Ворон

Сквозь призму кафельных могилок и женских чрев, хранящих буйственный огонь, под толщей костной пены, плывя в кроваво-чёрную низину, обвитый сладкой слепотой, летит понурый и гадливый корабль совести большой. Крушатся мачты, штурвал горит офитовым огнём; раболепные термиты проклинают божий мирострой. И в каюте той сидит старик с глазами цвета жёлтого топаза; в обрубках рук его лежит сапфир, покрытый золотом Мидаса. Целуя его кожу холодным металлическим упрёком, он дышит в душу, полную экстаза. Сияние влечёт и дробит кости гордости в труху, а в строгой форме и углах скрывает чувственность свою. Обвивая палец полюбовно, он отражает старца лик, что зреет в горизонт, где степи, горы, храмы, сердолик. Синий ворон прилетел в каюту тёмную, густую; сладкий смрад и свет огня смешает чувства птичьи с человеком. Чернильный пёс виднеется в углу, и с каждым разом от свечи его покров становится белее. А птичья сущность близится к земле, к желанью мудрости Мардука: впитаться, слиться и припасть, побыть красивым оберегом. Но остов жертвенный, горящий, старца хочет прыгнуть вверх, чтоб от каюты оторваться, стать, как юный ворон, в полночи слепей. От старца — в юные полёты, от юной жизни — к комнате густой, от тьмы — ко свету, от света — к тьме… и так плывёт корабль совести большой. И цель была всегда едина: доплыть до острова мечты, где жизни нет, а смерть смешна, где храмы россыпью лежат, где листья покрывают цифры, а костры сжигают всякий смысл бытия, где люди есть, но нету помысла людского, где ходит бог, но нет его следа