Динозаврик

      Жизнь в коробке была замечательной. Наверное. Я не чувствовал страха. Не за себя, конечно. Чего мне бояться? Просто даже я могу что-то чувствовать. Это не мои эмоции, отнюдь нет. Но то, что летает вокруг, пропитывает мое тело, как цветная вода пропитывает губку в ванной. Когда я был в коробке, все было относительно спокойно. Вокруг если что-то и летало, то эмоции были слабые, и все-таки это был… Что это было? Любопытство, интерес, наверное. Иногда радость. Редко — слабое разочарование. А потом мою родную коробку взяли и куда-то понесли.              Меня принесли в сине-блевотную атмосферу слабой напряженной радости. Сейчас я даже скажу, это было так называемое затишье перед бурей. Но радость была. Я ее точно чувствовал. Особенно, когда меня начали вынимать из коробки. Радость прям вспыхивала. Я не то что чувствовать телом это мог, своими нарисованными глазами-точечками я видел искреннюю радость на лице девочки, доставшей меня из коробки. В помещении было не очень светло и воняло сигаретами. Меня держали маленькие руки, а рядом нависали две большие фигуры. От одной веяло чем-то вроде сочувствия. Кажется, она меня сюда и принесла. Вторая же была полна подавляемого раздражения. К кому? Я тогда не мог понять. Сейчас я думаю, что ко всем и ни к кому одновременно. Эта фигура ненавидела себя, видимо, за то, что не справляется с этой жизнью на должном уровне, за то, как она выглядит, хотя ведь это не мы решаем, какими мы получаемся на свет, я б может предпочел бы быть куклой, а не четвероногим чем-то, но это не повод же ненавидеть… Ладно, я отвлекся. Она раздражалась на девочку, хотя та ничего не сделала, лишь родилась и вела себя не идеально. Большая фигура ненавидела толстяка, сидящего постоянно на диване. Он ее в целом тоже. Но девочка, тем не менее их почему-то любила. И радовалась мне. Я ей сумел понравиться. Хотя, наверное, это было не сложно.       В тот вечер девочка почти не выпускала меня из рук. И каждую секунду я чувствовал исходящую от нее ярко-голубую радость, заглушающую собой даже постоянное рыжее пятно страха, теплившееся в ее животе и горле. Это было хорошо. Очень. Наверное, я таким был задуман, чтобы пропитывающий меня восторг делал и меня самого счастливым. Что ж. Буду считать, что так и есть. В любом случае, я бы не смог это никак поменять. Мне и не надо. Так. Я опять отвлекся на свои глупые мысли. Девочка весь вечер держала меня при себе, даже хотела взять меня с собой в постель, но большая фигура выпустила на девочку поток раздражения, так что я остался стоять всю ночь на полке.       Девочка засыпала очень долго, часто ворочаясь в своей кровати. Иногда поглядывала на меня, как будто бы я мог куда-то с полки деться. В какой-то момент в комнату заглянула большая фигура, но ничего не сказала. Впрочем, девочка все равно очень испугалась и много минут лежала без движения, свернувшись в клубочек. Я даже слышал с каким стуком колотится ее сердце. Весь воздух наполнился едким оранжевым ужасом. Но еще через время большая фигура ушла, а девочка заснула, и дом наконец наполнился относительным спокойствием. Это было так хорошо. Так тихо.       Рано утром я почувствовал, как дом покинуло облако усталости. Это ушел на свою работу толстяк. Через пол часа проснулась большая фигура, и воздух опять стал черным от раздражения и снова этой непонятной мне ненависти ко всему вокруг. Примерно в это же время с постели вся в рыжеватой тревоге вскочила девочка. Побросав какие-то книжки в большую цветастую сумку с нарисованными зверьми, она немного подумала и засунула меня туда же. В этот момент от ее рук исходило слабое, но тем не менее приятное голубоватое сияние. Я остался лежать в ее школьном рюкзаке, а девочка убежала в другую комнату. Стены и сумка (из чего бы она там ни была сделана) приглушали слова, да и не то что бы я их умел понимать, но голоса были напрягающие — видимо, по мнению большой фигуры, девочка опять сделала что-то не так, как полагается. Или сказала что-то не к месту. Или просто не так посмотрела или вздохнула. А может быть даже вообще ничего такого не сделала, но большую фигуру все равно что-то не устроило. Большая фигура она такая — чуть что, взрывается потоком негатива. Я понял это далеко не сразу, поначалу пытаясь найти осмысленную причину ее действий и настроений, но большая фигура… просто очень несчастна. И ей, наверное, в какую-то извращенную радость приносить несчастье всем окружающим, особенно тем, кто, по ее мнению, делает ее собственную жизнь только хуже. А девочка к тому же не могла никак большой фигуре возразить и дать отпор. У меня нет человеческого сознания, но даже через преграды я чувствовал давящую серо-алую боль и трясущийся, дребезжащий страх исходящие от малой. То были не самые сильные эмоции, но даже так я сам ощущал себя просто ужасно.       И то был только первый день в том доме.       Поев, девочка отправилась на учебу. На улице и в самой школе, честно, была такая каша чувств, цветов, звуков и ощущений, что я запутался. Будь у меня нормальное, не-пластиковое тело, меня бы замутило, но такового, к счастью или к сожалению, у меня нет. Девочка меня несколько раз доставала и показывала каким-то новым фигурам, которые я не запомнил. Все было таким светлым и ярким, как пастельные и обычные мелки. Пока я лежал в сумке вокруг, в основном, преобладал интерес, перемешанный с непониманием, слабой тревогой, скукой и гордостью. В периоды же, которые я проводил снаружи, все было заполнено неким облегчением, задором, веселостью… И девочка была пусть не прям счастлива, но чувствовала себя однозначно хорошо. Лучше, чем у нее дома, по крайней мере. Я бы очень хотел, чтобы девочка осталась в школе навсегда и ей не надо было возвращаться в ту ужасную квартиру, где всем так плохо, но, к несчастью, это по законам этого странного людского мира, это невозможно, ведь все хорошее когда-нибудь заканчивается.       То, что мы вернулись домой, я понял по гнетущей атмосфере злости. У большой фигуры явно не задался день. Девочка, видимо, тоже это почувствовала, даже не обладая таким телом, как у меня, и изо всех сил попыталась превратиться в мышь. Я не обладаю хорошим слухом, так что насколько тихо она кралась, но даже эмоции малой как будто бы приглушились, оставив лишь тоненькую охровую пленку страха. Кажется, пронесло. Как только прикрылась дверь небольшой комнаты, где я провел ночь, из девочки с глубоким вздохом вытекло густое сиреневое облако облегчения. Через минут пять, немного дрожащие пальцы достали меня из сумки и поставили на белый стол с несколькими стопками тетрадей и книг. Девочка сложила руки на столе, а на них положила голову, пытаясь заглянуть в мои глаза-точечки своими глубокими голубыми впадинами, такого же цвета, как чистая тихая радость. Только излучали они не радость, а легкую грусть, смешанную со смутной тревогой и тоской. Девочка протянула ко мне едва заметно дрожащую руку и погладила меня по спине и костным пластинам.       Тяжело вздохнув, она все же оторвалась от поверхности стола, склонилась вниз, видимо, к сумке, достала пару книжек и начала что-то в них писать. Для меня это были какие-то закорючки, но, наверное, для нее это имело какое-то значение. Периодически, малая оборачивалась на заднюю стену, где висели розоватые часы с нарисованными феечками. Таких же, только игрушечных я видел, когда становился ем, кто я есть. Через примерно минут сорок, она закончила с первой книжкой и достала вторую. Еще через пол часа девочка отложила все бумажки и снова прилегла головой на стол, опять смотря на меня. Что-то начала говорить. Тихо-тихо. Я не знаю, как разбирать человеческий язык, но от этого разговора со мной, монолога даже, ей с каждой фразой становилось чуть-чуть легче. Не знаю что и о чем это все было, но это и не важно. Да, не важно.       А потом она очень сильно вздрогнула. Чуть позже до меня донесся звук такой… металлический, скрипучий. Гремящий немного. То были ключи, поворачивающиеся в замочной скважине входной двери. Домой вернулся толстяк. Судя по реакции девочки, это предвещало что-то очень и очень плохое. И, думаю, такое еще до моего появление случалось если не постоянно, то весьма часто. Слишком часто, такое вообще не должно происходить. Ни с кем. Особенно с моей девочкой. Я не могу сказать, что я сам что-то способен выбирать и чувствовать, но я же чувствую все то, что переживает девочка. Это плохо. Это плохое место, плохая жизнь, и ее никто не заслуживает жить.       Вернулся толстяк. В дом вместе с ним ввалилась лавина смертельной усталости и еле сдерживаемого негатива, в тысячи раз большей, чем была утром. Этот гигантский оползень придавил меня, практически задушил, но его буквально через пару минут заглушил резкий практически огненный всплеск страха, напоминающий длинный острый меч, прорезающий все мое существо и пространство вокруг. Исходил он прям из сердца девочки. В этот же момент я смог расслышать крики, доносящиеся из других комнат. Злоба, разгоряченная обида, гниющая боль и по большей части все-таки ненависть, расходилась волнами с каждым громким звуком. Девочка, пытаясь будто бы даже не существовать, придвинула стул к двери, несмотря на очевидный факт бесполезности этого действия. Затем, почти со скоростью молнии, выключила свет в своей комнате, схватила со стола меня и, в обнимку со мной, бросилась на свою кровать, накрывшись с головой одеялом. Страх и горечь. В основном все же страх. Все вокруг заполнилось ярко-оранжевой пульсирующей пеленой, вторящей быстрым ударам сердца девочки. По этой ослепляющей рыжине ползали черные змейки ненависти. Они были пока еще небольшими, тихими и практически не вредили всему основному. Но, если задуматься, у большой фигуры когда-то тоже все начиналось с этого. Страх. Страх. Оцепенение. Практически первобытный ужас. Оно было везде, и даже если бы я мог, укрыться от этого было решительно невозможно.       Послышался грохот разбивающегося стекла или керамики. Должно быть, либо толстяк, либо большая фигура, а может они оба, начали бить посуду. При каждом звуке и каждом крике девочка всем телом вздрагивала и сжималась еще сильнее. Если вообще можно сравнить то, что испытывал я с какими-то материальными ощущениями, то это, наверное, было похоже на то, как гидравлический пресс сдавливает все то, что положат под его поршни. Или не поршни. Я не помню как это называется, но я надеюсь, что никогда там не окажусь. Хотя… если я не могу выбирать свою судьбу, то имеет ли она вообще хоть какое-то значение? Ладно. Это все философия, чтоб отвлечься хоть как-то от всего того страха, который испускала девочка.       Посуда за стенкой продолжала биться, а эти… взрослые продолжали друг на друга кричать. Кажется, мотивы и лексикон у них повторялся, и не раз, но я не эксперт. Но что я точно могу сказать, прям как эксперт (ха ха), так это то, что большая фигура искренне ненавидела толстяка, а вечная усталость последнего выливалась в раздражение, переходящее в ярость и даже бешенство на большую фигуру. Ни у первого, ни, наверное, у второго чувства никаких объективных причин не было. По крайней мере я их не видел даже в упор. А ведь от этих двоих появилась девочка… Я не сильно много знаю о людском создании себе подобных, но это же вроде как процесс взаимно добровольный… Так ведь? Правда? Но тогда зачем сходиться с человеком, которого ты так ненавидишь, а тем более зачем от этого дурацкого союза создавать еще одну жизнь. Люди, ну вот… зачем? Вы же можете в любой момент уйти. У вас есть своя воля, интересы. Вы можете разговаривать, в конце-то концов! Это так ужасно. Если бы у меня было хоть что-то, я бы все отдал ради того, что бы оказаться вновь на моей родной полке в магазине, и никогда не знать этот ужасный дом, полной страха и кипящей ненависти. Но, с другой стороны я приношу хоть немного радости девочке, а это важно, ведь если не я, то кто? Конечно, к сожалению, я не смогу уберечь ее от той разрушительной ненависти, что постепенно проникает и в нее, но, возможно, она сможет найти во мне хоть что-то или даже кого-то, кто не будет являться объектом для этого ужасного черного чувства. По крайней мере, я бы очень этого хотел.       Я не знаю сколько времени прошло, но крики все не умолкали. Девочка начала тихо, очень тихо плакать. Страх не переставал пульсировать, но сквозь него начали прорезаться всполохи ноющей кислотного цвета боли. Это было даже хуже чем оранжевая пелена с трещинками ненависти на ней. И у этой несчастной малютки не было и нет никого кроме меня. А я… Я просто кусочек покрашенного пластика. Я мог лишь… Да ничего я не мог и не могу. Это было ужасно. Ужасно страшно. Страшно ужасно. Ужасающе. Устрашающе плохо. И ведь это даже не мои собственные эмоции. Черт, я даже не уверен мои ли это мысли.       Крики перешли от былых непрекращаемых оскорблений и дребезга предметов кухонной утвари, к истошным воплям боли. Это чувствовалось неправильно. Это было жутко. В этих криках было столько боли, причем даже не внутренней, как у моей девочки, а настоящей физической. Что там… Мне было даже страшно представить. Причем вопила большая фигура. Что там творил толстяк? Кто его довел? Плач девочки стал сильнее, хоть и не громче. Я не мог бы и представить, что могло бы твориться у нее в голове в тот момент. Быть может, я бы не хотел это знать. Никто бы не хотел.       Послышались шаги. Они явно направлялись к двери в комнату девочки. Вместе с ними приближалась тяжелая аура эмоций толстяка. Судя по звукам, весте с грохотом открываемой двери, в сторону с не меньшим шумом отлетел стул. Щелкнул выключатель. Толстяк подошел к кровати и резким движением сдернул с меня и девочки одеяло. Девочку била крупная дрожь. Не слушая ее лепетаний, толстяк схватил ее, плачущую и что-то лепечущую, с кровати и за руку потянул в другую комнату, сопровождая это какими-то злостными и резкими словами, наверное, о большой фигуре. Девочка волей-неволей пошла за ним, но все еще сжимала меня в свободной руке. Ноги у нее заплетались и не слушались, но толстяка это не сильно волновало.       В большой, наполненной светом, осколками битой посуды, болью и ненавистью комнате, полусидя на полу ожидала большая фигура. На ней я смог различить следы ударов и, кажется, даже кровь. От этой женщины исходили неровные волны боли и ненависти. Все казалось таким странно большим и расплывчатым. Помутненным даже. Будь это все картиной, это могло бы быть шедевром современного искусства, но только это были эмоции, и эмоции страшные. И я их, к сожалению, чувствовал всем своим маленьким тельцем. Даже пребывая в таком ужасном виде и состоянии, большая фигура продолжала что-то злое кричать, хотя уже больше хрипеть, севшим голосом. Причем теперь едкие слова направлялись и в сторону девочки. Та просто продолжала плакать.       Холостяк же терпеть продолжения криков по отношению к себе не стал. Поначалу он просто отвечал такой же бранью, но буквально через минуту или две выпустил руку девочки и двинулся в угрожающей позиции к большой фигуре, у которой я только тогда заметил сжимаемый в руке длинный поблескивающий и кажется острый нож.       Все происходило так быстро…       Толстяк двинулся к сидящей на полу женщине. Та с оглушающим своей ненавистью воплем бросилась на приближающегося мужчину. Тот закричал. Девочка в тот же момент разрыдалась в голос и бросилась бежать обратно в свою комнату. Мир на секунду заполнился чем-то красным, но я не понял были ли это такие эмоции или то была кровь. Не хочу знать. Последнее, что я успел заметить — толстяк и большая фигура катались по полу, снося мебель, крича, причем уже даже не слова, и причиняли друг другу много-много боли. Дверь в комнату захлопнулась. Девочка сползла на пол, прислонившись к ней спиной и уткнувшись лицом себе в коленки. Она ревела. Честно и горестно. Вопли не смолкали и, что было еще хуже, сопровождались звуками ударов.       Я упал на холодный деревянный паркет рядом с моей девочкой, и остался там лежать, ощущая эмоции, летавшие вокруг. Я чувствовал все то же, что и раньше, но только увеличенное в сотни, в тысячи, десятки тысяч, миллионы раз. Если бы я мог умереть, думаю, я бы тогда и закончился, под всем этим весом и ужасом. Правда самым ужасным и даже отвратительно невыносимым было видеть, как в девочке, в моей маленькой девочке распускаются громадные цветы отвращения к миру, к толстяку и большой фигуре, и, к сожалению, к самой себе, за то, что она не могла просто остановить это все и сделать так, что б наступил мир и покой. Она не должна была так о себе думать. Никто не должен был и никогда не должен. Если поразмышлять, то и толстяк с большой фигурой наверняка не родились такими, и когда-то определенно они тоже были детьми — добрыми и открытыми миру. Все, наверное, были. Но все равно, они стали такими, какими стали. Что же было в детстве у них, раз они делают такое с моей девочкой теперь? Они же могли остаться красивыми и радостными… Определенно могли бы. Но так или иначе, малая сидела и плакала, вдавившись в дверь своей комнатушки. А где-то там кричали ее родители.       Через какое-то время я перестал слышать голос толстяка. А еще через время затихла и большая фигура. Девочка тоже замолчала, но больше от страха, чем от облегчения. Она так и не сдвинулась с места, почти даже не изменив позу, в которой сидела. Наступил тот бесконечный момент, когда я слышал лишь тиканье часов на стене и сбивчивое дыхание малой. Через примерно минут десять послышались глухие звуки от входной двери и наверное большая фигура ее открыла. Раздались грубые незнакомые мне голоса, большая фигура им что-то в истеричном тоне отвечала. Девочка подтянула меня к своей хрупкой груди и крепко обняла, попытавшись еще сильнее влиться в старую деревянную дверь. Через минуту-другую кто-то подошел близко к комнате и постучал. Девочка, чуть скуля отползла вглубь комнаты и что-то пролепетала. В ней все еще пульсировал довольно сильный страх, но где-то внутри ее существа загорелся теплый огонек надежды на что-то лучшее. Отворилась дверь. Высокий мужчина присел на корточки и с долей тревоги попытался заговорить с девочкой. Та ничего не понимала, вероятно, осознанно блокируя свое сознание от всего вокруг, потому что это все вокруг внушало ей только страх и боль.       Все было очень невнятно.       После скольки-то попыток разговорить девочку, высокий мужчина поднял ее на руки, и прикрыв малой глаза, пронес ее куда-то вне этой ужасной квартиры. Я был зажат между их телами и тоже ничего не видел, но там явно не было ничего хорошего, ведь даже этот странный высокий человек содрогнулся, пока выходил.       Сознание и эмоции девочки все затуманились, и мои ощущения, видимо по этой причине, расплылись тоже. Я почти ничего не видел, не чувствовал ничьих эмоций. Я ощущал четко лишь мою девочку, всю ее смутную дребезжащую тревогу, давящую серо-рыжую пленку страха и затмевающую абсолютно все вокруг нерешительность и неосознанность. Девочка еле ела и едва ходила, почти не двигалась, при любой возможности сжимаясь в комочек и прижимая меня к ее груди.       С ней пытаются говорить, но пока безуспешно. Надеюсь, они ей помогут, потому что я это сделать не в силах.