Сокровище

В девяностые, особенно в России, очень легко было отличить человека при деньгах и едва сводящего концы с концами. Разница между ними была небо и земля, и это проявлялось во всем: в том, как такие люди говорили, в чем они ходили, как высоко был задран их нос. Отец, по смутным воспоминаниям Ильи, обретаемую их семьей роскошь не мог позволить себе проявлять внешне: все-таки по форме было не положено — не по уставу. Так только, часы, и то скорее из соображений надежности, чем моды. Мама, как он узнал позже, с детства не была окружена ни большими деньгами, ни привычками соответствовать чьим-либо ожиданиям, поэтому она не шиковала, вопреки общей тенденции. В холодной Москве Ирина Розанова любила надевать одну из двух своих шуб — ничто в сравнении с грандиозным гардеробом соседок. На этом любые внешние проявления улучшающейся с каждым годом жизни заканчивались, но женщина выглядела так, будто этого ей было достаточно для счастья. Не дольше первых пятнадцати лет, конечно, как потом стало очевидно, но вряд ли на самом деле проблемы матери были связаны с деньгами или уж тем более с их отсутствием. Если у небольшой семьи полковника и росли запросы с течением времени, это не было сильно заметно. Когда Илья думает об этом периоде жизни, ему кажется, что их общий уровень красивой жизни остался на уровне, может быть, майорского звания отца, вряд ли выше. В какие бы гостиные ни приглашали родителей, мама никогда не выглядела самой богатой: из украшений были только сережки, и то только те, которые отец подарил ей после того, как сделал предложение; обручальное кольцо и нательный крестик с распятием. Зато она целовала детей в макушку каждый раз, когда выходила из квартиры, и Илья до сих помнит, что ее парфюм был очень приятным. В воспоминаниях мама была примерной христианкой: она учила маленьких сыновей тому, что главное богатство, что у них есть и может быть в будущем — семья. Поэтому, наверное, мама ни разу в жизни не дала Леше усомниться в том, что он так же дорог и ценен, как ее кровный сын, даже если соседские женщины называли его «от первого брака». Чем бы это тогда ни было, Илья значения этих слов не знал, а потом, с возрастом, это оказалось неважным. Кичиться телефонами, одеждой или выездным отдыхом — строго, кстати, по территории России, и никак иначе, из-за отцовской работы, — было запрещено. Было запрещено посмеиваться над кем-то, обсуждать чей-то кошелек, внешний вид и грубить. Очевидно, что на деньги, которые у них наконец появились, Розановы не смотрели — тратили, причем не жалея, если решали, что это важно: тренер для Ильи — лучший из лучших, отец даже стоимостью занятий тогда не поинтересовался; коньки — из импортных материалов; нет в России — привезем такие, которые нужны, только подождите; в общем, на благое дело мать с отцом никогда не жалели. Лешина классная руководительница в одной из лучших московских школ предлагает поехать детям на экскурсию в Петербург? «Да, конечно», — сказала тогда мама, размахивая руками, как царевна-лебедь. «Возьмите, пожалуйста, с собой Илюшу, если это возможно», — попросила мама в тот же день. В девяностые, особенно в России, если доплатить сверху определенное количество тысяч рублей, возможно было все, поэтому Илья поехал тогда в Петербург, он помнит. С той поездки со всем классом Леши все и начало наебываться. Алексею тогда было, кажется, пятнадцать или уже успело исполниться шестнадцать: вообще, он старше Ильи всего на четыре года, но это был такой возраст, в котором разница между двенадцатью и шестнадцатью — пропасть, которую невозможно преодолеть. Леша был ужасно раздражен, он практически все время злился из-за того, что ему приходилось следить за младшим братом и вечно брать его с собой, — это Илья тоже помнит. А еще он помнит, что в той поездке в Петербург брат впервые попробовал что-то, название чего никто не говорил вслух. Илья потом годами старался не вспоминать тот свой ужас: Леша в какой-то компании, с незнакомыми ребятами, они делали что-то, чего он раньше не видел. Все именно тогда и наебнулось, точно. Леша взял его с собой, потому что его было не с кем оставить. А потом, когда брат уединился в комнате с какой-то девушкой, которую Илья, впрочем, тоже никогда до этого не видел, к нему подошел друг Алексея. Тогда маленький Розанов еще не знал, что через полчаса ему тоже предложат попробовать, чтобы посмотреть, что с ним будет. «Подростки», — он попытался их оправдать, когда стал задумываться об этом позже. «В любом случае, это была вина Алексея», — он подумал позже. Родители узнали об этом в течение недели после их возвращения домой в Москву. Это был единственный раз в жизни Ильи, когда отец его ударил — Григорий, взрослый мужчина, полковник, не постеснялся и дал крепкую пощечину ребенку, который не смог устоять на ногах. А потом отец ударил Алексея за то же самое, но кулаком, а не ладонью. Спустя годы Илья думает о том, что в тот день их отношения дали трещину: Алексей не простил, а затаил обиду на всю жизнь. Даже несмотря на то, что отец никогда больше не бил никого из них. Все проблемы в их семье, конечно, не начались из-за школьной поездки, но только тогда, все еще будучи ребенком, он это заметил и больше не смог никогда игнорировать. На следующий день, кстати, он узнал, что это Светлана Ветрова, девочка, которая училась с ними в одной школе, сдала их. Когда он спросил у нее, почему она так поступила, Ветрова ответила: «Потому что ты должен заниматься спортом. Леша полный долбоеб, раз втянул тебя в это». Илья решил, что он хочет дружить с ней. Света оказалась отличной девчонкой. Она была веселая, умная, не лезла в карман за словом. Она интересовалась хоккеем. Света вытирала его сопли и гладила по голове, когда мама умерла. Весь пиздец в жизни Ильи начался с того, что он поехал в Петербург. Иногда, в плохие дни, Илье казалось, что он еще не вернулся оттуда. Смерть Ирины ударила по ним всем. Отец, до этого не проявлявший интерес к алкоголю, начал выпивать сначала за ужином по вечерам; потом — после ужина в комнате; потом — вместо ужина в кабинете. Леша снова попал в компанию, где те же парни делали что-то, чего Илья никогда больше не видел, — теперь не обязательно было брать младшего брата с собой, так что это, наверное, было даже к лучшему. Света заходила в их квартиру по утрам: отец уже был на работе, приходивший посреди ночи Алексей спал в своей комнате, а Илья встречал ее либо на кухне, либо в прихожей. Ее отец, дядя Сережа, еще долго разговаривал с отцом и с годами помог ему преодолеть эту боль. Света стала ходить с Ильей на тренировки по хоккею. Сидя на пустых трибунах, она вслушивалась в крик тренера и флиртовала с его сыном Сашей. Потом, спустя несколько лет, Ветрова согласилась на предложение Ильи попробовать отцовский алкоголь. А ещё через полчаса она согласилась заняться сексом. Через год она согласилась позвать к ним Сашу. А потом согласилась оставить их с Ильей вдвоем. Думая об этом, Илья считает, что у него никогда не было друга ближе, чем Светлана. В восемнадцать лет, когда Илью Розанова задрафтовали в НХЛ, он подумал, что это был лучший день в его жизни. Отец снова женился: Полина, мачеха, вроде бы была ничего — она была добра к нему, заботлива и никак не лезла к самому Илье; Алексей устроился на работу, — пусть он и ненавидел младшего, как он стал все чаще говорить, «сводного» брата, Илья был рад за него; Светлана кинулась на шею, когда узнала о том, что Розанов стал новичком этого года. Прошло полгода, и та школьная поездка снова напомнила о себе: спустя месяцы, годы-годы-годы. Илья никогда в жизни больше не прикасался к той дряни, которую ему когда-то дали попробовать. Но Алексей — наоборот. Он продал квартиру, которую отец подарил ему на совершеннолетие. Влез в долги. И, кажется, только и делал, что создавал новые блядские проблемы. Здоровье отца стремительно ухудшилось. Григорию сначала пришлось пережить инсульт, а потом осложнения, на которые повлияло многолетнее употребление алкоголя. Илья пахал, словно ебучая лошадь: играл, выигрывал, становился более коммерчески привлекательным, учил со Светой новый язык, запоминал, как вести себя публично — и так по кругу. Дома, в России, были долги, кредиты, оплата счетов, зарплата сиделке для отца, помощь Алексею. А здесь, за рубежом: матчи, матчи, матчи. Илья Розанов теперь — имя живой легенды мирового хоккея. Он стал ролевой моделью для каждого из интересующихся спортом подростков-россиян. Илья достиг успеха в первые месяцы; он стал настолько хорош, что его выделяли среди игроков-первогодок. Он достиг успеха, но по дороге выгорел так сильно, что, кажется, будто его организм физически разучился вырабатывать дофамин. На первой серьезной игре он увидел его, Шейна Холландера, — парень выглядел так, будто он никогда не сталкивался с трудностями, и это выводило Илью из себя. Розанов был здесь, потому что он пóтом и кровью пролезал в игольное ушко, чтобы его задрафтовали. Он зубами выгрызал себе дорогу в мировой спорт. Ебучий Холландер подошел к нему на улице, чтобы сделать комплимент и пожелать хорошей игры. Что он вообще, блять, о себе возомнил. Сначала ему хотелось увидеть, как Холландер проиграет. Как Илья превзойдет его в хоккее — в том, в чем Розанов хорош, в чем он лучший. Потом ему хотелось увидеть, как Холландер начнет его уважать, скажет ему: «Извини, что я недооценил тебя». Скажет: «Ты ахуенный, Илья». Скажет: «Можно я отсосу тебе, Илья?». А потом ему хотелось увидеть, как он действительно это сделает. У них с Холландером все начало закручиваться как-то быстро, стихийно: Розанову некогда было искать себе партнера для ебли — график был не очень удобный. Илья не видел отпуска уже несколько лет: его задача половину от календарного года состояла в том, чтобы быть лучшим хоккеистом своего поколения, а вторую половину — разгребать дерьмо за своей семьей: оплачивать и это, и то, и ещё что-то, а потом ещё что-то другое; заниматься документами, доверенностями, с помощью нотариуса разбираться в делах отца, который становится все хуже и хуже. В такие дни Илья вспоминал о том, как мама говорила, что главная его ценность — семья. В тот же день отца не стало. Чаще всего он писал Холландеру, чтобы расслабиться. Отвлечься. Когда канадец его, видимо, потерял, он отправил сообщение. Джейн: С тобой все в порядке? Лили: да я дома Джейн: В Бостоне? Лили: в москве Илье, наверное, нужно было поговорить с кем-то, но он не умел: он не делал этого годами, поэтому он настоял на том, что им нужно заняться сексом. В этом он хотя бы хорош. Ещё только этого грустного канадского лица ему не хватало ко всему прочему дерьму, точно. Рано или поздно это произошло бы, но Илья все равно удивился: деньги заканчивались. Пиздец. С этим нужно было, наверное, что-то делать, решать, может быть, обратиться за помощью к Светлане, но Илья впервые почувствовал такую оглушающую растерянность: впервые в жизни у Розанова не стало денег. Это было странное чувство — никогда ещё у Ильи не было нужды ни в чем. Ощущать себя беднее, чем когда бы то ни было, тем более учитывая, что он работал на износ годы, было удивительным опытом. Он оставил квартиру племяннице и впервые в жизни почувствовал себя свободным. Ему было больно, плохо, эта мысль его ломала, он впервые потерял все, включая свое самое главное сокровище, которое мать настаивала хранить с детства. У Ильи Розанова, наверное, во всем мире осталась только Светлана Ветрова. Нет. Не только. Ещё был Холландер. Холландер был в чем-то похож на мать. Если подумать, Шейн Холландер был во многом похож на нее. Он был гораздо богаче, чем семья Розановых когда-либо была, но, как мама, не выносил этого напоказ. Он всегда старался быть хорошим человеком: жалеть каждого засранца, поступать правильно, не грубить, не хамить, не провоцировать скандалы или ссоры. И в этом, и в этом, и… хоть пальцы загибай, честное слово. Илья подумал, что Шейн очень понравился бы маме. Таким мудреным путем Розанов пришел к мысли, что Шейн и ему вообще-то нравится. По-настоящему. Это больше не просто ебка. Лили: я позвоню? Джейн: Да И Илья позвонил. А потом признался, что любит Шейна Холландера. И любил, наверное, годами, просто не давал себе этого осознать. Приняв решение покинуть Россию, Илья подумал, что ему, наверное, нужно как-то поухаживать за Шейном. Наверное. Блять, сложно решиться на это так сразу, но, наверное, нужно. Илья, наверное, хотел бы. — Что? — Шейн улыбается, когда они горячие, голые и потные лежат на кровати. Илья пожимает плечами. — Хочешь поехать куда-нибудь? — Типа на свидание? — Да, типа на свидание.