Сломанный

Жан затаил дыхание, когда Рико приблизился — каждый миллиметр воздуха между ними стал вязким, ядовитым, его было физически трудно вдыхать, словно лёгкие заполнялись не кислородом, а страхом. Он чувствовал дыхание японца на своей шее — горячее, ровное, спокойное — и от этого спокойствия внутри всё обрывалось и падало в ледяную пустоту. Он чувствовал эту улыбку, даже не видя её; она висела в воздухе, невидимая, но осязаемая, как лезвие у горла. От одного лишь знания, что она там, внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Медленно, ценой нечеловеческих усилий, заставляя себя не думать о том, что он увидит, Моро поднял глаза — и пожалел об этом в ту же секунду. Он увидел не просто злость. Он увидел наслаждение. Чистое, голодное, почти эстетическое наслаждение хищника, который ещё не решил, как именно будет терзать пойманную жертву, и смакует предвкушение. В зрачках Рико плескался тёмный интерес, и Жан почувствовал себя насекомым под стеклом — ещё живым, но уже обречённым. Рико упёрся ногой в его плечо — в то самое, которое горело тупой, ноющей болью после вчерашнего, где под кожей перекатывалась горячая пульсация гематомы, — и с усилием вдавил тело Жана в стену. Камень впился в ссадины на спине, и мир сузился до одной точки давления, которая разрасталась, пульсировала, грозя раздавить кости. Рико молчал. Эта тишина была хуже крика — она давила на барабанные перепонки, заполняла голову гулом собственной крови, стук которой отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев. Жан знал, как он сейчас выглядит со стороны: дрожащая, сломанная кукла с рваным, сиплым дыханием, в синяках, которые цветут по всему телу лилово-жёлтым, переходя в багровый, с порезами, что ещё даже не думали заживать и саднили при каждом движении. Морияма был доволен. Он медленно поднял руку, и когда его пальцы сомкнулись на лице Жана, сжимая челюсть до хруста, до боли в зубах, Моро показалось, что череп сейчас треснет, как орех, и мысли разлетятся в пыль. — Эх, Жан... Моё ты безмозглое животное. Я думал, ты усвоил урок в прошлый раз? — В голосе японца не было и намёка на сожаление. Только скука и лёгкое любопытство: как долго эта игрушка сегодня продержится, сколько интересных звуков она издаст? Жан смотрел в его глаза и тонул в них. Он увидел свой собственный ужас, отражённый в зрачках Рико, — маленькую, корчащуюся фигурку с расширенными зрачками — и от этого зрелища кровь застыла в жилах, превратившись в ледяные иглы. Рико улыбнулся в ответ — медленно, хищно, одними уголками губ, от чего внутри у Жана всё перевернулось, желудок сжался, и к горлу подкатила тошнота. — Да. Я помню. — Слова вырвались сами, быстрые, сбивчивые, жалкие, голос сорвался на сип. Он почувствовал, как нога на плече вдавливается сильнее, разрывая капилляры, рисуя под кожей новый синяк, и боль от этого давления отозвалась во всём теле. — Тебе не давали возможность говорить. — Каждое слово Рико падало, как удар молота, разнося вдребезги остатки самообладания. Жан понял всё по этому тону. Сейчас начнётся. Сейчас его снова будут ломать. Не просто бить — ломать, выворачивать наизнанку, стирать. Он замер. Паника накатила липкой, удушающей волной, заливая лёгкие, не давая вздохнуть. Сердце заколотилось где-то в горле, выскакивая из груди, лёгкие сжались, отказываясь вдыхать, и каждый вдох давался со всхлипом. Это было невозможно контролировать — страх управлял телом, заставляя дрожать крупной дрожью. Сознание сузилось до одной единственной мольбы, которая вырвалась наружу помимо воли, из самой глубины, где ещё теплилась надежда: — Рико... Пожалуйста... Это стало ошибкой. Рико остановился. Он смотрел на него пару секунд, смакуя момент, как гурман смакует редкое вино, — и в этом взгляде не было ничего, кроме ледяного, голодного интереса. А потом он отошёл назад, пропуская вперёд одного из Воронов. Кевин получил приказ выйти. Дверь захлопнулась, отрезая путь к спасению, и звук этот был похож на захлопнувшуюся крышку гроба. — Конечно. Ты же молодец, да? Выполняю твою просьбу. — Голос Рико донёсся уже из-за двери, приглушённый, но от этого ещё более издевательский. Моро остался один на один с Вороном. Где-то глубоко внутри ещё теплилась мысль, что он сможет выбраться, если постарается, если соберёт остатки сил, но сил не было — только ватная слабость в ногах и дрожь. Он попытался ползти, цепляясь пальцами за каменный пол, сдирая ногти в кровь, но чьи-то руки схватили его за лодыжки, дёрнули назад, переворачивая на спину, и весёлый смех, полный предвкушения, резанул по ушам, ввинчиваясь в мозг. Одежду с него сдирали с лёгкостью, с какой сдирают кожуру с фрукта, — грубо, с треском, пуговицы разлетелись, ткань затрещала по швам. Жан смотрел в глаза напротив — они блестели от веселья, от охотничьего азарта, и в них не было ничего человеческого. Он хотел закричать, позвать на помощь, но из горла вырвался только сдавленный хрип, когда в него вошли, разрывая плоть изнутри, без подготовки, без смазки — сухо и жестоко. Боль была настолько острой, что на мгновение он перестал видеть — только белые вспышки перед глазами, которые взрывались и гасли, оставляя после себя черноту. Он закричал — на этот раз получилось, крик вырвался наружу, высокий, отчаянный, но его тут же заглушила ладонь, зажавшая рот. А потом к первому присоединились другие. Их становилось всё больше, они выходили из тени, материализовались из воздуха. Руки, губы, зубы — они были везде. Его кусали до крови, впиваясь в шею, в грудь, в бёдра, оставляя синяки, которые тут же накладывались друг на друга, превращая тело в один сплошной синяк, в кусок мяса, в котором пульсировала боль. Кто-то схватил его за волосы и с силой дёрнул голову назад, открывая горло для новых укусов. Кровь медленно стекала по шее, по рукам, по ногам, оставляя липкие, тёплые дорожки, и запах железа заполнил комнату, смешиваясь с запахом пота и страха. Ладони обжигали, царапали, сжимали, оставляя красные полосы на коже. Он чувствовал, как его разрывают на части изнутри, как чужое тело входит в него, причиняя невыносимую боль, и это было так невыносимо, что слёзы хлынули сами, без спроса, смешиваясь с кровью на губах. Это подбодрило их ещё больше. Кто-то рассмеялся, кто-то с силой сжал его горло, перекрывая доступ воздуха, и Жан захрипел, задыхаясь, ловя ртом воздух. — Смотрите, он плачет! — услышал он чей-то голос, полный веселья. — Как девочка, — добавил другой, и новый удар пришёлся по лицу, разбивая губу. Жан перестал сопротивляться. Тело больше не слушалось, оно было чужим, ватным, принадлежащим им. Он смотрел в потолок, где плясали тени, и пытался отделиться от происходящего, уйти внутрь себя, в тёмный, тихий угол, где нет боли. Но боль не отпускала — она врывалась в каждую клетку, заставляла дёргаться, выгибаться, кричать, когда сил на крик уже не было, и из горла вырывался только сиплый, сдавленный вой. Рико сидел в кресле и наблюдал. Он смотрел на то, как корчится тело француза, как его рот открывается в беззвучном крике, как стекает кровь, смешиваясь с потом и слезами, образуя липкую грязь на полу. Он наслаждался этой картиной. Он любовался ею, как искусствовед любуется шедевром, отмечая каждую деталь: дрожание пальцев, судорогу в ноге, закатившиеся глаза. Время от времени он подавал знак, и насильники менялись, чтобы никто не уставал, чтобы пытка длилась бесконечно. А Жан в этот момент умирал. Не физически — сердце всё ещё билось, лёгкие всё ещё вдыхали воздух, — но внутри него что-то безвозвратно ломалось, гасло, проваливалось в чёрную бездну. С каждой новой секундой, с каждым новым вторжением он терял себя, своё имя, свою личность, превращаясь в просто тело, в объект, в вещь. Он смотрел в потолок, чувствуя, как по ногам стекает что-то тёплое и липкое — кровь, смешанная с чем-то ещё, — и из последних сил шептал одну единственную молитву: чтобы это прекратилось. Чтобы он просто перестал быть. Чтобы его больше не было. Чтобы сознание погасло навсегда и не фиксировало больше этих прикосновений, этих запахов, этих голосов, которые звучали у самого уха, шепча грязные, унизительные слова. Но сознание не гасло — оно цеплялось за реальность, фиксируя каждую новую порцию боли, каждое новое унижение, и это было самым страшным наказанием.