Меньше, чем вечность

— Дальше живым пути нет, — говорит птица с хищным девичьим лицом, исполосованным шрамами, со стальными лезвиями вместо перьев. — Да, — говорит Пьер Кошон. — Я знаю. Не так уж много живого осталось в нём. Будто всё выгорело в страшном пламени, разгоревшемся из единой искры и охватившем всю Францию. О том ли пламени говорил ты, святой Михаил? Того ли желал Господь?.. Пьер Кошон разглядывает собственную руку. Кончики пальцев белёсые от инея. Тонкие линии на подушечках — морозные узоры. — Я знаю, — повторяет он и опускается на колени в пепел, толстым, жирным слоем укрывший землю. Словно первый снег. Он слышит короткое лязганье стальных перьев, то Птица-Война спускается к нему с перил моста. Острые когти царапают кожу, когда она почти ласково поддевает его подбородок. — По старой дружбе, — доверительно шепчет она, — по доброй памяти о той крови, коей меня веками поили такие как ты. Я дам тебе пять минут — на прощание. Пять минут, но ни секундой больше. Когда она облизывает губы, девичье лицо кривится, и шрамы — неровные швы, что-то глядит из-под них, что-то рвётся наружу, Пьер Кошон вглядывается пытливо, но птица кокетливо прикрывается краем крыла. — Если только? — медленно спрашивает Пьер Кошон. Силы небесные ли, адовы — те же торгаши, любое желание имеет свою цену. Сумей только уплатить. Пепел укрывает плечи святейшего епископа траурной епитрахилью. — Ты оживишь их, — шепчет дивная птица ему на ухо. От неё пахнет кровью и тленом. — Я славно пировала, но вся Франция — и для меня чересчур. Оживи их — если в тебе осталась хоть капля милосердия да толика веры. Помолись в последний раз, но только по-настоящему, от всего сердца. Сумей простить. Пьер Кошон молчит. Отсчитывает секунды застывшее время. Между тихих берегов влечёт свои воды Луара — не живая и не мёртвая. Ну же, Пьер Кошон, выбирай. Тысяча невинных жизней, отнятых за одну. Не такой уж и сложный выбор. — Нет, — говорит Пьер Кошон наконец. Птица отшатывается с возмущённым клёкотом, острое перо оставляет царапину на щеке. — Пять минут — больше, чем ничего, — говорит она. — Подумай хорошенько, святейший епископ. От её голоса ломит виски, почти так же, как от давящей близости Гласа Господнего. Но Пьер Кошон теперь знает боль куда страшнее. Как сказать ей, бессмертной, что есть вещи, которые простить невозможно, страдание, которое невозможно умерить, горе, что нельзя пережить, — и месть, о коей он не сожалеет ни секунды? И если он хоть немного знает Джона Тэлбота… — Пять минут — меньше, чем вечность. — Пьер Кошон слабо улыбается. Он слышит голос раньше, чем видит знакомую фигуру на другом берегу. Луара расстилается до самого горизонта, но только она разделяет их, и теперь он видит Джона Тэлбота так ясно, будто тот стоит в двух шагах. Он мгновением раньше угадывает каждый жест: небрежный поклон, взмах беретом. То, как непринуждённо маршал садится на своём берегу, подогнув одну ногу. Луара истончается до нити, до длины взгляда, мгновения между ударами сердца. — Доброго дня, мессир, — мурлычет Джон Тэлбот. И церемонно склоняется, когда Пьер Кошон протягивает руку, словно для поцелуя. Может быть, тягучий медленный ветер мира мёртвых доносит до него запахи пепла, инея, ладана… Какая страшная зима ждёт эту землю. Птица-Война смотрит на них, переводит взгляд с одного берега на другой. Перья её — гневно встопорщенные острия пик. — Убирайся отсюда! — клекочет она, распахнув крылья, окровавленные изорванные знамёна, над Пьером Кошоном. — Живому не место здесь! Пьер Кошон вздёргивает подбородок. — Так прогоните меня отсюда, мадам, — ядовито шипит он, словно кто-то плеснул воды на не успевшие остыть угли. — Честный поединок, что может быть проще? Кем бы ни был он, кем бы ни стал теперь — разве сумеет он, не державший оружия в руках, одолеть саму Войну? Стальная птица с лязганьем складывает крылья — звон гимнов, стоны раненых, плач вдов — и клекочет. Пьер Кошон не сразу понимает: она смеётся. — Ты умён, святейший Кошон, — выдыхает Война, отсмеявшись. — И может, и не храбр, но у отчаянья вкус едва ли хуже. И всё-таки я не стану биться с тобой. — Ваша воля, миледи, — весело окликает её Джон Тэлбот с другого берега. — Но и мы не уйдём отсюда. Война поводит крылом, стряхивая вездесущий пепел, и досадливо смотрит на него через плечо. — Разве вас, милорд, не ждут ваши новые войска? — Уж наверняка, — любезно соглашается Джон Тэлбот. У него довольный кошачий прищур, но в голосе впервые звучит лёд. — Но, простите мне дерзость, миледи: какое мне до того дело? Они замирают: три недвижные статуи в хрупком равновесии. Война демонстративно поднимает крыло, будто щит, закрывающий проход по мосту. — Полагаю, переговоры зашли в тупик? — Пьер Кошон вкладывает в голос весь яд, разъедающий его сердце изнутри. И, может статься, ему в самом деле недостаёт милосердия, но зато он дьявольски терпелив. И это, вкупе с маршальской страстью нарушать правила, нестоящие соблюдения, приносит опасные плоды. Они с Джоном Тэлботом — два невозможных упрямца, целенаправленно ведущие к пату партию, предречённую, может статься, самим Небом. Но, думает Пьер Кошон, чего стоит само Небо в сравнении с этим человеком?.. Луара — необозримая ширь, проходящая в игольное ушко. — Какая жалость: нам некуда торопиться, миледи, — беспечно говорит Джон Тэлбот. — У нас впереди вся вечность. И если только можно видеть тебя, можно слышать твой голос, если только можно разделить эту вечность с тобой — не столь и страшна эта мука. Джон Тэлбот, поймав взгляд, улыбается и шлёт через сизые воды воздушный поцелуй. Пьер Кошон подставляет ладони. В них, как и прежде, нет ничего, кроме пепла да инея, и всё же… Проходит несколько долгих секунд — или, может, это вечность мелькает как миг, им ли теперь судить. Птица-Война негодующе фыркает, запрокидывает голову, будто просит терпения и сил. И неохотным, тягучим движением складывает крыло.