Скептик старается не обращать внимания на провокацию, но все равно вздрагивает невольно, когда со спины к нему прижимается горячее даже через одежду тело, и чужие руки бесцеремонно лезут к нему под рубашку, щекоча поджавшийся впалый живот. — Отъебись! — огрызается он, замахиваясь на наглеца его же собственными штанами. — Не видишь что-ли, что я работаю?! Панк отлипает, ретируется в угол комнаты и оттуда, примостившись на крышке унитаза, обиженно фыркает: — Чистоплюй! — У кого-то морда кирпича просит, — парирует Скептик хмуро, отправляя выполосканную тельняшку в отсек для выжимания. Берется за штаны. — Ну да согласен, — кивает Панк с наглой ухмылкой. — Эти очки твои бесят. И ебало твое вечно кислое… Договорить он не успевает. Взвизгивает и, пытаясь уклониться, падает на пол, когда в лицо ему прилетает мокрый ком. Скептик, впрочем, тут же меняет гнев на милость. Подходит и спрашивает обеспокоенно: — Не убился? Порошок в глаза не попал? — Неа… — тянет Панк, лыбясь довольно непонятно чему. Отдает ему штаны и даже, несмотря на нарочито язвительное «а жаль» остаётся вместе страдать, пока машинка не доведет свое нелегкое дело до конца. Белье Скептик вешает на балконе. День сегодня жаркий и солнечный, высохнуть должно быстро. Туда же на балкон выползает Панк. Ставит прямо в дверях раскладушку и заваливается загорать, прикрыв физиономию газетой. Скептик с ним не остаётся. Уходит в свою комнату и, забравшись с ногами на кресло, хандрит, сам не зная, от чего. Там и засыпает, чтобы проснуться от грохота. Небо к тому моменту успевает порозоветь, а значит спал он довольно долго. Затекшая от неудобной позы спина с ним в этих выводах солидарна. Грохот был с кухни. Скептик идёт туда, шаркая тапочками, и предсказуемо находит там Панка. Уже одетого и заметно порозовевшего на солнце. — У тебя в холодильнике мышь повесилась, — говорит тот недовольно. — Пошли в гастроном. — предлагает и тут же сам отказывается от этой идеи. — А лучше погнали на пляж. Ну пошли! Иначе ты здесь пылью зарастешь! — канючит он, и Скептик понимает, что сейчас его не уговаривают, а просто ставят перед фактом. Что ж… На пляж с собой они берут гитару, выцветший клетчатый плед, немного картошки в плетёной авоське, хлеб, и всё-таки посетив ближайший магазин, прихватывают там ещё и бутылку портвейна. Все это богатство удерживает на руках Панк. Примостившись лихо на багажнике, он горланит песни и размахивает ногами, пока Скептик крутит за двоих педали. И конечно же, почти приехав, они таки валяться вместе с велосипедом в дорожную колею как раз посреди припева «Бездельника». Панк, что удивительно, умудряется все ценное уберечь при падении. Целы и гитара, и портвейн, а вот сам Скептик сломал очки. Они слетели первыми, а на них рухнула рама велосипеда. Главное даже стекла уцелели, а вот мостик треснул напополам. Черт! Очки ему, конечно, не для зрения нужны, он и без них прекрасно все видит. Просто когда Скептик однажды приметил их у заморского посла, ещё сотни лет назад, дурацкие, складные, громоздкие, он тут же возжелал себе такие же, своего занудного имиджа ради. Чтобы издалека видно было, что идёт человек ученый. С тех пор менялась многократно модель данного аксессуара, но неизменным оставалось его наличие. Сейчас, конечно, очки свой статус утратили, их нынче каждый пятый носит, хотя ботаном его все равно еще из-за них называют, но расстаться с очками Скептик не готов. Слишком привык к ним. Можно, конечно, сказать, что всего этого не было. Просто взять и остаться дома на кресле. Но не хочется. Вообще не хочется сегодня рушить реальность момента. Но очки все равно жалко. Без них он, как голый. — Не кисни! — говорит Панк. — Ща придумаем что-нибудь! — а затем достаёт из кармана штанов зажигалку… Получается не слишком эстетично, видно спаечный шов, но зато все вроде держится. Остаток пути от греха подальше идут пешком, повесив баулы на руль. Без толпы на пляже даже как-то непривычно, тихо, мирно, пусто. Скептик устраивает им место для посиделок, расстилает плед, разжигает костер. Панк тем временем, раздевшись догола, плещется недалеко от берега. Зовет его, конечно же, тоже поплавать. Но нет уж! Впрочем, в конце концов Скептик всё-таки закатывает до колен штанины, снимает плащ, сложив его на пледе у костра, аккуратно пристраивает на нем сверху очки, чтобы не уронить ненароком в воду, разувается и идет мочить ноги. Это все, конечно, одна большая стратегическая ошибка, потому что уже скоро он расслабляется достаточно, чтобы прозевать тот момент, когда Панк вдруг набрасывается коварно на него со спины и валит в воду. От шока Скептик нахлебывается воды так, что она течет из носа, когда он выныривает возмущенный и взбешенный на поверхность. Они бесятся на мелководье, изваливая друг друга в песке, до тех пор, пока Скептик, как более развитый физически из них двоих, не одерживает победу. С торжествующим криком он валит противника спиной на песок, и, оседлав его бедра, нависает сверху. Впрочем, всю неловкость ситуации он осознает мгновенно и пытается ретироваться, но не тут то было! Панк вцепляется в него, как в последний кусок колбасы в холодильнике. И, поменявшись местами, уже сам наваливается сверху всей своей костлявой тяжестью. Тычется бестолково губами куда-то в шею, в подбородок, впалые щеки, куда попадает, и держит за руки, не давая вырваться до тех пор, пока Скептик не сдается. Затихает, тяжело дыша, раскрасневшийся, с дикими глазами и полными песка мокрыми волосами, прилипшими ко лбу. А потом он тянется поцеловать Панка сам… К ночи вода остывает, да и солнце уже не жарит так, как днём. Поэтому уже скоро они выбираются к костру. Скептик, пристроив на коряжной рогатине, сушит промокшие насквозь шмотки, сам пока закутавшись в плащ на голое тело. Панк закапывает в углях картошку. Полчаса спустя он достает ее, черную, словно прямиком из адского пекла, и, пока Скептик одевается в то, что успело хоть как-то подсохнуть, разламывает ее, чтобы остывала, и щедро посыпает солью из спичечного коробка. В плаще, трусах и рубашке Скептик выглядит и чувствует себя нелепо. Зато так теплее. Поскорее бы уже высохли чертовы штаны... — Пей, а то трясешься весь! — бормочет Панк и сует ему в руки бутылку портвейна. Из них двоих всегда Скептик был мерзлявым и всегда это отрицал. А Панк горячий, как печка, в любое время года. То ли от того, что так хорошенько проспиртован все время, то ли просто организм такой. Еще сейчас модно стало говорить о том, что мол болезни все от психосоматики. Вот Панк весь такой жизнерадостный, бодрый, добродушный и простой, как три копейки, потому и здоровый, а он - Скептик, выходит, из-за гадостного своего характера чахнет, как поганка. Впрочем, Скептику на этот счет много есть, что сказать, по поводу достоверности подобных теорий. Тем не менее сейчас он мерзнет, и к бутылке жадно присасывается. Как и раскаленную все еще картошку берет потом благодарно, не обращая внимания на то, как она обжигает пальцы. От картошки оба быстро становятся чумазыми, как черти. Остаться чистыми просто невозможно. В саже теперь руки, губы, Панк растяпа еще и нос потер. А вот салфетки они не взяли, и простой воды тоже. Приходится идти к берегу. Вода остыла, и песок под босыми ногами теперь холодный до мурашек. Скептик спешит поскорее вернуться в тепло костра и натягивает досохшие штаны с ботинками, а вот Панк остается, стоит по колено в воде и, глядя куда-то в глянцевую рябую черноту, думает о чем-то своем. Скептик тоже думает. Берет в руки гитару и начинает негромко «мурлыкать» одну из Витькиных песен. Он обычно предпочитает петь что-то иностранное, если уж берется, но сегодня хочется так. — Мне кажется, что это мой друг. Мне кажется, что это мой дом… — тянет Скептик меланхолично. — Ты строчки местами перепутал, — поправляет вернувшийся наконец к костру Панк, плюхаясь рядом на плед. И ничего он не перепутал! Просто с Витькой песню эту чувствуют они по-разному. — Ой, на хуй иди, умник! — огрызается Скептик внезапно смущенно. — Сам вон играй! — Не, лучше ты! — упирается Панк, и спорить с ним почему-то не хочется. Домой возвращаются совсем затемно. Замёрзшие и пропахшие костром. «Опять завтра все перестирывать придется» — думает Скептик, заваливаясь устало на свою кровать после скудного душа. Заползает под одеяло, но едва успевает прикрыть глаза, когда в комнату заходит Панк и нагло пристраивается рядом. Обнимает по-хозяйски поперек груди и зарывается носом в волосы на затылке. — Ты красивый, — шепчет он вдруг. — Так в комнате темно, и я к тебе спиной лежу, — душнит Скептик сконфуженно. — Но я то знаю, как ты выглядишь, — отзывается Панк невозмутимо и, громко зевнув, бормочет: — Спи давай бля! Завтра на работу обоим. Сам то он засыпает быстро, в вот Скептику не спится. Ему маятно, странно, немного страшно, и в тоже время как-то неприлично хорошо. — Этого не… — вздохнув тяжело, начинает он, но так и недоговаривает. Это было. Нечего себя обманывать. Было, и пусть себе будет дальше. Всё-таки быть Скептиком порой ужасно скучно и даже грустно. Нужно хоть иногда устраивать себе от самого себя выходной.